Издательство «Иллюминатор»

Перенимаем эстафету от Ивана Федорова, который, как считается, в этот день в 1563 году начал работу над «Апостолом», и поздравляем всех, для кого любовь к книгам стала профессией! Норе Галь удавалось быть не только блистательным переводчиком, но и прекрасным редактором. О том, насколько скрупулезно она работала не только над текстами, но и над их изданиями, можно узнать из ее переписки с редакциями. Делимся письмом переводчицы редактору издательства «Правда» Веронике Башкировой, под руководством которой в 1988 году готовилось переиздание повести Франсуа Нурисье «Хозяин дома» в переводе Норы Галь. Дорогая Вероника Тимофеевна! Вот что мне очень важно для «Хозяина дома»: Многие годы во многих издательствах корректоры, не спросясь меня, портят текст, внося примитивные исправления по школьным правилам, не считаясь с ритмом, стилем, поэзией, интонацией фразы. Мне приходится идти на скандал, восстанавливать правильный текст уже в верстке с оплатой большой правки. Убедительно прошу предупредить такое самовольное вмешательство в текст. Поэтому прошу передать составленный мной заранее паспорт корректору, чтобы предупредить типичные искажения. Так, обычно корректоры механически исправляют все слова типа «мгновенье» на окончание «-ние», тогда как по ритму фразы необходимо сохранить «ь», избежать однообразия и монотонности. Правят разговорное «наверно» на школьное «наверное» — а в этой книге особенно важно расслоение на два стилевых потока — речь героя более интеллигентного и второго — попроще. Точно так же кое-где вместо требуемого, быть может, по школьной грамматике двоеточия я предпочитаю тире, так как много двоеточий рядом придают тексту казенный, канцелярский облик, а мне важно сохранить интонацию автора. Очень хотелось бы договориться с корректорами на этой стадии, чтобы избежать большой правки в верстке и новых ошибок. Поэтому прилагаю паспорт. И просьба к техреду: строжайше соблюдать отбивки, а кое-где еще и звездочки (или, если их нет в обиходе типографии, — черточку) и особенно строго — втяжки! Объясните: вся книга — музыкальное произведение на два голоса, путаница здесь убийственна, а каждая даже малая пауза — необходима! Последнее, но крайне важное: книга достаточно сложна, в предисловии надо кое-что, в частности, эту двухголосность, ее психологический и социальный смысл хоть кратко оговорить — вероятно, предисловие будет? Я хотела бы его посмотреть заранее.

18 апреля — Международный день памятников и исторических мест! Вспоминаем письмо Двадцать девятое «Путешествуйте!» из собрания «Писем о добром» Дмитрия Сергеевича Лихачёва: Одна из самых больших ценностей жизни — поездки по своей стране и по чужим странам. При этом остерегайтесь делить поездки на интересные и неинтересные, а места, которые посетили, на значительные и незначительные. Даже степени значительности посещенных вами мест старайтесь не устанавливать. Делите поездки на те, к которым вы подготовились, и те, к которым не подготовились или подготовились плохо. Любой город, любая страна, любое место, к поездке в которые вы не подготовились, — неинтересны и скучны. И наоборот, если вы знаете историю места, оно становится в десять раз интереснее. Что значит подготовиться к поездке в незнакомый город — город, в котором вы еще не бывали? Это значит — изучить его историю, знать его планировку, хотя бы по туристическим схемам, отметить на карте заранее все места, которые нужно посетить, и примерные маршруты, чтобы не терять времени. Не упускайте случая находить интересное даже там, где вам кажется неинтересно. На земле нет неинтересных мест: есть только неинтересующиеся люди, люди, не умеющие находить интересное, внутренне скучные. Мне всегда неприятны люди, которые, посещая новые для них места, со скучающим видом говорят своим спутникам: «А вот я был в Париже... так там...» Надо уметь погружаться в атмосферу того места, куда вас забросила судьба, и всюду уметь находить свое, собственное, характерное. Умение это, конечно, дается не одним абстрактным желанием, но и знаниями. И особенно важны знания, приобретенные еще до поездки. <...> Когда доведется бывать в новом городе, смотреть знаменитые произведения искусства или знаменитые пейзажи, не поддавайтесь тому, что о них слышали, читали, о чем вам «прожужжали уши». Многое из того, что вы прочитали, поможет понять красоту и ценность увиденного, но может отчасти и помешать собственному, индивидуально вашему впечатлению. Цените свое, но цените искренне и не старайтесь противоречить общему мнению во что бы то ни стало (такое тоже часто встречается у обостренно самолюбивых людей). В наше издание «Воспоминания. Письма о добром» вошли карандашные зарисовки Лихачёва из его Новгородского дневника (летом 1937 года). Эта поездка оставила глубокий след в душе автора.

90 лет назад родился Михаил Гаспаров — выдающийся ученый, обладавший удивительным даром рассказывать о сложном легко и увлекательно В детстве будущий академик зачитывался «Легендами и мифами Древней Греции» Николая Куна — книгой, которая определила интерес Гаспарова к Античности. Сотрудник, а потом руководитель античного сектора Института мировой литературы РАН, автор множества академических работ по истории литературы Древнего Рима и Древней Греции, стиховедению, в середине 1980-х годов в одном из развоговоров он заметил, что «в очередной раз наступили новые времена», и теперь «нужно думать о перепаковке знания об античной культуре для все более освобождающегося от классического образования поколения», что лучше не ждать, «пока забудется что-то важное, а сознательно отсекать все второстепенное». К тому моменту Гаспаров уже завершил рукопись «Занимательной Греции», книги, которую сам ученый называл «переложением греческой истории в анекдоты», — как сами древние эллины рассказывали о себе и своем прошлом. По воспоминаниям вдовы ученого Алевтины Зотовой, «Занимательная Греция» сложилась из небольших заметок: «Каждый раз, когда появлялась свободная минутка, он искал, куда бы притулиться, и что-нибудь писал в своих записных книжечках». Собранные воедино фрагменты о самых разных аспектах культуры древних греков стали книгой, вдохновленной искусством «вкладывать большое в малое», в которой кроме познавательности и занимательности пытливый читатель найдет ключ к умению «распоряжаться временем и словом, чтобы не терять самого интересного из наступающего потока все новых и новых сведений», чтобы продолжать искать и находить ответы на самые непростые вопросы. Об этих вопросах Михаил Гаспаров писал в предисловии к своей книге, которую считал «самым полезным, что сделал по части Античности»: Из столетия в столетие в учебниках математики переписывались почти те же определения, какие были когда-то даны Евклидом; а поэты и художники упоминали и изображали Зевса и Аполлона, Геракла и Ахилла, Гомера и Анакреонта, Перикла и Александра Македонского, твердо зная, что читатель и зритель сразу узнают эти образы. Поэтому лучше узнать древнегреческую культуру – это значит лучше понять и Шекспира, и Рафаэля, и Пушкина. И в конечном счете – самих себя. Потому что нельзя ответить на вопрос: «Кто мы такие?», – не ответив на вопрос: «Откуда мы такие взялись?»

О письмах в допечатную эпоху Блистательный писатель и переводчик Эразм Роттердамский уже при жизни стал легендой, и был настолько знаменит, что каждый образованный европеец XVI века стремился вступить с ним в переписку, умоляя его написать в ответ хоть слово. Как отмечает Йохан Хёйзинга, Эразм в этом отношении был человеком «поистине героической благожелательности» и старался отвечать, если только был в состоянии. Каждый день он был настолько завален письмами, что зачастую едва находил время даже читать их. В эпоху Эразма эпистолярный жанр занимал примерно такое же место, какое занимают нынешние газеты и журналы. Письма предназначались, как правило, для широкого круга, автор не исключал позднейшую публикацию, или же, в крайнем случае, сознавал, что послание с разрешения адресата прочтет кто-то еще. Прекрасно составленное латинское письмо было сокровищем, заставлявшим других завидовать его обладателю. Беда заключалась в том, что нередко письмо проходило через множество рук, прежде чем ему удавалось достичь адресата. С юных лет Эразм берег свои письма, но многие из них были утеряны. Еще в 1509 году один из друзей переслал Эразму «переписанный сборничек его собственных писем», который тому удалось купить в Риме. Эразм тотчас же уничтожил это издание. Начиная с 1515 года он сам взялся за публикацию самых важных своих посланий. Едва ли какая-либо другая вещь на книжном рынке пользовалась таким спросом, как письма Эразма. Ничего удивительного, ведь это были образчики великолепного стиля, отточенной латыни, глубокого духовного содержания и элегантной учености. Эпистолярный жанр долгое время продолжал оставаться своего рода гибридом. Наполовину частный, наполовину публичный характер писем нередко делал их более или менее компрометирующими. Лишь постепенно, под влиянием книгопечатания, произошло размежевание между публичным словом, предназначенным для печати, и сугубо частным, которое так и останется написанным от руки и будет читаться только тем лицом, кому оно предназначено.

Как в Нидерландах XVII века собирались домашние художественные коллекции В XVII столетии нидерландская живопись переживала невероятный расцвет и постепенно становилась неотъемлемой частью быта простых голландцев. Многих иностранцев, пишет Йохан Хёйзинга, поражало повсеместное распространение этого искусства: Прекрасные картины продавались в лавках на ярмарке в Роттердаме, встретить их можно было даже в жилищах крестьян. В домах было множество картин. Не найдется сапожника, говорит один английский путешественник, у которого не было бы какой-либо картины или гравюры. Другой путешественник полагает, что люди приобретают живопись в качестве капиталовложения; вовсе не редкость, говорит он, когда крестьянин тратит на это пару тысяч фунтов. Что же покупатель искал в картине или в гравюре? Это столь же важный вопрос, как и тот, что именно хотел передать художник или гравер. В самом общем виде ответ может быть следующий: люди хотели иметь картину, потому что она изображала вещь и выражала смысл, которому придавали значение. <…> Многие хотели обладать такой вещью, которая доставляла бы удовольствие и которую можно было бы показывать другим. Выбор сюжета в большинстве случаев был обусловлен местом, которое должна была украшать эта картина. Не следует представлять себе обстановку дома в эту эпоху изысканной. Помещения того или иного назначения: кабинет, гостиная и т. д. — появились значительно позже, хотя трапеза, разумеется, всегда происходила в твердо установленном месте, и там, как правило, можно было видеть натюрморты с фруктами, дичью и прочей снедью. Постепенно, при непрерывных потоках спроса и предложения, из незатейливого домашнего собрания образовывались коллекции, небольшие музеи, и не у отдельных богатых людей, но у многих более или менее состоятельных горожан. При этом функция искусства до некоторой степени переходит от стремления доставить наивное удовольствие — к передаче содержания, ориентированного на чистую любовь к искусству и чисто эстетическое наслаждение. Какими принципами чаще всего руководствовались нидерландские коллекционеры XVII столетия? Собирателю также не следует приписывать импульс к приобретению произведения искусства в современном понимании. Как правило, он стремился иметь одну или более работ в том жанре, который ему нравился больше всего, — а не каждого художника, которым он восторгался. Средний покупатель хотел обладать своей собственной жанровой сценкой, своим небольшим пейзажем, своим видом моря, своей аллегорией и прежде всего, естественно, своими портретами, и это было для него гораздо важнее, чем иметь что-нибудь, принадлежащее кисти ван Гойена, Стеена, Халса, Порселлиса.

Литературно-музыкальная гостиная «Смоленка» приглашает всех на вечер памяти Нелли Морозовой Друзья, в эту субботу в Библиотеке им. Н. А. Добролюбова состоится встреча, посвященная 101-летию со дня рождения Нелли Морозовой — автора книги «Моё пристрастие к Диккенсу». Почетный гость и главный выступающий — прозаик и литературный критик Леонид Бахнов, сын Нелли Морозовой. Планируются выступления и других гостей, лично знавших Нелли Александровну. Ведущие: Григорий Симаков и Наталья Гарсия. Начало в 18:00. Москва, Смоленская площадь, д. 13/21, 1 этаж. Вход свободный.

Сегодня исполняется 101 год со дня рождения Нелли Морозовой — автора воспоминаний о детстве в эпоху Большого террора Книга, посвященная памяти родителей и родных, которым удалось сохранить человечность и достоинство в самые страшные дни того времени, полна веры в лучшее в человеке, а благодаря мастерству Нелли Морозовой «читается безотрывно». Как вспоминает ее сын Леонид Бахнов, первое чтение рукописи поразило его, «настолько бодро написан этот текст». Сказывается выучка сценарного факультета ВГИКа, студенткой которого юная Нелли неожиданно для себя самой стала в начале Великой Отечественной войны. Уезжая в Алма-Ату, куда эвакуировали институт, Нелли Морозова как испытанную защиту взяла с собой единственную книгу — «Записки Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса, чьи романы еще в детстве стали для нее поддержкой, утешением и нравственным ориентиром. Его мир населен отважными, робкими, благородными, низкими людьми; хитрыми негодяями и простодушными чудаками, и все они были поставлены перед выбором между Добром и Злом. Вместе с героями читатели делали этот единственный выбор. Так, будучи студенткой ВГИКа и следуя примеру лучших героев любимого писателя, Нелли Морозова отказывается написать письмо против своего мастера: Я прошу вас написать в Дирекцию заявление о том, что Коварский совершенно не удовлетворяет вас и ваших товарищей как мастер. Что преподавание его порочно, даже вредно... А на защите диплома не боится быть заваленной, и с кафедры благодарит преподавателя, которому обязана своим мастерством и которого за год до этого изгнали из института. Этот же выбор стал основой книги «Моё пристрастие к Диккенсу», когда на Нелли Морозову — уже редактора Министерства кинематографии — поступил анонимный донос о том, что ее отец «ВРАГ НАРОДА; и она его никогда публично НЕ ОСУДИЛА». Придя домой, Нелли начала думать над тем, что еще можно написать в «новой автобиографии», чтобы «ни одно слово не могло быть истолковано как осуждение отца». В ее памяти всплыли воспоминания, которые хранились глубоко внутри. И вот, унизительная необходимость вылилась в жизнеутверждающие мемуары о целительной силе литературы и любви.

30 марта 1853 года родился Винсент Ван Гог Прежде чем стать художником, Винсент успел побывать продавцом картин, учителем в частной школе в Англии, служащим в книжном магазине и миссионером. «То, что я не гожусь для торговли или долгого ученья, вовсе не доказывает, что я не способен также быть художником, — писал он брату Тео. — Именно потому, что у меня рука рисовальщика, я и не могу перестать рисовать. Скажи сам, разве я когда-нибудь сомневался, медлил или колебался с того дня, как начал рисовать?» В день рождения великого нидерландца делимся избранными цитатами из его писем о любви к искусству, неустанном труде и неизменном упорстве.

Buon compleanno bella Venezia! 25 марта 421 года был, несомненно, замечательный день. Все потому, что три падуанских консула отправились к одному из заливов Адриатического моря, чтобы найти безопасное место для торгового порта. Внимание падуанцев привлекла лагуна недалеко от островов Лидо и Пеллестрина. Именно там родилась прекрасная Венеция. Конечно, это легенда, и никто точно не знает, когда произошло это знаменательное событие. Однако 25 марта по традиции считается днем рождения удивительного города на воде. Делимся отрывком из «Образов Италии» Павла Муратова, которому как никому другому удалось прочувствовать и запечатлеть в слове венецианское великолепие. Для нас, северных людей, вступающих в Италию через золотые ворота Венеции, воды лагуны становятся в самом деле летейскими водами. В часы, проведенные у старых картин, украшающих венецианские церкви, или в скользящей гондоле, или в блужданиях по немым переулкам, или даже среди приливов и отливов говорливой толпы на площади Марка, мы пьем легкое сладостное вино забвения. Все, что осталось позади, вся прежняя жизнь становится легкой ношей. Все пережитое обращается в дым, и остается лишь немного пепла, так немного, что он умещается в ладанку, спрятанную на груди у странника. Его ожидает Италия — Италия, так близко, за этим пространством лагуны! <...> Венецианский мир расположился где‑то по линии, делящей лагуну и небо. Переливы красок венецианского колорита рождены зеркальностью и текучестью этого мира. Камни Венеции приобрели подвижность: живописец видел их в меняющемся зеркале вод или в струистой призме воздуха. Все окружающее его казалось созданием особой венецианской стихии, пронизанной серебристым светом, осязаемой, как тончайший шелк.

Сегодня Всемирный день поэзии! Это словесное искусство никому неведомым образом обретает своих верных служителей порой в самых неожиданных и крайне непоэтичных местах. Например, в страховой компании, как это было с Уоллесом Стивенсом. В книге «Записки переводчика-рецидивиста» Григорий Кружков пишет, что «каждое утро мистер Стивенс выходил из своего уютного особняка в тихом буржуазном квартале Хартфорда и шел на работу, каждый вечер возвращался домой той же привычной дорогой вдоль парка. И никто в городе не знал и даже не мог вообразить, что этот крупный, рыхловатый джентльмен в деловом костюме закрывается по вечерам у себя в кабинете и предается тому, “что было для него измлада и труд, и мука, и отрада”, — пишет стихи». Как же так вышло? «Родился Уоллес Стивенс в семье преуспевающего юриста в городе Рединге в Пенсильвании. Отец, естественно, хотел, чтобы он пошел по его стопам; но Уоллеса тянуло в другую сторону. В Гарварде, где он изучал древние и новые языки и литературу, он сделался одним из самых активных молодых поэтов на кампусе. Окончив университет, он приехал в Нью-Йорк и сразу окунулся в жизнь художественной богемы. Отец принял в штыки намерение сына стать писателем, в конце концов Уоллес уступил и окончил юридическую школу в Нью-Йорке. Но это мало изменило его жизнь и устремления; за пятнадцать лет он сменил пятнадцать юридических и страховых контор, нигде не прирастая; но именно в эти годы выработался его оригинальный поэтический стиль и были написаны некоторые стихи, включенные впоследствии в его первый сборник. В конце концов, в 1916 году он принял предложение возглавить Отдел заявлений о компенсациях Хартфордской страховой компании и навсегда переехал в Хартфорд. Конечно, он покидал Нью-Йорк с сожалением; но в тридцать пять лет богемная жизнь уже не столь привлекательна для женатого человека, а обеспеченность и стабильность приобретают ценность. Он понял, что готов к тому внешнему плену скучной рутины, который взамен давал ему спокойствие и внутреннюю свободу для творчества». Об этом стихотворение Григория Кружкова, обыгрывающее название статьи А. Блока «О назначении поэта», которое начинается с того, что «стихи не дают гарантии», не обещают даже верного куска хлеба. В тексте приводятся примеры гениально одаренных поэтов: Томаса Чаттертона, Эдгара По, Артюра Рембо. А кончается стихотворение тем, что только поэзия служит настоящей гарантией, только в ней поэт находит единственное «страхование жизни». В День поэзии делимся стихотворением Григория Кружкова о поэзии как самой выгодной инвестиции.

«Там я забуду все, что меня огорчало, там я вновь стану счастливой и радостной, потому что в Морбакке нет никаких печалей» Сельма Лагерлёф, автор «Удивительного путешествия Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции», чувствовала особую связь с Морбаккой — местом, в котором она родилась и выросла. Это старинная усадьба в живописной провинции Вермланд — пасторально-идиллическом уголке Швеции, где плодородные долины и синие озера окружены зелеными холмами. Здесь маленькая Сельма провела много радостных и горестных дней. Радостных — потому что рядом были самые дорогие люди, подарившие счастливое детство. А горестных, потому что в три года у девочки случился паралич. Спустя годы она выздоровела, но всю жизнь хромала. В 23-летнем возрасте Сельма покинула родные пенаты и поехала учиться в Стокгольм. Вскоре семья Лагерлёф разорилась, умер отец, а Морбакку продали с молотка. Именно в Морбакке Сельма поняла, что хочет заниматься литературным творчеством. Пройдя множество испытаний, благодаря упорному труду, поддержке друзей и родных, она стала известным писателем и получила Нобелевскую премию по литературе. Стабильный доход и премия позволили Лагерлёф выкупить Морбакку и окрестные земли. Вернувшись домой, Сельма обратилась к детским воспоминаниям. Так родилась повесть «Морбакка» (1922), потом «Записки ребенка» (1930) и «Дневник Сельмы Оттилии Ловисы Лагерлёф» (1932). Мемуары Лагерлёф состоят из трогательных новелл, посвященных маленьким и большим событиям из жизни внимательной девочки, которая «решила писать романы», ее впечатлениям и переживаниям. Она вспоминает знакомство с новой гувернанткой, чистку морбаккского пруда, народный праздник пасхальных ведьм, октябрьскую ярмарку, поездку в Стокгольм и Упсалу и многое другое. Например, как слезно просила родителей не отправлять ее на бал в Сунне из-за своей хромоты. Или как обещала прочитать Библию «от корки до корки, не пропуская ни единого слова», только чтобы выздоровел папа. Ее трилогия о детстве — это возвращение к себе и своим близким: матери и отцу, бабушке, родным и друзьям. Лагерлёф верила, что, только написав мемуары, она сможет «оживить минувшее и воскресить мертвых», встретиться с любимыми. Морбакка — это райский сад, исток литературного дара Сельмы Лагерлёф, а детство, проведенное в этом волшебном краю, — ее личный «золотой век».

В марте Книжный экспресс №25 прибыл на первую весеннюю станцию! В большой книжной подборке этого месяца — воспоминания Сельмы Лагерлёф, первой женщины, получившей Нобелевскую премию по литературе, о ее детстве в старинной шведской усадьбе Морбакка, о буднях и праздниках в кругу родных и близких, о радостях и горестях, о мечте «писать романы».

О символике цвета в Средневековье Средние века принято считать темным и даже мрачным временем. Конечно, это грубое упрощение. Историк Йохан Хёйзинга в книге «Осень Средневековья» отмечает, что на рубеже XIV–XV веков люди очень внимательно относились к цвету и его символике. Самым красивым, пишет Хёйзинга, опираясь на текст «Геральдики цветов» 1458 года, считался красный цвет, а самым уродливым — коричневый. Из сочетаний цветов средневековый автор хвалил голубой с бледно-желтым, оранжевый с белым, оранжевый с розовым, розовый с белым, черный с белым. Сине-зеленый и красно-зеленый — распространенные сочетания, но они, по его мнению, некрасивы. Отмечается, что девушкам больше подходит синий цвет, как, впрочем, и розовый. Белый предпочтителен для детей, не достигших семилетнего возраста. Желтый носили прежде всего военные, пажи и слуги; без добавления других цветов желтым пользовались неохотно, потому что уже тогда этот цвет значил враждебность. Зеленый считался цветом влюбленности, синий — верности, поэтому странствующий рыцарь должен был выбирать одежду этих оттенков. Удивительно, но постепенно именно синий стал символизировать лицемерие и неверность. «Синим плащом» именуют по-нидерландски неверную жену, французское выражение cote bleu «синяя юбка» обозначает жертву супружеской измены.

14 марта — день числа «пи» 3-й месяц, 14-е число: все вместе 3,14 — приближенное значение иррационального числа — отношения длины окружности к диаметру в круге. Любопытно, что такие величины, значение которых вычислить до конца невозможно, были особенно неприятны древним грекам. Удивительно, не правда ли? Древняя Греция, любимая греками геометрия, окружность, ее длина, диаметр и такая странная неприязнь. Все потому, пишет Михаил Гаспаров в книге «Занимательная Греция», что греки больше всего любили порядок, «наглядность, именно вообразимость. Поэтому мысль о бесконечности вызывала у них раздражение и отвращение». Слова «видеть» и «знать», замечает Гаспаров, были родственными. Оттого и был у греков такой сильный страх перед бесконечностью, что ее никак «нельзя вообразить зрительно». «Греческие математики в своей борьбе с бесконечностью век за веком ломали голову над “квадратурой круга”: как по данному диаметру круга с помощью только циркуля и линейки построить квадрат, равновеликий этому кругу? Можно задать вопрос: а почему, собственно, с помощью только циркуля и линейки? Не попробовать ли изобрести новый прибор, посложнее, который позволил бы решить эту задачу? Но грек нам гордо ответил бы: “Возиться с приборами – это дело раба, привычного к ручному труду, а свободному человеку приличествует полагаться лишь на силу ума”». Первые три знака числа «пи» (3,14) удалось открыть Архимеду – величайшему математику древности, который был лишен свойственной античным ученым гордыни и для своих наблюдений и вычислений изобретал разнообразные приборы. Илл.: Доменико Фетти. Архимед. 1620

Ждем вас в эти праздничные выходные в ДК Рассвет С удовольствием расскажем о наших изданиях и поможем выбрать книжные подарки! Ярмарка работает сегодня и завтра с 12:00 до 20:00. Москва, Столярный пер., 3к15.

Кто же ты, милая Татьяна? Образ Татьяны Лариной — один из самых ярких и притягательных в русской литературе. Популярность «Евгения Онегина», нескрываемая авторская симпатия к героине, цельность ее удивительного характера определили особый интерес читателей-современников (в особенности читательниц) к прототипу Татьяны. Каждая хотела быть той, с которой Пушкин писал «Татьяну милую» свою. Многие воспринимали роман и художественную литературу в целом как копирование реальности. Такая оптика позволяла с легкостью узнавать в героях общих знакомых и самих себя. Подобный «взгляд на творческий процесс отражается в огромном количестве мемуарных свидетельств», — отмечает Юрий Лотман в «Комментарии» к «Евгению Онегину». Были и более яркие случаи сближения романа и реальности. Таней называла себя в письмах Наталья Дмитриевна Фонвизина (в девичестве Апухтина, во втором браке — Пущина) «потому, что, по ее мнению, Пушкин с нее написал свою Татьяну Ларину. Действительно, в ее жизни было много сходства с героиней Пушкина: в юности у нее был роман с молодым человеком, который от нее отказался (правда, по другим причинам, нежели Онегин), затем она вышла замуж за пожилого генерала, страстно в нее влюбленного, и вскоре встретилась с прежним предметом своей любви, который в нее влюбился, но был ею отвергнут». Исследуя сложный вопрос прототипов и в целом природы творчества, Юрий Лотман выступал против любых попыток подобного упрощения. Действительно, воображение автора опирается на «реальность впечатления», однако при этом созидает «новый мир, переплавляя, сдвигая и перекраивая жизненные впечатления, ставя в своем воображении людей в ситуации, в которых реальная жизнь отказала им, и свободно комбинируя черты, разбросанные в действительности по различным, весьма отдаленным порой характерам. Поэт может увидеть в весьма различных людях одного человека или в одном человеке нескольких различных людей. Особенно это существенно для типизации в “Евгении Онегине”, где автор сознательно строит характеры центральных персонажей как сложные и наделенные противоречивыми чертами». «Именно потому, что главные герои “Евгения Онегина” не имели прямых прообразов в жизни, — пишет Лотман, — они исключительно легко сделались для современников психологическими эталонами». Стремление «применить» образ Татьяны к реальным людям «показывает, что сложные токи связи шли не только от реальных человеческих судеб к роману, но и от романа к жизни». Такова сила притяжения «Евгения Онегина» и любимой героини поэта.

Приглашаем всех на весенний книжный праздник! Друзья, в эти выходные мы участвуем в большой книжной ярмарке в ДК Рассвет, на которой книги для детей и взрослых представят больше 70 издательств. Ждем вас 8 и 9 марта с 12:00 до 20:00 по адресу Москва, Столярный пер., 3к15. Вход свободный. Регистрируйтесь по ссылке и приходите на ярмарку!

В этот день родился выдающийся искусствовед Павел Муратов В 1908 году он впервые посетил Италию, навсегда влюбился в ее красоту и написал книгу, в которой виртуозно объединил путевые впечатления, искусствоведческие заметки и исторические экскурсы. О бывшем артиллеристе, запечатлевшем пленительные образы Италии, читайте в статье на нашем сайте.

Я женат — и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. 2 марта 1831 года в церкви Большого Вознесения в Москве Пушкин обвенчался с красавицей Натальей Николаевной Гончаровой. Известие о женитьбе Пушкина было встречено его близкими с удивлением и недоверием. В книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» Юрий Лотман отмечал, что «при всем разнообразии мнений господствующий мотив был таков: Пушкин — поэтическая натура, а в браке заключается нечто прозаическое. Брак, и особенно счастливый брак, казался несовместимым с романтическим ореолом, который, по мнению даже близких Пушкину людей, он, как поэт, обречен был нести в жизни». Решение Пушкина жениться, завести свой дом было продиктовано многими, весьма различными соображениями: «на первом месте — любовь, страстное увлечение, жажда обладания любимым существом и надежда на счастье. Играли роль и житейские соображения: усталость от холостой беспорядочной жизни, потребность углубленного, спокойного труда, который сулил упорядоченный семейный быт. Но решение это связывалось и с глубокими общественными и историческими размышлениями Пушкина, поисками независимого и достойного существования — Дома. Здесь смыкалась тоска по тому, чего он был лишен с детства, — теплу родного гнезда, и глубокие теоретические размышления, убеждавшие его, что только человек, имеющий свой Дом, “крепок родной земле”, истории и народу». «При таком взгляде Дом становился средоточием и национальной, и исторической, и личной жизни. И это был не абстрактный “Дом вообще”, а свой собственный Дом — единственный и реальный. Если помножить силу этих идей на силу подлинной страсти, которую испытывал Пушкин к своей жене, то сделается очевидным, какое место занимала в жизни Пушкина Наталья Николаевна, Натали, как ее называли в свете, Таша — по-домашнему». Став женой Пушкина, Наталья Николаевна достойно исполняла свою нелегкую роль. «Пушкин был гениален не только как поэт, но и как человек — полнота жизни буквально взрывала его изнутри: ему нравилось течь, как большая река, одновременно многими рукавами — быть и поэтом, и светским человеком, и ученым, и уединенным меланхоликом, и любителем шумных народных гуляний (непременно с дракой!), и семьянином, и карточным игроком, беседовать с царем и с ямщиками, с Чаадаевым и светскими дамами. Его на все хватало, и всего ему еще не хватало. Того же он хотел и от жены: ему нравилось, как она домовито хозяйничает, расчетливо спорит с книгопродавцами из-за денег, рожает детей одного за другим, блистает на балах. Он хотел бы ее видеть тихой хозяйкой в деревенском доме далеко от столицы и петербургского бала, ослепительной и неприступной. Он не задумывался, по силам ли это ей, московской барышне, вдруг ставшей женой первого поэта России, первой красавицей “роскошной, царственной Невы”, хозяйкой большого дома — всегда без денег, с дерзкими слугами, болеющими детьми, всегда или после родов, или в ожидании ребенка. Чувство своей “взрослости” оглушило ее, успех кружил голову. Но она была неглупа и добродетельна. Недаром Пушкин писал ей: “Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, <ч>то с твоим лицом ничего сравнить нельзя н<а све>те — а душу твою люблю я еще более твоего лица”».

103 года назад родился Юрий Лотман! В день рождения одного из наших любимых авторов делимся цитатами из писем ученого о вершинах его пушкинианы: о находках и озарениях, только вышедшем «Комментарии» к «Евгению Онегину», начале работы над биографией Пушкина и главном замысле книги о Пушкине-человеке.