Rêves de Borée

"Цветком в любимой синеве – железо кровли колокольни храма." (VI, 24 и далее) Здесь-то Гёльдерлин и говорит (ср. с. 32 и далее): "Хотя и исполнен <многих> заслуг человек, все ж поэтически жительствует он на этой земле." Всё, что человек производит и приводит в действие, на­жито его собственным старанием и заслугами. «И тем не менее» - говорит Гёльдерлин в резком противопостав­лении к этому - всё это не касается существа его житель-ствования на земле, всё это не затрагивает основы чело­ веческого здесь-бытия. Ибо основа эта «поэтическая». Но поэзию мы понимаем сейчас как учреждающее поименование богов и сущности вещей. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

В той мере, в какой боги изначально поименовываются, а сущность вещей обретает слово, чтобы вещи впервые просияли, в той мере, в какой это происходит, бытие человека вступает в прочные отношения и получа­ет основание. Сказывание поэта есть учреждение/осно­вание (Stiftung) не только в смысле свободного дарения, но одновременно и в смысле прочного обоснования че­ловеческого здесь-бытия на его основе. Если мы поймем эту сущность поэзии, а именно то, что она есть словесное обоснование бытия, тогда мы сможем нечто прозревать в правде тех слов, которые Гёльдерлин говорил, будучи уже давно под покровом ночи безумия. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Поэзия есть сло­весное основание (Stiftung - обоснование, учреждение.) бытия. Следовательно, то, что остается в пребыва­нии, никогда не творится из преходящего. Простое никог­да не позволит выхватить себя из сумбурно-усложненного. Мера пребывает не в безмерном. Мы никогда не найдем дна в бездне. Существование никогда не есть сущее. Но раз существование (бытие) вещей никогда не может быть ис­числено и произведено из наличного, они должны быть свободно созидаемы, установлены и подарены. Такое сво­бодное дарение и есть основание/учреждение (Stiftung). Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Поэт имену­ет богов, но он именует и все вещи в том, в чем они сущи(was sie sind*). Но это называние состоит не в том, чтобы нечто уже перед тем известное всего лишь наделялось не­ким именем, нет - покуда поэт говорит сущностное сло­во, именно посредством этого поименования сущее впер­вые посвящается в то, что оно есть. Таким образом оно становится известным в качестве сущего. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Именно непреходящее должно быть возведено к устойчи­вости супротив сноса его <по течении»; простое должно быть отвоевано у замешательства и путаницы, а мера по­ ставлена во главе безмерного. Открытым должно стать то, что в целом несет сущее. Но как раз это непреходящее — летуче, склонно к бегству (das Flüchtige). «Но всё небес­ное столь стремительно преходяще; и не напрасно» (IV, 163 и далее). И вот чтобы оно осталось, оно «доверяется заботе и служению творцов стихов» (IV, 145). Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

С той поры как боги вовлекли нас в разговор, с той поры как время стало временем, основа нашего бытия - разго­вор. Тем самым получил свое толкование и обоснование тот тезис, что язык есть высшее событие человеческого существования. Однако тотчас возникает вопрос: как начинается этот разговор, являющийся нами? Кто осуществляет это поименование богов? Кто удерживает в этом рвущемся вре­мени непреходящее и запечатлевает его в слове? Гёльдер­лин говорит нам об этом с достоверной простотой поэта. Послушаем четвертое его речение. 4. Этот тезис завершает стихотворение «Воспоминание» и звучит так: «Но что остается пребывать, то созидают* по­эты» (IV, 63). Речение это проливает свет на наш вопрос о сущности поэзии. Поэзия есть основание/обоснование посредством слова и в слове. Что же обосновывается та­ким образом? Непреходящее. Но разве непреходящее мо­жет быть обосновано/учреждено/сотворено (gestiftet werden)? Разве оно не то, что всегда уже в наличии? Нет! Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии" * В оригинале: stiften die Dichter. Stiften обладает несколькими значениями: помимо «творить, созидать» - учреждать, осно­вывать; жертвовать. То есть возможен перевод: «на то дают основания поэты».

"...Многое познал человек. Дал имена небожителям многим с тех пор как мы - разговор и выслушать можем друг друга..." Фридрих Гёльдерлин С тех пор как мы стали разговором, человек многое познал и поименовал многих богов. С тех пор как язык воистину являет себя в качестве разговора, боги получа­ют слово и рождается некий мир. Но с другой стороны следует заметить: присутствие богов и явление мира есть не только следствие события языка, но одновременны с ним. И притом в столь сильной степени, что как раз соб­ственно разговор, который и есть мы, и состоит в называ­нии богов и в словесном становлении мира. Но боги могут лишь тогда обрести речь, когда сами обращаются к нам, предъявляя свои требования. Сло­во, именующее богов, всегда ответ на такое притязание. Этот ответ каждый раз рождается из судьбинной ответ­ ственности. Когда боги заводят разговор о нашем бытии, мы впервые вступаем в сферу решения по поводу того, нравятся нам эти боги или же мы отказываемся от них. Лишь исходя из этого, мы можем в полной мере по­стичь, что означают слова «С тех пор как мы – разговор...» Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Язык - его имущество и имение. (Sein Besitztum). Человек пользуется им с целью сообщения о своих опытах, решениях и настроениях. Язык служит вза­имопониманию. В качестве пригодного для всего этого он есть «благо». Однако сущность языка не исчерпывает­ ся тем, чтобы быть средством сообщительства. Этим на­ значением его собственная сущность не схватывается, но лишь указывает на следствие его сущности. Язык есть не только инструмент среди многих других, которым че­ловек овладевает, но язык вообще впервые дает возмож­ность пребывать посреди открытости Сущего. Лишь там, где есть язык, есть и мир, то есть: постоянно изменчивая в превращениях сфера решений и труда, деянья и ответ­ ственности, но также и произвола и шума, распада и хао­са. Лишь там, где господствует мир, есть история. Язык есть благо в некоем изначальнейшем смысле. Он прекрас­но для этого подходит, то есть он ручается, что человек может существовать в качестве <существа> историческо­ го. Язык - это не какой-то наличествующий инструмент, но то событие, которое распоряжается высшей возмож­ностью человеческого бытия. Вначале мы должны зару­ читься этой сущностью языка, чтобы истинно понимать сферу поэтического творчества и тем самым саму поэзию. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Соответственно этому в другом фрагменте Гёльдерлина сказано: «Ты обращался к божеству, но вы все забыли о том, что первенцы неизменно принадлежат не смертным, но богам. Плод должен стать проще и обыденней, чтобы принадлежать смертным». (IV, 238). Чистое и захватанно-вульгарное есть в равной мере сказываемое. Поэтому сло­ во как таковое никогда не дает непосредственной гаран­тии, что оно сущностное слово, а не заблуждение. Напро­тив, сущностное слово нередко в свое простоте выглядит как несущностное. А то, что, с другой стороны, своими нарядами и отделкой дает видимость сущностного, есть всего лишь россказни и пересказы. Так что язык должен постоянно являться в им самим производимом сиянии/ видимости (Schein) и тем самым быть угрозой своему выс­шему своеобразию, истинному высказыванию. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

То, что разделяет вещи спором и тем самым одновременно их и единит, Гёльдерлин называет «сердечностью» (die Innigkeit*) Свидетельством причаст­ности к этой глубинной искренности оказывается творе­ние некоего мира и его расцвет, равно как его разрушение и упадок, гибель. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии" * Искренность, проникновенность, глубочайшая задушевность и т.п. качества, кстати, весьма ценимые лирикой Рильке.

В письме матери, написанном в январе 1799 года, Гёль­дерлин называет сочинение стихов «невиннейшим из всех занятием» (III, 377). В какой же мере оно «невин­нейшее»? Сочинение стихов является в скромном обли­чье игры. Ничем не связанная, она изобретает свой соб­ ственный мир из образов (и картин) и пребывает глубо­ко погруженной в область воображаемого. Тем самым эта игра уклоняется от серьезности решений, которые в любом случае так или иначе обременят виной. Вот поче­му сочинение стихов полностью безобидно. Но одновре­менно оно и бездейственно; ибо остается только лишь сказыванием и реченьем. В нем нет ничего от действия, которое непосредственно врывается в реальность, пре­ображая ее. Поэзия подобна сновидению, но никак не ре­альности, она - игра в слова, но отнюдь не серьезность поступка. Поэзия безобидна и бездейственна. Да и что безопаснее всего лишь речи? Но покуда мы будем прини­мать поэзию за «невиннейшее из занятий», мы, конечно, не поймем ее сути. Хотя тем самым нам дано указание, где мы должны искать. Поэзия творит свои произведения в сфере языка и из «материала» языка. Мартин Хайдеггер "Гёльдерлин и сущность поэзии"

Высшая Личность, на которую следует медитировать, – это высший Брахман I.3.13 Вследствие упоминания о Нём как об объекте созерцания, Тот, [на которого следует медитировать – Брахман]. "Брахма-сутра (I.3.13)"

Акшара – это Брахман I.3.10 Непреходящее [– Брахман], вследствие поддержания [Им] всего вплоть до акаши [пространства]. I.3.11 Это [поддержание] вследствие владычества, [присущего Непреходящему, может быть проявлением только всевышней Сущности, а не прадханы]. I.3.12 И вследствие [шрути], отделяющих [Акшару (Непреходящее)] от этого, природа отлична [от Брахмана]. "Брахма-сутра (I.3.10-12)"

Бхума – это Брахман I.3.8 Бхума [– это Брахман,] ибо о нём учат после поучения о состоянии глубокого сна (т.е. после праны, или жизненного дыхания, которое остаётся активным даже в этом состоянии). I.3.9 И вследствие того, что [приводимые в писаниях присущие Бхуме] атрибуты свойственны [только Парабрахману]. "Брахма-сутра (I.3.8-9)"

Некий род атавизма. - Редкостных людей какого-либо вре­мени я охотнее всего понимаю как внезапно появляющих­ся отпрысков прошедших культур и их сил: словно атавизм некоего народа и его нравов - в них и в самом деле есть еще нечто такое, что следовало бы понять! Теперь они выглядят чужими, редкими, необыкновенными, и тот, кто чувствует в себе эти силы, вынужден выхаживать, защищать, чтить, взращивать их вопреки противящемуся чужому миру; тогда он станет либо великим человеком, либо свихнувшимся чу­даком, если только вообще не погибнет вовремя. Прежде эти редкие свойства были обыкновенным явлением и, стало быть, считались чем-то вполне обыденным: они никак не выделялись. Быть может, само наличие их требовалось и предполагалось; достичь с их помощью величия было невоз­можным уже по одному тому, что отсутствовала опасность стать с их помощью безумным и одиноким. Охранительные поколения и касты народа суть преимущественно те, в ко­торых налицо такие отпрыски старых влечений, тогда как подобный атавизм едва ли еще возможен там, где налицо слишком быстрая смена рас, привычек, оценок. В развитии народов темп имеет то же значение, что и в музыке; в на­шем случае абсолютно необходимо Andante развития, как темп страстного и неторопливого духа, - а таков именно дух консервативных поколений. Фридрих Вильгельм Ницше "Весёлая наука"

Наши извержения. - Неисчислимые качества, усвоенные че­ловечеством на ранних ступенях развития, но в столь слабой и зачаточной форме, что никому не удавалось воспринимать их как усвоенные, выявляются внезапно, спустя длительное время, быть может, по прошествии столетий: в промежут­ке они и стали сильными и зрелыми. Некоторым эпохам, как и некоторым людям, по-видимому, совершенно недо­стает того или иного таланта, той или иной добродетели, но пусть тот, у кого есть время ждать, дождется только вну­ков и правнуков, - они уж вынесут на свет душевные глуби­ны своих дедов, те самые глубины, о которых деды и знать не знали. Часто уже сын оказывается предателем своего отца: этот последний понимает себя самого лучше, с тех пор как у него есть сын. Во всех нас есть скрытые сады и на­ саждения, а если употребить другое сравнение, все мы -нарастающие вулканы, которые дожидаются часа своего извержения, - насколько, однако, близок или далек этот час, этого, конечно, никто не знает, даже сам «Господь Бог». Фридрих Вильгельм Ницше "Весёлая наука"

Безусловные обязанности. - Все люди, которые испытывают нужду в наиболее сильных словах и звучаниях, в красноречивейших жестах и позах, чтобы вообще воздействовать, -революционные политики, социалисты, проповедники по­ каяния с христианством или без него, все те, для которых неприемлем всякий половинчатый успех, - все они говорят об «обязанностях», и только об обязанностях, носящих без­ условный характер, - без таковых они не имели бы ника­кого права на свой большой пафос: это отлично известно и им самим! Так, хватаются они за нравственные филосо­фии, проповедующие какой-нибудь категорический импе­ратив, или они принимают в себя толику религии, как это сделал, например, Мадзини. Фридрих Вильгельм Ницше "Весёлая наука"