базелевс.

Наполовину полон — наполовину пуст,

рака жизни. Пытаюсь представить, каково: под маркой, в тюрьме? У меня за спиною, в холодильнике, который я спустя несколько месяцев зарежу в кислых, чуть меньше десятка колёс. Не так давно мы жрали марки. — Чего, — бросает он мне, — ты молчаливый такой? — Да я, видишь, занят немного, пишу. — А чё? Может ещё курнёшь? —по-злому улыбается он. — Да не, — хмурюсь я, — спасибо. Может ты ещё пива выпьешь? — так же зло предлагаю я. Воздуха всё меньше. Я делаю тише. — И надолго, — спрашиваю, — ты к нам? — Нет, ты что. Уже скоро, — улыбается он, опуская руку в карман домашних шорт, что я ему одолжил. — Выбирай: первый или второй? — Что — первый или второй?.. — Ну, первый или второй вариант? Первый — мы едем в пятое отделение. Второй вариант — мы едем закупать твоего барыгу. Из карманов моих зелёных плавательных шорт он достаёт удостоверение мента и раскрывает напоказ. Из карманов шорт, что я ему одолжил, он достаёт удостоверение мента. Прошу посмотреть. Не читая переписываю данные с корочки в открытый чат с Соней, которой в простом предложении успел объяснить суть происходящего: у меня на кухне сидит мент. На кухонном столе чуть меньше четырёх граммов гашиша — почти в два раза больше значительного веса. Про колёса и думать не хотел. Про то, что я над дверью, на косяк, приклеивал использованные марки. Про то что до зарплаты дня четыре. Про завтра на работу. Про то, как травятся героином в тюрьмах. Про то, что у меня на кухне мусор. — Прекращай, чувак, не смешно… — мрачно говорил что-то Вадик и лепил нам дальше плюхи. Он достаёт разрешение на табельное. Я посмотреть не спросил, поверил так. Что-то мямлил. Про так не может быть, про можно договориться. — Ха! — ревёт он, громко хлопнув по коленке. — Это шутка! Мы сидим на этой кухне, оглушённые, в нехватке кислорода, выжженного газовой горелкой, плюхами, сигаретами, что мы курили последние семь лет, и молча пялимся друг на друга. — В смысле — шутка?.. — Ну, я пошутил! Это шутка! — и смеётся. Я тоже нервно засмеялся. Вадим мрачно говорит: — Это было не смешно, — и лепит нам опять по плюхе. — Чё, — подмигивает он, — может, по пивку бахнем? Я уже закрыл ноутбук, несколько раз обтёр руками раскрасневшееся лицо и курил. Немного отойдя, согласился на пиво. Вадим пить отказался и, сильно омрачённый, ушёл. Мы с одноклассником до ночи остались на кухне и слушали музон — некоторые песни я у него украл и слушаю до сих пор. То, что одноклассник — мент, Вадим знал. Тот у Вадима интересовался ранее — знаю ли я, и предложил разыграть меня. Вадим согласился, но вряд ли думал, что будет так. Что мы сидим на этой кухне. Девятого, вроде как, мая, за день до конца срока подачи заявки на конкурс, я что-то там собрал в документ, не способный быть представленным к публикации даже самой дерьмовой редакции локального паблика каких-нибудь пизданутых фанатиков, и полез проверять положение о конкурсе, чтобы выяснить почтовый адрес, куда теперь собирался насрать своим текстом. Читаю: « К участию принимаются работы, опубликованные в 2017-ом году.» Вспоминаю, как под лизергином видел эти строчки и думал: они скопировали текст условий конкурса с предыдущего года и забыли цифру поменять. «Добрый день! Хочу поинтересоваться, — было робко напечатано в сообщении, подписанном для проекта «Наркофобия», — правда ли, что к участию принимаются работы, опубликованные в 2017-ом? Или принимаются и те, что были опубликованы в этом году?» «Здравствуйте! Да, информация верна, — строго ответили там. — Принимаются только работы, опубликованные в 2017-ом году.» «А я всё равно пришлю.» «зачем?» . . . Мусорный бак мы нашли часам к семи утра, когда уже попустило, рассвело и посвежело, когда мы вырвались из квартиры покурить и пересказывали друг другу ночь. Он стоял метрах в семи от того места, где его привыкли видеть, и с тех самых пор частенько пропадал оттуда. Людок Борзых, посоветовавшую Вадиму «Простую историю», в квартиру я пускать запретил. ____________________________ я вернулся домой с мусором

— Она всегда была здесь! Мусорка всегда была здесь! — хотя сам уже не верил, куда показываю и о чём говорю. — Придти домой с мусором — значит проиграть. Давай вокруг дома пройдём, — отчаивался я. Привычка надеяться на постоянство таких, казалось бы, непоколебимых фактов окружающего мира, как мусорный бак на привычном месте, сыграла с нами злую шутку, от которой мне и, вполне вероятно, что Вадиму тоже, стало прохладно. Стало по-мрачному ясно, что полагаться ни на что нельзя — ни на мусорку, ни на удачу, ни на дозу или, упаси боже, себя. Прежний мир рухнул и установился новый порядок, лишённый постоянств, структур и иерархий. Настал мир, где может не хватить места в следующем моменте. Мы обошли дом в поисках бака и вернулись в квартиру. Ни о каком Казанском речи быть уже не могло — мы проиграли и довольствуемся утешительным призом нашей тесной квартиры на Лиговском, 212. —Давай посмотрим «Простую историю» Дэвида Линча? — предлагает вдруг Вадим, с какой-то подозрительной и незамедлительной точностью называя заглавие и режиссёра, будто бы кто-то его надоумил, потому что сам он всегда засыпает чуть прошла экспозиция и обо всех фильмах говорит: «начало похожее, а конец одинаковый» — откуда тут было взяться Линчу с его историей? Я разлёгся в толстом кожаном кресле напротив телевизора, снизу которого мы в какую-то накуренную ночь прилепили бумажку с номером телефона прямого эфира с батюшкой на Спас ТВ — чтобы успеть первым набрать, чтобы хоть раз дозвониться и спросить, как правильно хранить дома двухстороннюю икону, если на одной стороне образ Николая чудотворца, а на другой - богородицы; и в восторженном предвкушении вцепился своим кислотным вниманием за фильм. — Какой коварный этот сукин сын, — выдавил я из-под спазматической улыбки, теряя всю реальность, помимо той, что была сиянием экрана, отдающим каждой новой картинкой беспокойной дрожью по всему моему телу. Через четверть часа, когда я, терзаемый сменяющимися эмоциями, вдруг понял, что могу просто встать и уйти, то сквозь слёзы признался, — больше не могу это смотреть, Вадос, извини. Весь остаток фильма рыдал уже посреди своей комнаты стоя, еле слышно бормоча тяжёлые признания — в том, что доза стала смыслом, в том, что потерял себя. Всего-то 220 мкг понадобилось для откровения, и даже служба с батюшкой оказалась не нужна. Простая, вроде как, история? На майских мы жрали колёса, какие не помню, митцубиси, там, или пантеры, но вроде десяток мы взяли. На отходах пошёл на свидание. Позвала к себе, согласился. Остался сначала на чай, а потом уже и домой было поздно ехать. Влюбился. Здесь, на этом самом месте, редактор, в ущерб авторскому гонорару, вычеркнул 83 строки интимной грязи, которую лучше останутся знать лишь те, кто уже об этом слышал. Остальные — сглатывайте слюну. — Какой сукин сын! Как он мог так поступить с этой бедной девочкой! — передразниваю вам. Чтоб вы знали, — я угодил в её капкан, из которого никак не мог вырваться. Был извождён до дёрганья глаз. Вечером того майского дня, между праздниками, на Лиговском проспекте, 212, в кривом здании архитектора Агафоника Антоновича, мы сидим на узкой жёлто-коричневой кухне с высокими потолками, трескающимися по старым швам от операций по голодной делёжке и без того тесного флигелька; сидим душно, в ночи между сменами без настроения ломая четвёрку гашиша и выпивая пиво, в обсуждениях того, кто какие курил сигареты за последние 7 лет; сидим под потолком выженного кислорода нашей квартиры. Мы — это я, Вадим Андреич и его одноклассник, вписавшийся на время командировки одной ночью к нам. Мы с Вадимом дуем плюхи без передышки, не отстаёт от нас и одноклассник с третьей банкой пива из шести. Я сижу на этой душной кухне под Death Grips, нависший над этим самым маком, под тем самым потолком, изучая статью с исчерпывающей таблицей: об том, сколько стоит взятка с таким-то количеством такого-то наркотика в таком-то регионе России; цитирую другую: сколько заключённых осуждено по 228; перечитываю третью: про то, как прокапывают страницы книг для передачи на зону. Пишу статью на конкурс м

«Исполняя взятую на себя обязанность быть вашей памятью, — было написано на листе толстой бумаги с рваными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 3 октября, должны быть за работой над текстом, потому не можете никак ехать с нами и Аркадием рисовать на стенах за кладбищем, как вы, со свойственным вам легкомыслием, вчера намеревались.» — Вот чёрт, — сказал я и поставил на стол с грохотом локоть, сокрушённо опершись виском на руку, — я столько времени не писал, что теперь мне уже не отвертеться. Мы влипли по полной! — и резко дёрнул свободную руку в глаз украденного из бара черепа, чтобы проверить, есть ли гашиша. — Ладно, — взбодрившись выдохнул, — думаю, это возможно. Поработать над текстом мы сегодня успеем слегка. Волоча с надрывом мысль по свободным топикам, чуть было не стал писать: «напротив моей кухни наконец поселилась брюнетка», про голый быт была мыслишка заметку вкатить или что-нибудь абстрактно-романтическое, но все эти пошлости я от себя очень быстро отмахнул. И пьесу, решил, нам тоже нахер надо. — В репертуаре у меня четыре песни,— в ответ записке хватился я за документ, — да и то, две из них — одна и та же, поэтому, если нужно что-то написать, то я выдумывать ничего особенного сейчас не буду и этим случаем разделаюсь со старым должком перед вами — есть один анекдот, доедаемый моими обещаниями рассказать, — ставлю точку, подкуриваю и, вспоминая то мрачное время, хмурю свой лоб со следом ещё не прошедших следов морщинок у виска. Наобум решил справиться в комиссию изящной словесности по домену .me, чтобы уточнить, не станут ли они возражать, и, конечно, никого там не застал — кто рисовать уехал, а кто на вечернику только собравшИсь. — Случилось это, — совершенно напрасно дуясь на укоризну оставленной записки, продолжал я, — в 2018-ом, в год моей жизни, который вы, со свойственной вам брезгливостью к некоторым моментам моей биографии и увлечений, предпочли забыть и игнорируете, наивно убеждённые в том, что все они исчезнут вместе с остальною грязью мира, хоть и являются неотъемлемой его частью, как и свидание в Таврическом, милые безвкусные бабушкины сервизы или бритьё по утрам. Вы, взявшая ответственность быть моей памятью, забываете, что в мире без ядовитого перегара зимнего бомжа в предбаннике Дикси нет места запаху-её-волос. Там, подруга, в прошлом, есть то, что просится наружу: АНЕКДОТ Мне в апреле рассказали, что проект «Наркофобия» проводит конкурс на лучший журналистский текст о гуманной наркополитике, а главный приз, цитирую: «поездка за границу с целью изучения зарубежных наркопрактик». — Меня, похоже, отправят в Голландию жрать грибы? — не мог поверить своему счастью я. — Потому что если уж изучать наркопрактики, то всенепременнейше упоротым и эксклюзивно вёчклым; объект изучения следует обглодать вдоль и поперёк, под разными градусами углов и, по возможности, до тошноты. — Конечно, — поддерживали меня, — непременно! Журналистского интереса во мне еле на дозу хватало, а вот тяги к наркопрактикам было с избытком на лонгрид. Первые строки того текста я писал под лизергином — озадаченный положением о конкурсе, где говорилось, что к участию принимаются работы опубликованные в 2017-ом году, хотя к завершению уже шёл четвёртый месяц 2018-ого. — Я думаю, они скопировали текст условий конкурса с предыдущего года и забыли цифру поменять, — заключил я Вадиму, — ведь как-то глупо упускать целых четыре месяца публикаций, да ведь? Это было 20-е апреля, когда мы около половины двенадцатого ночи намылились было в Казанский собор на пасхальную службу, чуть выйдя на плато. С собой мы прихватили мусор. — Я вообще ничерта не вижу в этой темноте, чувак, я не вижу, куда я наступаю, а вдруг мусора приедут, что мы им скажем? почему мы тут шарахаемся с мусорным пакетом?— шептал где-то во тьме Вадим. — Да зачем мы им можем понадобиться? — хмыкал поначалу я, пока не представил, как мы объясняем ментам, зачем мы в третий раз кружим вокруг мусорной площадки в пальто, туфлях и с зелёным мешком. Слепые, на плато. — Мусорка же не могла просто исчезнуть!

на конкурс мрака жизни. Невольно представляю, каково: под маркой, в тюрьме? У меня за спиною, в холодильнике, который я спустя несколько месяцев зарежу в кислых, чуть меньше десятка колёс. Не так давно мы жрали марки. — Чего, — бросает он мне, — ты молчаливый такой? — Да я, видишь, занят немного, пишу. — А чё? Может ещё курнёшь? —по-злому улыбается он. — Да не, — хмурюсь я, — спасибо. Может ты ещё пива выпьешь? — так же зло предлагаю я. Воздуха всё меньше. Я делаю тише. — И надолго, — спрашиваю, — ты к нам? — Нет, ты что. Уже скоро, — улыбается он, опуская руку в карман домашних шорт, что я ему одолжил. — Выбирай: первый или второй? — Что — первый или второй?.. — Ну, первый или второй вариант? Первый — мы едем в пятое отделение. Второй вариант — мы едем закупать твоего барыгу. Из карманов моих зелёных плавательных шорт он достаёт удостоверение мента и раскрывает напоказ. Я прошу посмотреть. Беру удостоверение и не читая переписываю данные в чат Соне, которой я в простом предложении успел объяснить суть происходящего: у меня на кухне сидит мент. На кухонном столе чуть меньше четырёх граммов гашиша — почти в два раза больше значительного веса. Про колёса я и думать не хотел. Про то, что я над дверью, на косяк, приклеивал использованные марки. Про то что до зарплаты — дня четыре. Про завтра на работу. Про то, как травятся героином в тюрьмах. Про то, что у меня на кухне мусор. — Прекращай, чувак, не смешно… — мрачно говорил что-то Вадик и лепил нам дальше плюхи. Он достаёт разрешение на табельное. Я посмотреть не спросил, поверил так. Что-то мямлил. Про так не может быть, про можно договориться. — Ха! — ревёт он. — Я пошутил! Мы сидим на этой кухне, оглушённые, в нехватке кислорода, выжженного газовой горелкой, плюхами, разговорами об сигаретах, что мы курили последние семь лет, молча пялимся друг на друга. — В смысле — пошутил?.. — Ну, я пошутил! Это шутка! — и смеётся. Я тоже нервно засмеялся. Вадик мрачно говорит: — Это было не смешно, — и лепит нам по плюхе. — Чё, — подмигивает он, — может, по пивку бахнем? Я уже закрыл ноутбук, несколько раз обтёр руками раскрасневшееся лицо и курил. Немного отойдя, согласился на пиво. Вадим от пива отказался и, сильно омрачённый, ушёл. Мы с одноклассником до ночи пили пиво и слушали музон — некоторые песни я у него украл и слушаю до сих пор. То, что одноклассник — мент, Вадим знал. Тот у Вадима поинтересовался — знаю ли я, и предложил разыграть меня. Вадим согласился, но вряд ли думал, что будет так. Что мы сидим на этой кухне. Девятого, вроде как, мая, за день до конца срока подачи заявки на конкурс, я что-то там собрал в документ, не способный быть представленным к публикации даже самой дерьмовой редакции локального паблика каких-нибудь пизданутых фанатиков, и полез проверять положение о конкурсе, чтобы выяснить почту, куда я теперь собирался насрать своим текстом. Читаю: « К участию принимаются работы, опубликованные в 2017-ом году.» Вспоминаю, как под лизергином видел эти строчки и думал: они скопировали текст условий конкурса с предыдущего года и забыли цифру поменять. «Добрый день! Хочу поинтересоваться, — было написано в письме, подписанном для проекта «Наркофобия», — верна ли информация на сайте, где сказано, что к участию принимаются работы, опубликованные в 2017-ом? Или принимаются и те, что были опубликованы в этом году?» «Здравствуйте! Да, информация верная, —строго ответили там. — Принимаются только работы, опубликованные в 2017-ом году.» «А я всё равно пришлю.» «А зачем?» . . .

знуть! — Она всегда была здесь! Мусорка всегда была здесь! — хотя сам уже не верил, куда показываю и о чём говорю. — Придти домой с мусором — значит проиграть. Давай вокруг дома пройдём, — отчаивался я. Привычка надеяться на постоянство таких, казалось бы, непоколебимых фактов окружающего мира, как мусорный бак на привычном месте, сыграла с нами злую шутку, от которой мне и, вполне вероятно, что Вадиму тоже, стало прохладно. Стало по-мрачному ясно, что полагаться ни на что нельзя — ни на мусорку, ни на удачу, ни на дозу или, упаси боже, себя. Прежний мир рухнул и установился новый порядок, лишённый постоянств, структур и иерархий. Настал мир, где может не хватить места в следующем моменте. Мы обошли дом в поисках бака и вернулись в квартиру. Ни о каком Казанском речи быть уже не могло — мы проиграли и довольствуемся утешительным призом нашей тесной квартиры на Лиговском, 212. —Давай посмотрим «Простую историю» Дэвида Линча? — предлагает вдруг Вадим, с какой-то подозрительной и незамедлительной точностью называя заглавие и режиссёра, будто бы кто-то его надоумил, потому что сам он всегда засыпает чуть прошла экспозиция и обо всех фильмах говорит: «начало похожее, а конец одинаковый». Откуда было взяться Дэвиду Линчу с его историей? Я разлёгся в толстом кожаном кресле напротив телевизора, снизу которого мы в какую-то накуренную ночь прилепили бумажку с номером телефона открытой студии с батюшкой на Спас ТВ — чтобы успеть первым набрать перед началом эфира, чтобы хоть раз дозвониться и спросить: как правильно хранить дома двухстороннюю икону, если на одной стороне образ Николая чудотворца, а на другой - богородицы; и в восторженном предвкушении вцепился своим кислотным вниманием за фильм. — Какой коварный этот сукин сын, — выдавил я из-под спазматической улыбки, теряя всю реальность, помимо той, что была сиянием экрана, отдающим каждой новой картинкой беспокойной дрожью по всему моему телу. Через четверть часа, когда я, терзаемый сменяющимися эмоциями, вдруг понял, что могу просто встать и уйти, сквозь слёзы признался, — больше не могу это смотреть, Вадос, извини. Весь остаток фильма рыдал уже посреди своей комнаты, стоя, еле слышно бормоча тяжёлые признания — в том, что доза стала смыслом, в том, что потерял себя. Всего-то 220 мкг понадобилось для откровения, и даже служба с батюшкой оказалась не нужна. Простая, вроде как, история. Но сколько предстояло в ней понять. На майских мы жрали колёса, какие не помню, митцубиси, там, или пантеры, но вроде десяток мы взяли. На отходах пошёл на свидание, влюбился. Позвала к себе, согласился, остался сначала на чай, а потом уже и домой было поздно ехать. Здесь, на этом самом месте, редактор, в ущерб авторскому гонорару, вычеркнул 83 строки интимной грязи, которую лучше останутся знать лишь те, кто уже об этом слышал. Остальные — сглатывайте слюну. — Какой сукин сын! Как он мог так поступить с этой бедной девочкой! — передразниваю вам. Чтоб вы знали, — я угодил в её капкан, из которого никак не мог вырваться. Я изводился до дёрганья глаз. Вечером майского дня, между праздниками, на Лиговском проспекте, 212, в кривом здании архитектора Агафоника Петровича, мы сидим на узкой жёлто-коричневой кухне с высокими потолками, трескающимися по старым швам от операций по голодной делёжке и без того тесного флигелька; сидим душно, в ночи между сменами без настроения ломая четвёрку гашиша и выпивая пиво, в обсуждениях того, кто какие курил сигареты за последние 7 лет, под лишённым кислорода потолками нашей квартиры. Мы — это я, Вадим Андреич и его одноклассник, вписавшийся на время командировки одной ночью к нам. Мы с Вадимом дуем плюхи без передышки, не отстаёт от нас и одноклассник с третьей банкой пива из шести. Я сижу на этой душной кухне под Death Grips, нависший над этим самым маком, изучая статью с исчерпывающей таблицей: об том, сколько стоит взятка с таким-то количеством такого-то наркотика в таком-то регионе России; цитирую другую: сколько заключённых осуждено по 228; перечитываю третью: про то, как прокапывают страницы книг для передачи на зону. Пишу статью

АНЕКДОТ «Исполняя взятую на себя обязанность быть вашей памятью, — было написано на листе толстой бумаги с рваными краями острым, но разгонистым почерком, — напоминаю вам, что вы нынче, 3 октября, должны быть за работой над текстом, потому не можете никак ехать с нами и Аркадием рисовать на стенах за кладбищем, как вы, со свойственным вам легкомыслием, вчера намеревались.» — Вот чёрт, — сказал я и поставил на стол с грохотом локоть, сокрушённо опершись виском на руку, — я столько времени не писал, что теперь мне уже не отвертеться. Мы влипли по полной, — и резко дёрнул свободную руку в глаз украденного из бара черепа, чтобы проверить, сколько осталось гашиша. — Ладно, — немного успокоившись выдохнул, — думаю, это возможно. Поработать над текстом мы немного успеем сегодня. Волоча с надрывом мысль по свободным топикам, чуть было не стал писать: «напротив моей кухни наконец поселилась брюнетка», про голый быт была мыслишка заметку вкатить или что-нибудь абстрактно-романтическое, но все эти пошлости я от себя очень быстро отмахнул. И пьесу, я решил, нам тоже нахер надо. — В репертуаре у меня четыре песни,— в ответ записке хватился я за документ, — да и то, две из них — одна и та же, поэтому, если нужно что-то написать, то я выдумывать ничего особенного сейчас не буду и этим случаем разделаюсь со старым должком перед вами — есть один совсем не смешной анекдот, доедаемый моими обещаниями рассказать, — ставлю точку, подкуриваю и, вспоминая то мрачное время, хмурю свой лоб со следом ещё не прошедших следов морщинок у виска. Наобум решил справиться в комиссию изящной словесности по домену .me, чтобы уточнить, не станут ли они возражать, и, конечно, никого там не застал — кто рисовать уехал, а кто на вечернику только собравшИсь. — Случилось это, — совершенно напрасно дуясь на укоризну оставленной записки, продолжал я, — в 2018-ом, в год моей жизни, который вы, со свойственной вам брезгливостью к некоторым моментам моей биографии и увлечений, предпочли забыть и игнорируете, наивно убеждённые в том, что всё то исчезнет вместе с остальною грязью мира, — разгонялся я, — хоть и являются неотъемлемой его частью, как и свидание в Таврическом, милые безвкусные бабушкины сервизы или бритьё по утрам. Вы, взявшая ответственность быть моей памятью, забываете, что в мире без ядовитого перегара зимнего бомжа в предбаннике Дикси нет места запаху-её-волос. Там, в прошлом, есть то, что просится наружу. Мне в апреле рассказали, что проект «Наркофобия» проводит конкурс на лучший журналистский текст о гуманной наркополитике, а главный приз, цитирую: «поездка за границу с целью изучения зарубежных наркопрактик». — Меня, похоже, отправят в Голландию жрать грибы? — не мог поверить своему счастью я. — Потому что если уж и изучать наркопрактики, то всенепременнейше упоротым и эксклюзивно вёчклым; объект изучения следует обглодать вдоль и поперёк, под разными градусами углов и, по возможности, до тошноты. — Конечно, — поддерживали меня, — непременно! Журналистского интереса во мне еле на дозу хватало, а вот тяги к наркопрактикам было с избытком на лонгрид. Первые строки того текста я писал под лизергином, озадаченный положением о конкурсе, где говорилось, что к участию принимаются работы опубликованные в 2017-ом году, хотя к завершению уже шёл четвёртый месяц 2018-ого. — Я думаю, они скопировали текст условий конкурса с предыдущего года и забыли цифру поменять, — заключил я Вадиму, — ведь как-то глупо упускать целых четыре месяца публикаций. Это было 20-е апреля, когда мы около половины двенадцатого ночи намылились было в Казанский собор на пасхальную службу, в плато. С собой мы прихватили мусор. — Я вообще ничерта не вижу в этой темноте, чувак, я не вижу, куда я наступаю, а вдруг мусора приедут, что мы им скажем? почему мы тут шарахаемся с мусорным пакетом?— шептал где-то во тьме Вадим. — Да зачем мы им можем понадобиться? — хмыкал поначалу я, пока не представил, как мы объясняем ментам, зачем мы в третий раз кружим вокруг мусорной площадки в пальто, туфлях и с зелёным мешком. Слепые, на плато. — Мусорка же не могла просто исче

Бубеле хрю

Не хотелось бы чтобы вбросом выиграло говно…

Эрнест Пиньон-Эрнест, Неаполь, 1988-1995 Эфемерные, почти призрачные, мифические образы, наслоениями впитавшиеся в город. Почти с полотен Караваджо, ещё чуть-чуть — и со страниц «Божественной комедии». Экстремистский материал — в своей поэзии, пространстве и исполнении

Безделья здесь сегодня до тошно’ты. После завтрака я спал, а чуть проснувшись — пообедал. Много лежал ничем особенным не занят. Ни даже фильмом, не шатаньем вдоль домов. Взмечтал о том, как я б сегодня не валялся. О незнакомке. О том, как мы могли-бы не валяться. Она вполне могла быть рыжей, да ведь? Она вполне могла быть ты. Вчера бездельничал я тоже. Но вчера — чуть по-иначе. Вчера проснулся, а завтракал — легко. Бутылку кваса поискал чтоб убедиться, что вылакал всю ночью с сушняком. И ездил в центр. Там время проводил, довольствовался небом. И даже с выставки свалил. — Как красиво, давай познакомимся? — или что-то такое она сказала, пока я складывал баллон. — Вася, Базелевс, —я резво выдал ей наклейку и повторил, — Ба-зе-левс. И убежал по переходу. Об ужине не думаешь за рисованьем тэги на Марата. Теперь мечтаю. О том, как я б сегодня не валялся. О том, как мы могли-б … А вообще она какая-то странная. Вы мою тэгу в похмельный день видели, лол? Ничего к письму не прилагаю, задним числом 25 июля

Без репоста 420

Сделай репост сейчас если пойдёшь