базелевс.

превосходно живу. Правда, квартира, отведенная мне, лишена всяких удобств, и другой, более требовательный человек — роптал бы, но бодрого состояния моего духа никому, даже Буденному, поколебать не удастся. Пишу эту цидульку для того, чтобы сказать Вам, что я с благодарным счастливым чувством вспоминаю наши посиделки. Скоро напишу подробнее. 10.12.22

Пишу из Сербии. «Писать стихи на русском, живя среди иностранцев (а я всю жизнь пишу только на род­ном языке), — это то же самое, что танцевать при пустом зале» — Ларисса Андерсен

Шарлотка

ДРОП #3 Почтенная публика! Дорогие друзья. В скором времени я отправляюсь в путешествие — не знаю, надолго ли. У меня есть только билет в один конец и гостевой диван на первое время, а остальными ресурсами я обделён. Поэтому хочу просить вас о помощи — но не совсем бескорыстной. Я смогу отблагодарить вас своим творчеством. Выходит ограниченный тираж этой афишы, который будет распространяться по предзаказу. Всего будет напечатано 10 экземпляров, подписанных и пронумерованных. Тираж 10 шт Шелкография Бумага 300 г/м2 40х50 см Цена по предварительной записи — 2500.

$donate

&donate

$donate

В последнюю субботу августа у меня не было вообще никаких дел — сидел дома, курил и пытался зацепиться за какую-нибудь строчку дневника, — поэтому приглашению на Карт-бланш я обрадовался. Понимаешь, такое событие — не знаешь, чего ожидать, но уже взволнован. Приглашение я принял и, опоздав на час, поспел как раз к началу. Выслушав приветственное слово Владимира Абиха и ещё минут двадцать разговоров окружающих людей, я написал в дневнике и потом вслух прочитал: — Я, если честно, не вижу сейчас в карт-бланше никакого смысла. КБ на данный момент — это ничего, кроме подписи в инстаграме «сделано для карт-бланша». Чтобы в этом фестивале был смысл, мы могли бы, например, действовать не в одиночку — как это делаем всегда, в обычной жизни — а объединиться в группы и делать работу вместе, раз уж мы все здесь, в конце концов, собрались, — а собрались там, без сомнения, ярчайшие деятели уличного искусства и я до кучи. — Не говоря уже о том, что неплохо бы тему фестивалю задать… После нескольких раундов диспута о сущности происходящего, — ни к чему, собственно говоря, не приведших, — Абих подсел ко мне, стрельнул фильтр для самокруток, несколько раз затянулся, несколько мгновений потянул и завёл гостиный разговор: — Чем занимаешься? — Работаю, по большей части, — махнул рукой я. — Дизайнером, на швейной фабрике, — я помолчал и зачем-то тоже спросил, хотя и так всё знаю чуть не наизусть. — А ты? — Да вот… — махнул рукой он, — проекты всякие. Мы помолчали. Я подумал, что мне тоже бы надо «проекты всякие», а не на швейной фабрике. О чём подумал Абих я не знаю. — Русский сезон всё идёт? — подмигивает он мне. — Ещё бы, — говорю, — полным ходом. После я записал: карт-бланш — это междугородняя граффити-команда, а не фестиваль. И как только все участники осознают себя единым безликим целым, тогда они станет вечны. А может я просто завидую. Был один эпизод, университетских времён: я сижу в самой середине переполненной аудитории на паре по стилистике русского языка. Это была вводная лекция, и Лилия Рашидовна, доктор-ка, -есса, -иха филологических наук, ходила вдоль рядов, пугая микрофон предстоящей тысячей контрольных и сотней пиздюлей. Каждому из потока, по моим расчётам, полагалось по 10 контрольных и одному пиздюлю. Собственно говоря, к предмету стилистики мы всё ещё не приступили, а занимали время административно-воспитательной всякой хуйнёй. — Что! — пищит она мимо микрофона, остановившись вдруг подле меня. — Я вам не мешаю? — Что, кхм? — забегал глазами я, выпрямив спину из привычного, скрюченного положения и руки поприличней сложив. — Нет, — говорю, — не мешаете. — А почему не записываете? Я, по-вашему, ненужные вещи говорю? — Ну… — я перелистнул на предыдущую страницу конспекта, чтобы убедиться, что там ничерта нет, кроме вкрадчивых каракулей, скорых цитат из Берроуза и пары-тройки слов начала предложения, которое я так и не дописал на других лекциях, и нахмурился, пытаясь сообразить, чего от меня хотят. — Вот начнётся лекция, тогда я начну записывать. — Посмотрите-ка на меня, — я поглядел на эту язву. Видно: вредная. — Я вас запомнила. На экзамен можете не приходить. Да и лекции, — добавила она чуть погодя, — вам не обязательно посещать. Это был мой первый — и далеко не последний — пиздюль от Лилии Радированы. Бывает, что забытая пригоршня опечаток, набранных между снами и забытая по утру, спустя месяцы вызревает во что-то.

письмо. Я давно подсмотрел твоё сообщение, но всё никак не мог собрать в себе силы на общение и общество — такое со мной уже не впервые случается, хотя этот эпизод был (есть?) дольше и тревожнее обычного. Уехали последние друзья, и я остался ещё больше один — в сопровождении режимной усталости, паразита сомнений и потерявших уверенность записей дневника, который теперь смахивает на публичную стену памяти какого-нибудь поэта среднего гражданского звучания и сильно меня этим раздражает. Вот потому я так долго не пишу. Приятно отметить, что я уволился со всех работ и теперь мне будто бы стало лучше, — когда только и осталось что заниматься всякими проектами и этим вроде-как-письмом в моём дневнике. Здесь есть кусочки чьих-то стихов, имена людей, облака пространных фраз над ними, названия фильмов, номер мамки Евгена (лол), слова с табличек, выписки из правил, строчки из песен, фамилии разных торчков и художников, конспекты снов, маленькие цитаты больших писателей и всякая прочая чушь, в которую я часто так жадно вчитываюсь из последних сил, — в надежде отыскать хотя бы жменьку животворящих букв в правильной комбинации, способных разомлеть во мне алое солнце несинтетического вдохновения в это подлое время. Несколько месяцев назад у себя в заметке, номинированной словосочетанием «ничего интересного», я отметил без даты: снилось, что скучаю на лекции Абиха про его собственное искусство. Я раскатисто зевал, — выставив ноги пошире и руки в подмышки сложив, — и разглядывал пластиковые полки показушной библиотеки, мелко отсвечивающей то тут, то там проекцией букв с засечками сочинения самого Владимира. Мне нравилось легко наклонять голову из стороны в сторону, так, чтобы литеры медленно переливались в новую форму и обретали новую, сюрреалистическую семантику, и я силился открыть засыпающие веки, чтобы вобрать побольше света, излучаемого этими затейливыми каракулями, но вскоре глаза начало неприятно сушить, и я сложился в три погибели, уткнувшись в локоть и зажмуривши лицо. — Что, не по н’раву моя лекция? — я продрал глаза, и узрел под собой, на полу, скрещённые в фальшиво-развязной позе оперных гуляк ноги Абиха. — Не записываете, погляжу, ничего! — я с трудом поднял голову и обнаружил на парте зудящий своей белизной лист, а подле него — облокотившуюся на угол руку. Когда я вскарабкался раздражённым взглядом вверх по чёрной рубашке, с разомлевшего под глазками неискушённых первокурсниц Абиха ещё не сошла улыбка, и потому его обращение сначала почудилось мне какой-то нелепой попыткой развеселить аудиторию. — Гм, — заморгал я глазами, пересевши в стул поглубже и ножки поджав, — что-то не в настроении слушать лекцию… Сквозь набежавшую слезу я разглядел выжидательный взгляд Абиха и, смутившись, скользнул по яркому слайду презентации, не менявшемуся, наверное, больше четверти часа. Я прочитал: «хоть на стену лезь» и резко зажмурился, уткнувшись щекой в плечо. — У вас в презентации только работы собственного сочинения, — бубню я ему в ответ, — а с ними мы давно знакомы и чуть не наизусть выучили. Вон, — внятно сказал я в слепом кивке на аудиторию и сложился обратно в третью погибель, продолжив бубнить, — эти, может, впервые видят, но со мной кокетничать о том, в чём разница между «стрит-артом» и «граффити», не нужно. — Зачем же вы тогда пришли сюда? — тут я проснулся и открыл глаза. Разумеется, сон приснил себя именно ради этих причудливых смесей графем в отражениях и бликах, так сильно мне сейчас напоминающих некоторые работы самого Абиха, тоже экспериментирующего с растяжением формы. Ему удалось найти способ синкретизма литературы и живописи — найти предел деформации буквы и схватить её в последнее мгновение перед полным растворением и потерей способности быть прочитанной. Слова всё ещё можно прочитать, но искажённая форма даёт иную, почти сюрреалистическую тональность, с которой они звучат. В этом доблесть и граффити — быть буквами, но при этом не читаться, а смотреться.

4:3E

Среда, 7 сентября, последний день отпуска. Проснулся поздно, около 11. Вскочил, нюхнул лежалое бельё в стиралке, чтобы убедиться, что за ночь не скисло, быстренько развесил волглые носки, почистил зубы и уже в душе обнаружил, что горячей воды нет. Вылез из ванной, встал на колени перед ней, поставив подбородок под бортик, и в ледяной воде вымыл голову и освежил припухшее лицо. Были мюсли, но кто-то выпил всё молоко до меня. Была каша, но на воде я есть не стану — лучше не завтракать совсем. Ещё были три маленьких кусочка арбуза, прикрытых плёнкой, но в них такое неаппетитное количество косточек торчало… Собрал ноутбук в рюкзак, одел себя во вчерашнее и пошёл в кофейню на первом этаже, рассчитывая на перекус. — Доброе утро! — любезно рявкнули на меня. — Здрасьте… — Как ваше настроение? — Настроение… — я зачем-то посмотрел на церковь за окном, — ещё не решил, но вроде ничего. — Чем порадуете себя сегодня? — Да ещё не знаю, — поморщившись от напирающей услужливости, я оглядел витрину, но сэндвичей там не нашёл. — Холодное или горячее? — Для холодного холодно, — возразил я с отеческим каким-то вздохом умиления по неуместному предложению выпить холодного после ледяного душа в такую зябкую погоду и, скользнув пальцами по меню, скорее вопросил, чем попросил, — давайте флэтуайт?.. Пока ждал, проверил сводку Коммерсанта за вчерашний день, ни одного красивого заголовка не вычитал, скрутил самокрутку, забрал кофе и вышел. На улице зачесалось под резинкой правого носка, и только тогда я заметил, что надел разные кроссовки. Смотрелось даже вроде модно, но теперь резко чувствовалась разница в посадке, которую хотелось сбросить лёгким потряхиванием ступни, — как обычно прогоняют назойливых голубей. Не получилось. Вернулся домой, влёт переобулся и сразу вышел. Говорить в зеркало «дело в шляпе», как учила бабушка, не стал, — я ведь возвращался не потому, что забыл что-то, а потому, что не тот кроссовок нацепил. Правильно ведь?..

В пышечных кончились пышки, вот так. Вчера это произошло, на 1-ой советской, и сегодня, у дома. Так нам в пышечных и говорили: «кончились»! Вчера просто не хватило, — в честь открытия угощали всех и каждого, а мы пришли уже после семи вечера. Могу понять. Но сегодня мне прямо фыркнули в лицо: — В такое время?! Пышки бывают в половине первого, и потом — только в 16:30! Я сильно разочаровался. Особенно сегодня — в три часа пополудни. После вчера. Что я, ждать три пышки полтора часа стану? Не стану. Скрючив морду, я скользнул глазами по тщедушному румянцу заправских булок. Стало горько на душе. — Зачем же тогда, — грустно мычал я в ответ, — вы снаружи написали здоровенными неоновыми буквами «пышки»? — Ну, а здесь написано вот, что, — мне лёгкой ладонью указали на объявление. Там так и сказано: «Пышки бывают в половине первого, и потом — только в 16:30». Я сморщил нос с бровями и отвернулся к окну. Там накрапывал серый дождь, ещё со вчера. Пожалуй, может, оно и понятно — по пышке на полдник и после обеда ещё разок? Посмотрел опять на булки цвета заживающего синяка. — Я тогда ничего не буду, — прошипел я и поплёлся к выходу, опустив голову.