базелевс.

Братан завтра в 21 в изиче працтал фрактал выступают

В память о поэте я нарисовал трафорет полностью скопированный с обложки книги Даниила Хармса. Данный трафарет я собирался разместить на противоположной стороне улицы, напротив памятника. Данное действие не имеет никаких призывов, а сделано в память о поэте которого стали забывать. Когда я начал приклеевать данный трофорет меня задержал сотрудник полиции и доставил в 78 о/п для разбирательств.» Снизу подпись: «С моих слов записано верно, мною прочитано». В целом, конечно, всё так. Но в моём написании правильно будет:

СТЕНОЧКА Прошедшей зимой нас с подругой забрали в отделение с этой стены. Меня — в намерении вандализма-хулиганства, а Сашу взяли за компанию. Я успел только приклеить малярным скотчем трафарет с обложкой книги Хармса, даже краску не успел достать. А Саша рядом стояла. И, знаете ли, хорошо, что забрали в подготовительной стадии, а не в процессе. Хотя не ясно, что обиднее. — Юридически, это бумажка с вырезанными буквами и линиями. Плакат. — Это трафарет. — Технически, да. Но в действительности это не он, — отмахивался я. — И ущерба я никакого не нанёс. Вот, — я сорвал трафарет, — ничего и нет. — Открывай рюкзак. Что у тебя там? — Краска, — честно ответил я, не желая в зимнюю ночь посреди улицы перебирать весь свой хлам. — Сейчас приедет экипаж, подождите. — Чего ради? Я же не сделал ничего. Девушку-то отпустите. — А она — за компанию. Полтора часа приколов в зале ожидания полицейской приёмной спустя, со мною провёл беседу человек, служащий отделу. Начал он с таких слов: «Я это квалифицирую как одиночный пикет». Я сначала засмеялся. А потом вдруг перестал. — Позвольте, а какой интерес я, со своим трафаретом, могу представлять вашему отделу? — Ну, вы же пришли туда с каким-то утверждением. Поставили (sic!) бы свой плакат, встали там и что делали? — Не собирался я там стоять, — я даже нервно возмутился в улыбке. Прикиньте — это всё равно что встать у флопа в переулке и чего-то ждать. Чего тут дождёшься? Патрульных? Сломанного носа? Ещё и в полночь буднего дня, зимой, в пандемию. С утверждением. — Ваши коллеги появились, когда я приклеивал на малярный скотч трафарет с обложкой книги Хармса, — из рюкзака я достал это самое издание — посчитал, что взять его собой будет правильно. — Я ничего и не сделал. Напротив висит портрет этого поэта, он жил в том доме. Вы знаете же Хармса? — Не знаю, — дядя взял в руки книгу и принялся рассматривать её. — Это ленинградский поэт, вы что. ОБЭРИУ, заумь? Хлебников, «Елизавета Бам»? — он покачал в ответ головой. — Что писал? — Абсурдист. Детские стихотворения, в том числе. Детей он не любил, но по иронии только эти стихотворения ему приносили деньги, но это все знают. — Футурист? — Да, вроде того. — Когда жил? — Родился в 1905, — отчеканил я, — умер в 1943. Можно сказать, убит. Сейчас, пересказывая всё это, мне становится ясно, что отдел привлекло слово «плакат». Я его употребил, чтобы не говорить «трафарет». Чтобы сделать вид, что краску наносить на фасад я не собирался. Есть же разница — «бумажка с дырками на малярном скотче» и «трафарет»? — Ваши политические взгляды? — По образованию я журналист, меня там учили быть сторонним наблюдателем. Ни к каким политическим партиям симпатий не питаю. Так что в этом вопросе я — идиот. А если вас интересует Хармс, то могу процитировать что-нибудь. Пару строк я зачитал, но даже не помню, каких. Ему хватило. Скорее всего это были "Летят по небу шарики". Объяснительную с моих слов он писал не меньше 45 минут. Где-то на середине листа я ему предложил уже сам написать. Отказался. Напишет предложение, сидит. Напишет ещё три слова. Сидит. Задаст вопрос. Посидит. Ещё три слова. Подумает. Переспросит. Закончит предложение. Я прочитал вслух, время от времени уточняя значение той или иной графемы и сделал несколько замечаний, в сущности не меняющих сути дела. Цитирую с точностью до пробела: «На учете у нарколога и психиатра не состаю. По профессии я журналист. Увлекаюсь искуством в том числе поэзией. Одним из моих кумиров являеться поэт Даниил Хармс 1905-1943. Направление его поэзии Футуризм. Даниил Хармс при жизни проживал по адресу: г. СПб ул. Маяковского дом 13. На доме имеется вывеска с портретом и подписью поэта. В моей колекции имеется сборник стихов Даниила Хармса издательства «Советский писатель» Литейный пр. 36 от 1991 года.

Три года назад своё тестовое задание в Собаку.ру я озаглавил «Тестовый в Собаку» и был страшно доволен собою. Работать меня туда не взяли.

Баффнутый по самый пояс флигель на ул. Восстания, 27 уже как-то слишком долго стоял чистым, поэтому у меня назрел вопрос — к райтерам, коммунальщикам и простым гражданам. Ответ последовал незамедлительно — дважды получил от райтеров «можно». Молчание коммунальщиков мы приняли за согласие. Или хотя бы попущение. Несколько дней спустя шёл мимо с компанией друзей, собираясь слегка чиркнуть тэжкой внизу мимо проходя. Заранее достал банку, спрятал между рюкзаком и спиной, чтобы дёрнуть её, как ствол из кобуры. Уже у фасада, прицелившись взглядом и вытащив банку лёгким движением, один раз встряхнул ею и вдруг заметил, как стрельнул глазами проходящий мужчина. Я, не останавливаясь, сложил банку обратно, прошёл метров пять и обернулся — чтобы увидеть, как этот мужчина оборачивается на меня. На мой немой вопрос «можно?» гражданин ответствовал молча — «только попробуй». Хуже уже не будет, дядя. Потому что на этой стене я уже нарисовал. Какой-то мета прикол, судя по всему

Баффнутый по самый пояс флигель на ул. Восстания, 27 уже как-то слишком долго стоял чистым, поэтому у меня назрел вопрос — к райтерам, коммунальщикам и простым гражданам. Ответ последовал незамедлительно — дважды получил от райтеров «можно». Молчание коммунальщиков мы приняли за согласие. Или хотя бы попущение. Несколько дней спустя шёл мимо с компанией друзей, собираясь слегка чиркнуть тэжкой внизу мимо проходя. Заранее достал банку, спрятал между рюкзаком и спиной, чтобы дёрнуть её, как ствол из кобуры. Уже у фасада, прицелившись взглядом и вытащив банку лёгким движением, один раз встряхнул ею и вдруг заметил, как стрельнул глазами проходящий мужчина. Я, не останавливаясь, сложил банку обратно, прошёл метров пять и обернулся — чтобы увидеть, как этот мужчина оборачивается на меня. На мой немой вопрос «можно?» гражданин ответствовал молча — «только попробуй». Хуже уже не будет, дядя. Потому что на этой стене я уже нарисовал.

Белинского читать тяжело. Читать Белинского — это спорт. Как тяжёлая атлетика или спортивная сауна. С первым надрывом вводит в обморочное состояние хилого читателя. Поэтому Белинского читают иногда со смоченным нашатырём кусочком марли под носом. Стилёк письма у него говорлив, да к современному моменту толковитость его с многоречивостью обрюзгли и теперь не приятнее бурчания паршивого старика, посапывающего в перерывах между перечитываньем своих же старых материалов и строительством шестидесятой страницы полемики о достоинствах вонючего рыболова перед гаденькой пьесой второкурсницы филологического. Может, поэтому мне никак не уснуть было. Неистовый Виссарион так любил писать статьи критические, что по объёму мог в несколько раз превзойти критикуемое произведение — и, поди, заканчивал работу над любым материалом только потому, что неугомонная его графомания тянула к следующему выпуску литературного кабака «Упрёк и осуждение». Это у Довлатова был Ундервуд, у меня Pages, а Белинский от руки писал. Говорят, мышцы его кисти дёргались после смерти ещё трое суток. Вы пробегитесь глазками по одному из первых его трудов в «Отечественных записках», про Грибоедовское «Горе от ума». Конечно, дядьке в деле критики не у кого было спрашиваться, и в эстетическом чутье его никто не сумневается — но это ж невозможно читать. Про Виссариона Григорьевича я вспомнил не просто так — собираюсь произвести художественное произведение. А Белинский тут мелькает как фея художественной критики — впалая грудью и отощалая. Белинский чахоточный был, угу. Кашлял постоянно — об чём можно догадаться по нередким повторениям недавних мыслей, как бы возвращающих его к сознанию и письму после надрывного приступа кашля. А иногда, откашлявшись, он не вспоминал, к чему вёл мысль, и начинал писать уже следующую. Почти в каждом материале, только отошедши от румянца, вызванного перхотой, начинал своё любимое — какая критика в России?! в России и литературы-то нет! Запомните этот приём — рабочий. Соображаешь, скажем, о терапиях, к психологиям применимых, их пороках и достоинствах, а потом как топором по темечку читателя — да чего нам психологиями заниматься?! в России же людей нет! Или, представьте, про Белинского готовите текст. Биографию его пересказываете, чахотку и цитаты избранные приводите. И как будто психанувши — да какой Белинский! не жил он вовсе! кашлял — вот и все его дела!! Большой чести стоило быть обкашлянным Белинским. Он когда уже совсем дядькой стал, ему младенцев и немощных подставляли к кашлянию — чтобы те в жизни сложились покрепче. Виссариона Григорьевича на квартирники, кстати, неохотно приглашали — кашлял не в лад пианину. Раскраснеется весь и с такой хищностью воздух глотает, будто кулак сейчас затянет в лёгкие. Ему музыканты ласково и с тревогой: «Виссарион Григорьевич… водички-с, может?». А он головой мотает и кистью от себя машет — даёт понять, что это в порядке дел, и просит не прерываться. Молодые дамы бледнели и отворачивались, скорчив гримасу, а те, что привыкши были — глаза закатывали и скучающе ногой болтали. P.S.: Белинский, может, и злоумышленник по отношению к читательскому самочувствию, но точно не опасный.

Влезать на Эрмитаж со своею тэгой — мещанство. Захват сознания следует производить изнутри. Вот, например, Петя ИЗО полтора года назад свою тэгу в Главный Штаб принёс на холсте, под рамой. Причём, в хищной манере — приближаясь наступательно, как бы предупреждая музей рисунком на крыше через Мойку: «я к вам иду». Если делать это снаружи, то важно понимать — либо малюсеньким трафаретом, созвучным трёхсотлетней архитектонике и барочной истории; либо из шланга огнетушителя, нагло утверждая 5 букв на внешней стене спален императрицы (только зачем!). Часто задаю райтерам вопрос: Какое самое крутое место, где бы ты хотел тэгануть? Отвечали примерно одинаковое: Кремль, президентская жопа. Места, где тэгануть без последствий нельзя. И это всё правильные ответы, романтизированные, недосягаемые. С тех, кто тэганул на Эрмитаже взыскали половину миллиона рублей. Взял ипотеку, купил штраф. Тэга же Пети ИЗО, пролежав три месяца в хранилище Эрмитажа, теперь находится в музее-квартире Довлатова. Вот вам весь урок. Нарисовать можно где угодно. Но не всё, что вздумается. Художника от хулигана отличает муза. Я бы хотел тэгануть в сознании, Свелезаб

Менгиры Красносельского района в ночном дозоре ИА Базиллион

Больно довольный сижу, давайте исправим это и поговорим. Стоит поговорить порою — довольство тут же слащавою походкой ступает прочь. Посмотрим, к чему приведёт нас сегодняшний пассаж. Поговорим о том, что занимает меня ежедневно — с пробуждения до сна. О том, что я смотрел на улицах сейчас, вчера, спотах. Санкт-Петербург, конечно — не Москва. Столичный суетный ритм закаляет — бесспорно, да. Держит в напряжении игрою в бафф. Пушкин выёбывался как-то на балу, что за целый тейп свой только одно слово на «ф» использовал, сопровождая это какими-то расистскими домыслами об этническом происхождении этой буквы. Да и то — не какое-нибудь «фрак», а слово «флот». Ко фраку из синонимов можно разве что «костюм». А ко флоту — как минимум, «армада». Пушкин просто не хотел заёбывать себя переделываньем строк. Меня, с Пушкиным похожим не только кучерявостью в некоторых местах, но и переживанием ощущения ненависти по отношению к фонетике буквы «ф», бесит слово «бафф». И бесит слово «штраф». Меня не бесит, к слову, «флоп», я равнодушен и ко звучанию «фашизма», меня не трогает ваш «флот». А «флирт» — тем болье не ебёт. Меня ебёт совсем другое. Когда — ебёт меня — флопы нам баффить перестанут? В Москве про бафф я слышал присказку в notfound. Про Голана, Серёгу. Он только закончил руффтоп из своих фирменных Г, О, Л, А и Н, спустился и перешёл дорогу, чтобы сфотографировать кусок... а первую букву уже баффнули! Звучит фантасмагорично, но я готов поверить. В Москве — запросто. Серёга Голан как-то гастролировал, мне кажется, к нам, в Питер. Оставил здоровый кусок на крыше, у Московской, напротив сада у метро. Прям на пороге, едва с аэропорта доехал. Или наоборот, быть может,— сливал банки, прежде чем улететь. Кусок висел, наверно, пару недель. Питерский коммунальщик не сразу захотел заёбываться баффом. У меня есть тэга на Восстания, у вокзала. Первая тэга, которую видят приезжие, — та самая. У меня есть спот, чуть справа, на углу Гончарной и Невского. Помещение под аренду уже больше года не сдаётся. Я тут тэгаю уже дважды — первый раз давно, в сентябре. Я всё ходил зимой и осенью, всё ныл: «какая нищая тэга». Мало того что пьяная, так ещё и стрёмная. Не подобает встречать гостей автографом такого вида. Чуть помыли витрины весной — я нарисовал опять, всё там же. Проходил сегодня мимо — на месте. Теперь не фыркаю, пойдёт. Причёсан.

— Шукальский, это только ваше мнение, — Зрячин сложил руки на затылок, расставив локти. — А поляки макароны с повидлом едят. Пристрастия обсуждать не хочется, давайте к делу перейдём. Рассказывайте, Шукальский, — Зрячин сложил руки в подмышки, вытер плечом слезу под раскрасневшимся глазом, — Про вашу овсянку незабвенную. Какова технология? — и нахмурился, раскрыв веки. — Технология последовательна... — Шукальский, обойдёмся без ваших поэтических степеней, я голоден! В чём же безудержные романтические увлечения заключаются? — Как я уже говорил, блюдо это — по-восточному пряное и гостеприимное. Я наигрался с рецептом ещё не достаточно, но уже наверняка знаю, что он гибок. Как я уже говорил... — Вдохновляет на эксперимент. — … именно. Для приготовления, Зрячин, — Шукальский исподлобья взглянул на Зрячина, — понадобятся ингредиенты, которые вы сможете приобрести практически в любом продуктовом. — Овсянка? — И помидор, на порцию, — кивнул Шукальский. — А пряность? — закрыв глаза вздохнул Зрячин. — Кумин, а.k.a. зира. — Ещё что, не томите? — Чеснок. — Соль, перец? Сахар можно. — Чтобы кислость перебить, ага. — Это если помидор не сладкий. — И даже вяленый томат. — Целый на порцию? — А вам сколько захочется — столько и режьте. Если ваши вяленые томаты приезжают целые, как маринованные, то вы вприкуску его. Сливочный сыр на вашем месте я б подавал в отдельной мисочке — чтобы позже добавить, когда каша остынет и не сильно расплавит его. Вы же смазку не достаёте первым делом перед сексом? Вы же с прикосновений начинаете, ведь так? Или как? Как это у вас? Достаёте смазку из кармана и подмигиваете своей обже? Что вы! Я людей тонко чувствую. Прижимаешь её бёдра, руками скользя мимо талии — к животу. Левой кистью ведёшь глубже к правому бедру, правой скользишь вверх, слегка обнимая в локте грудь, — к шее. Откидываешь её голову на своё правое плечо, нежно обхватив шею. Зажимаешь мочку зубами чуть дольше мгновения. Проводишь губами вверх по завитку уха, знойно дыша. Шепчешь: «мне нравится, как ты закрываешь глаза». Закрываешь глаза. — Зрячин, вы в курсе, что есть такой куст, который пахнет эякулятами, когда цветёт? — Чем-чем? — Спермой. — Проводите меня к нему, Шукальский. — По пути, кстати, будет макдональдс. — Если это вопрос, то нет. Если предложение, то я согласен.

К анатомии сексуального — Я легко могу представить человека, жившего вполне заурядной жизнью, пока он случайно не попробовал какое-нибудь необычное блюдо и вдруг понял, что его существо, само того не ведая, испытало ужасные потрясения, переживая радости, и страхи, и безудержные романтические увлечения, и муку добровольного от них отказа, — молвил Шукальский в поисках удобной позы в кресле. Чуть Шукальский положил одну ногу на другую, он тут же дёрнул её обратно и подался к кофейному столику за кисетом. — После некоторых обедов, действительно, бывает такое чувство, будто только что получил приказ об увольнении, — замерев поджигая самокрутку отвечал Зрячин. Зрячин уставился на некоторые мгновения куда-то вдаль, прежде чем отмер и закурил. В его улыбке, заметной едва, таились воспоминания о недавнем ужине. Шукальский заметил это и по-доброму хмыкнул. — Если рассматривать кулинарию как метафорический образ полового акта, — довольно ёрзнул Шукальский, сделал паузу и продолжал,— то оргазмом несомненно окажется овсянка с помидорами. Такой бранч — один из ярчайших эпизодов среди разнообразия оргазмов, — он выискивал бумажки — сначала глазами, а вскоре стал рыскать и руками в карманах и в щели между подушкой и рамой сиденья. Шукальскому под ногти забилась пыль и мелкий мусор. Он сложил перед лицом ладонь и брезгливо ковырнул какой-то камушек. Зрячин нетерпеливо смотрел на Шукальского. — И чем же, — Зрячин с усилием выпустил дым, — чем так хорош этот бранч? — Блюдо это — настоящий алмаз, — запрокинув голову обьявил Шукальский. Он встал, чтобы осмотреть сиденье, продолжая смотреть вверх. — Оно по-восточному страстно, пикантно и эротично. Вдохновляет на эксперимент! Зрячину кольнуло дымом в глазу. Он зажмурился и сложился пополам, растирая глаз. — Увлекает так, что хочется не останавливаться, хочется тянуть как можно дольше, как это бывает с со страстью ненасытных любовников, — почти напевал Шукальский, перебирая содержимое стола. Зрячин шумно откинулся на кресло, выдохнул и затянулся, чтобы обнаружить, что самокрутка потухла. — Потому что насыщения в таких блюдах не может стать, — продолжал Шукальский. — Вам свойственно преувеличивать, — Зрячин хлопнул по карманам брюк, нащупывая коробок. — Возвожу в поэтическую степень разве что, — возразил Шукальский. Шукальский обошёл столик и встал спиной к Зрячину. — Оргазмы бывают разные, — Шукальский почесал себе коленку. — Тогда, быть может, классифицируете их к моему удовольствию? — Зрячин приподнялся, уперевшись головой в кресло, чтобы достать дно кармана. — Вот, к примеру, оргазмы бывают быстрые, как мастурбация, кулинарный эквивалент которым, скажем, чикенбургер. Уверен, вы об этом знаете лучше всех, — Шукальский повернулся к Зрячину и ехидно гаркнул. — А бывают долгие, — он показал на себя, — как луковый суп. — А бывают пошлые и стыдные, как макароны с творогом, традиционно приглашаемые в ваши мысленные эксперименты и ко столу. — Зрячин щёлкнул спичкой, — У вас явные наклонности, — и закурил. — Фактически, это макароны с сыром, — Шукальский устал искать и раздосадовано плюхнулся в кресло. — Слова «творог» и «сыр», — набрав воздуха начал он, — разделяются в современном языке, хотя в древнерусском, как и других славянских языках, слово «сир» означает оба продукта. Сырники, мой дорогой, — это украинизм взамен русскому «творожники». Разница между «макаронами с сыром» и «макаронами с творогом», — Шукальский терял воздух, — в семантике, то есть, разница эта обусловлена вашим восприятием, но не вкусовыми качествами определяющая-ся, — приглушённо закончил Шукальский. Зрячин, к разочарованию Шукальского, никак не отреагировал. — А в английском творог называют «сottage cheese», — сделал ещё одну попытку Шукальский. Оба молчали. Зрячин зажал зубами самокрутку, вынул из кармана рубашки бумажник и раскрыл его. Он прикинул, что может себе позволить разве что луковый суп, цокнул и швырнул бумажник на стол. Шукальский догадывался — он тонко чувствовал людей.

КОМПЛИМЕНТ Вот давайте поговорим. Слышал от тебя, будто ты бываешь обворожительна в редких настроениях — с чего я и нахмурился тогда. Пытался представить тебя иной, чем ты есть — искал образ таких твоих положений, где ты была б обворожительна. Потом ты начала что-то другое рассказывать, и я сбился с мысли. Что ты рассказывала уже не помню,например: Т: Лалалалала Я: Ооооммммвааааау Теперь вдруг я нашёлся, что когда-то не помыслил это достаточно, — и пишу: Учитывая тот факт, что видимся мы редко, я прикинул статистическую маловероятность того, что мне повезло поймать тебя именно в каком-то особенном положении, — да и ты сказала это с такой лёгкой ухмылкой и мечтающими глазами, будто вспоминаешь себя в очень далёком соображении, не нынешнем — настроила меня, а я статистически убедился в том, что ты редко обворожительна! А я ведь вижу тебя всегда обворожительной! Всегда в том особенном положении! Статистически — я уже это объяснял — маловероятно, что наши редкие встречи выпадают именно на те редкие случаи, когда ты обворожительна. Поэтому прихожу к выводу, что обворожительная ты ошибаешься. Считаю, что ты обворожительна всегда. Ты обворожительна. Ты. Всегда. Ы. А. Ладно, больше не буду кривляться. Ага. Сама-то! Какова! Поглядите на неё, носом повела! Ой, да пшшшшш! Машу на тебя рукой! Впроголодь буду! В-су-хо-мят-ку! Без смазок и сказок! Т: лалалалала Я: Ты обворожительна всегда. Т: лалалала Муза

Не, не катит

Лингвистические контуры, чёрная заливка

Дело капитальной важности 🚓🚓🚓 http://chng.it/hFPrzX9ZkF

Вы, только подписавшиеся, можете выметаться — здесь читателю обещания не сдерживают, правды никакой не пишут, а глубиной написанное не зияет. Лучше б вы сейчас ушли, а не когда я к вам привыкну. И от циферок одурею когда. Давайте без авансу, а? Не хочу однажды спрашивать «куда же вы», сокрушённо. Чтоб вам потом — ещё потом — «и где ж вы были» слушать не пришлось.