Издательство «Иллюминатор»

«Шалун, пишущий стихи», становится Поэтом 205 лет назад, в августе 1820 года, вышла первая поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Как отмечает Юрий Лотман в книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя», сочинение вызвало «разноречивые толки», но безусловно стало ясно: «жизненный путь Пушкина определился однозначно — и в собственных глазах, и в глазах общества отныне он не шалун, пишущий стихи, а Поэт». Пушкин, находившийся в то время в южной ссылке, понимал, что теперь его поведение и даже внешность «таинственно, но прочно» связаны с его поэзией. Помимо этого, ему приходилось считаться с тем, каким, согласно идеалам царившего тогда романтизма, должен быть «служитель муз». Пушкин не раз мистифицировал собеседников и издателей, а через них более важный для него круг читателей для того, чтобы окутать свою поэзию романтической легендой, представляя стихи как «лирический дневник сердца». Так, еще до выхода поэмы «Бахчисарайский фонтан» Пушкин сознательно вызывал слухи о связи текста с его личными любовными переживаниями. В одном из писем Пушкин замечает: Так и быть я Вяземскому пришлю Фонтан — выпустив любовный бред — а жаль! Однако изучение черновиков поэмы показывает: никакого «любовного бреда», якобы опущенного при публикации, не было. Это свидетельствует о стремлении Пушкина создать в литературе «вторую биографию», которая служила бы «связующим контекстом для его произведений». Такое романтическое жизнеощущение послужило для Пушкина точкой опоры и обеспечило необходимое чувство «единства личности». О положении поэта в тот момент Лотман пишет: Коллежский секретарь и стихотворец в мире, в котором все определялось чинами, человек без средств, постоянно погруженный в денежные заботы, в обществе людей обеспеченных и широко тративших деньги, штатский среди военных, двадцатилетний мальчик среди боевых офицеров <…>. Надо было быть поистине гениальным не только поэтом, но и человеком, чтобы в этих условиях не дать себя соблазнить ни одной из пошлых масок общественного маскарада, не представляться …Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой, а твердо и уверенно строить свою личность, создавая ее постоянно как оригинальное и законченное художественное произведение.

Неудачное соседство С чем сравнить яркие метафоры в художественном тексте? Со вспышкой, озарением, звездой, чей свет открывает новый взгляд на привычные вещи и явления. А дело переводчика — подобно призме, собрать и донести до читателя эти драгоценные искры. Но порой случается так, что неудачное соседство двух враждующих слов подсвечивает совсем не то, на что автор хотел обратить внимание читателя. В книге «Слово живое и мертвое» Нора Галь разбирает множество таких примеров, когда в одну словесную телегу впрягают «коня и трепетную лань». «”Пыль наводнила пространство”. Можно сказать: толпа наводнила улицы. Образность этого слова уже несколько поблекла, его воспринимаешь наравне с ”затопила” или просто как “заполнила”, и с толпой оно не спорит: толпа может казаться потоком, рекой, разнобоя тут нет. Но вот наводнять очутилось в соседстве с пылью или песком, с чем-то сухим и сыпучим — и вновь напоминает о своем происхождении, о воде ! ”Взял камень и засветил им в… фонарный столб”. Смелое засветил было бы удачно в любом другом сочетании. Но рядом с фонарем заново ”вспыхивает” его прямое значение. Тут лучше запустил». Особенно осторожно, пишет Нора Галь, надо обращаться с идиомами, которые, оказавшись по соседству с враждующими с ними словами, «утрачивают привычную стертость, и сквозь второе, переносное значение вдруг проступает их изначальный смысл и облик». Это самые коварные ловушки. «Человек ”спрятал голову в ладонях, стараясь взять себя в руки”. В привычном речении эти руки уже не заметны, воспринимаешь только общий переносный смысл. А вот рядом с ладонями вторые руки, так сказать, ”вылезают” — надо обойтись без них: человек мог бы постараться овладеть собой». «А вот влюбленный говорит женщине какие-то слова, ”целуя ее в шею и теряя при этом голову” — тоже соседство не из лучших!» «Когда вокруг бродят волки, не надо людям “хватать быка за рога”, лучше скорей взяться за дело». «Молодым гепардам, которым не досталась убитая их папашей газель, не стоило в переводе приписывать волчий аппетит: упомянутый в переносном смысле третий представитель животного мира тут излишен. Когда волчий аппетит у человека, — замечает Нора Галь, — это образно, забавно. Отнесенные же к другому зверю эти слова буквальны и смешны: вряд ли кто вычислял, насколько у волка аппетит лучше, чем у гепарда».

Долгие годы Ван Гог искал свой путь, пока однажды не осознал, что его предназначение — искусство. Но и перед тем, как приступить к живописным опытам, художник тщательно оттачивал мастерство рисунка. 31 июля 1882 года Винсент писал брату Тео: Когда я вижу, как разные знакомые мне художники корпят над своими акварелями и картинами, но никак не могут с ними справиться, я всегда думаю только одно: «Друг, у тебя нелады с рисунком». Я ни одной минуты не жалею, что начал не с акварели и не с живописи. Я уверен, что возьму свое, если только сумею прокорпеть над работой до тех пор, пока моя рука не станет тверда во всем, что касается рисунка и перспективы. Но когда я наблюдаю, как молодые художники делают композиции и рисуют из головы, затем, тоже из головы, наобум малюют что попало, а после смотрят на свою мазню издали, мрачно корчат многозначительные рожи, пытаясь уяснить, что же, черт побери, может она означать, и, наконец, делают из нее нечто вроде картины, причем все время из головы, — тогда мне становится тошно и я начинаю думать, что это чертовски скучно и из рук вон плохо. И эти господа еще спрашивают у меня не без некоторой снисходительности в голосе, не начал ли я уже писать! Мне, конечно, тоже иногда случается на досуге побаловаться, так сказать, с клочком бумаги, но я-то придаю своей мазне не больше значения, чем негодной тряпке или капустной кочерыжке. Надеюсь, ты поймешь, что я держусь за рисование по двум причинам: во‑первых, потому что я любой ценой хочу набить себе руку в рисунке; во‑вторых, потому что живопись и работа акварелью сопряжены с большими расходами, которые в первое время не окупаются, причем расходы эти удваиваются и учетверяются при недостаточном владении рисунком. Если же я влезу в долги и окружу себя холстами, не будучи уверен в своем рисунке, моя мастерская очень быстро превратится в подобие ада, что и произошло с одной мастерской, которую мне довелось видеть; подобная перспектива едва ли может меня прельстить. #ван_гог_сегодня_написал

Вишенье да ягоды Девицы, красавицы, Душеньки, подруженьки, Разыграйтесь, девицы, Разгуляйтесь, милые! Затяните песенку, Песенку заветную, Заманите молодца К хороводу нашему, Как заманим молодца, Как завидим издали, Разбежимтесь, милые, Закидаем вишеньем, Вишеньем, малиною, Красною смородиной. Не ходи подслушивать Песенки заветные, Не ходи подсматривать Игры наши девичьи. Эту очень похожую на народную летне-ягодную песню девушек-крестьянок Пушкин написал специально для «Евгения Онегина». По сюжету романа в конце третьей главы ее слышит дрожащая от волнения Татьяна: вот-вот в саду Лариных ее настигнет Евгений и состоится их объяснение. В «Комментарии» к роману Юрий Лотман называет песню вторым после письма Татьяны «человеческим документом», который также посвящен любовной теме. Изначально Пушкин планировал включить в роман песню о трагической любви, однако для большего контраста заменил ее «поэтической вставкой» о любви счастливой. Но почему Пушкин пишет о «вишенье» и других ягодах? Как отмечает Лотман, включение песни девушек в текст «Евгения Онегина» имеет «двойную мотивировку». Во-первых, упоминание «вишенья, малины, красной смородины» включенный текст с бытовой ситуацией — сбором крепостными девушками ягод в помещичьем саду. Во-вторых, новый вариант песни ориентирован на образцы свадебной лирики с символикой жениха (вишенья) и невесты (ягоды). Так, «внесюжетный ягодный элемент» связывает эпизод в саду с переживаниями героини и фольклорной символикой последующих глав.

23 июля — самый разгар лета — День дачника! Уже с конца XIX столетия для жителей многих городов дача стала спасением от изнуряющего летнего зноя. Так, семья Дмитрия Сергеевича Лихачева каждый год еще весной отказывалась от съемной квартиры и устремлялась к берегу Финского залива в Куоккалу (ныне поселок Репино). Об этой интереснейшей дачной местности и самых счастливых мгновениях детства Дмитрий Сергеевич рассказал в «Воспоминаниях». Здесь жила летом небогатая часть петербургской интеллигенции <...>. На границе с Оллилой (ныне Солнечное) были репинские «Пенаты». Около «Пенат» построил себе дачу К. И. Чуковский (помог ему в этом — и деньгами, и советами — И. Е. Репин). На мызе Лентулла по Аптекарской дорожке (теперь ее именуют Аптекарской аллеей) жил Горький. В те или иные летние сезоны жил Маяковский, наезжал Мейерхольд, жил художник и врач Кульбин (он, кстати, лечил и меня), приезжали к Репину Леонид Андреев, Шаляпин и многие другие. Некоторых я встречал на Большой дороге — главной улице Куоккалы — и в чудесном общедоступном парке сестер Ридингер <...>. <...> Как вчерашние, я помню дни, с утра проведенные на пляже у своей будки. Эта будка была непременной принадлежностью сдаваемых дач. Дача сдавалась только целиком. По комнатам нанимать или сдавать дачу никому еще не приходило в голову. И вот весной, как только дачники переезжали на нанятую ими дачу, хозяин водворял будку на воз и вез ее на пляж, где вместе с моим отцом они выбирали место для «нашей» будки. Часто будок было так много, что их выстраивали в два ряда (естественно, что в менее удобном втором ряду ставились будки поздно переехавших на дачу). В будке хранились шезлонги, купальные костюмы, игрушки. Я больше всего любил игрушечные яхты с килем и парусом. <...> А днем в жару пляж гудел, как улей, роем детских голосов, радостных, испуганных, когда окунались, озорных при игре, но всегда приглушенных водой, расплывающихся, нерезких. Эта музыка пляжа слышна и сейчас, и до сих пор я ее очень люблю. Что за чудо веселья, развлечений, озорства, легкости общения, театральных и праздничных экспромтов была эта Куоккала!

Герой волшебных сказок и друг фей Как вы думаете, что так интригующе описал Юрий Олеша в «книге своей жизни» — «Ни дня без строчки»? Вы удивитесь, но это торт! И раз сегодня — Международный день этого десерта, предлагаем заглянуть в любимую кондитерскую писателя. Нет для меня счастливей минут, чем те, которые переживаю я, когда в воскресенье утром вхожу в кондитерскую покупать торт. Я избрал маленькую кондитерскую для этого, каждую неделю повторяющегося обряда. В больших слишком много покупателей, да и уж очень хорош переулок, в котором помещается именно эта кондитерская: немноголюдный, с несколькими синеватыми плитами гранита в тротуаре, с чудесной оградой перед одним из домов, узор которой, как некий почерк знаменитого, давно жившего деятеля, и, главное, переулок этот связан для меня с удивительным переживанием, которое иногда посещает меня и которое я называю «миром без меня»... <…> Как и всегда, я возьму земляничный торт. — Этот или этот? Этот чуть больше. — Давайте этот. Маленькая ручка, повиснув всеми пальчиками по направлению к торту, плывет среди конфетных масс. Взяла торт при помощи другой, таким же способом приплывшей ручки — и вот он передо мной, этот кажущийся мне участником волшебных сказок и другом фей земляничный торт.

18 июля — День прогулок под дождем Раскрываем наш «книжный зонтик» и отправляемся в Пизу: именно этот город, писал Павел Муратов в своем эссе «Образы Италии», особенно прекрасен в дождливую погоду. В Пизу надо приехать во время дождя, чтобы лучше понять ее особенную красоту. <…> В дождь здесь быстро бегут облака над приморской равниной и горы синеют глубже; в дождь вздувается Арно и полнее катит мутно‑зеленые волны. В дождь безлюднее улицы и прекраснее старый пожелтевший мрамор. Но горные дали, Арно, делящее город пополам, безлюдье и старый мрамор — все это как раз составляет типическую красоту Пизы. Старая Пиза до сих пор способна внушать благоговейное удивление, потому что до сих пор цела площадь на окраине города, где стоят созданные ее гением собор, баптистерий, наклонная башня и Кампо-Санто. Другой такой площади нет в Италии, и даже венецианская Пьяцца не производит первого впечатления настолько же сильного, полного и чистого. Во всем мире трудно встретить теперь место, где могла бы так чувствоваться, как здесь, прелесть мрамора. Во Флоренции мало мрамора на улицах, и глаз, привыкший к строгости и скромности флорентийского pietra serena*, бывает положительно ослеплен светлыми мраморными зданиями, возвышающимися на поросшей зеленой травой пизанской площади. * Неброский камень (ит.).

Cловесная «фотография» в позднем Средневековье и «разрифмовывание» Каждой эпохе свойственно особое понимание прекрасного и каноны описания впечатлений при встрече с чем-то особенным. Так, на закате Средневековья красота осознавалась прежде всего как блеск и сияние. Писатели и поэты XV столетия отмечали сияние солнечного света, блеск факелов и свечей, отражение бликов на шлемах и оружии рыцарей. Но все это «оставалось лишь сообщением», для оригинального описания, создающего яркий образ, литературные приемы отсутствовали. В книге «Осень Средневековья» Йохан Хёйзинга пишет о том, что в те времена литература начала активно заимствовать приемы живописи, в частности следовать принципу «неограниченной разработки деталей». Потому средневековый поэт не мог опустить никаких подробностей, и не мог помыслить о каком-либо умолчании. Похожим образом поступали и с диалогами. Вряд ли, отмечает Хёйзинга, когда-либо еще литература до такой степени стремилась передавать диалог «во всей его непосредственности». Злоупотребление этим приемом делало текст нудным и утомительным: «нескончаемый обмен торжественно падающими и гулко отзывающимися репликами» лишь усугублял монотонность. Еще одной важной чертой литературы того времени была страсть к зарифмованности. И, как пишет Хёйзинга, такое явление как dérimage (фр. букв. «разрифмовывание») — расширенный пересказ стихотворных рыцарских романов прозой — наметило «переход к новому духу». Еще в XIII веке все можно было высказать в рифму, вплоть до медицины и естественной истории. Стихотворная форма предполагала чтение вслух, обычно нараспев. Возникшая потребность в прозе обозначила «поиск выразительности и зарождение современных навыков чтения в противоположность прежней напевной манере». Новые требования к прозе сделали из нее высокое искусство.

У морбаккского пруда В такую жару хочется оказаться на берегу реки или, например, морбаккского пруда, где так свежо и тихо. Отец Сельмы Лагерлёф уже привез из Вестеръётланда гусей, чтобы приусадебное «озеро» стало еще живописнее. Детям, в том числе маленькой Сельме, не терпится увидеть, как пернатые питомцы заскользят по водной глади. Вот только птицы, похоже, оказались не совсем простыми. Птицы были славные, кроткие, не бегали за тобой и не щипали за юбки по гусиному обыкновению; как только их выпустили, они отправились на ближний луг и принялись щипать травку, словно коровы или овцы. <...> На другой день мы погнали гусей наверх, к настоящему пруду. Только вот благородные вестеръётландские гуси словно бы не поняли, насколько он лучше вчерашнего коровьего прудишки. Они бродили по берегу, щипали траву, все морбаккское озеро кругом обошли, но на воду даже не глядели. Разве что изредка окунали в нее клюв, чтобы попить. Дядя Шенсон сказал, что вестеръётландские гуси явно росли в усадьбе, где вовсе не было водоема. Не выучились плавать, пока были маленькие. Знать не знали, что они водоплавающие. Мы пробовали приучить их к воде, бросали в пруд зерно и хлебные крошки, чтобы они поплыли за кормом, однако они упорно норовили уйти прочь от берега. Боялись воды больше, чем наши индюшки. Помню, как-то раз мы — все мальчики и девочки, что находились в Морбакке, — окружили гусей и погнали их к пруду. А они, когда очутились у самой воды и смекнули, что деваться некуда, растопырили свои крылышки и до смерти перепуганные перелетели над водой на другой берег. И вроде как обрадовались, что сумели спастись, не утонули, ведь плавать-то совсем не умели. Фото: Морбакка перед реконструкцией. 1909–1912

6 июля 1887 года, недалеко от Витебска, в небольшом городке Лиозно, родился художник, чьи картины легко узнать по взмывающим в небеса людям и предметам, текучим формам, пульсирующему движению необыкновенных цветов и их оттенков Как красками по холсту, Шагал писал страницы документально-поэтической автобиографии. Начатая еще в Петрограде в 1915–1916 годах, в 1931-м, уже в Париже, «Моя жизнь» вышла в свет в переводе на французский, который подготовила жена художника Белла. Сама рукопись «романа жизни» бесследно пропала и до сих пор не найдена. В 1993 году Наталья Мавлевич перевела с французского автобиографию «непереводимого» Шагала, чей русский язык, как писал поэт и друг мастера Андре Сальмон, «не очень-то русский, а свой собственный, как и рисунок». О появлении папки с отксеренными листками «Моей жизни», вынужденном двойном переводе, постоянной сверке с полотнами художника и символичных деталях своей «шагаловской эпопеи» Наталья Мавлевич рассказала в книге «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика». В день рождения художника делимся отрывком из главы «Мы с Шагалом» — настоящей переводческой исповеди: Шагал — человек бесконечно счастливый. Об этом поют все его картины. Хотя жизнь его совсем не баловала. Сын селедочника, нерадивый школьник, еврей, не имевший официального права жить в российской столице, человек, знавший голод, нищету, потерявший любимую жену, переживший гибель родных и всего мира детства в Холокосте, художник, которого много лет не признавали на родине, — он обладал даром счастья. Всю свою жизнь он занимался только тем, для чего был предназначен, очень рано это предназначение осознав. Счастьем пронизаны все его картины, даже самые трагические, и книга тоже наполнена счастьем. Отрывистые, иногда причудливо, без видимой логики сцепленные фразы Шагала нужно было увидеть. Они могли разлетаться по странице, переворачиваться вверх ногами, как люди, звери и дома на его картинах, и только стиль, который было необходимо сохранять, общий словесно-живописный стиль объединял их.

Воплощение преданности Двадцать долгих лет возвращения Одиссея терпеливо ждала не только супруга странника Пенелопа, но и его собака Аргус. Уже состарившийся пес, в отличие от других обитателей Итаки, сразу узнал хозяина, обращенного Афиной в нищего. В Международный день собак вспоминаем один из самых пронзительных эпизодов античной литературы, который Николай Кун пересказал в книге «Легенды и мифы Древней Греции». Медленно продолжали свой путь Эвмей с Одиссеем. Наконец приблизились они ко дворцу Одиссея. Оттуда неслись звуки кифары и пение. Пир женихов был в самом разгаре. Эвмей и Одиссей, громко разговаривая, вошли во двор. Там у самых ворот лежала старая собака Одиссея, Аргус. Едва только услыхала она голос хозяина, как насторожила уши. Почуял верный Аргус своего господина, вильнул хвостом и хотел подняться, чтобы броситься ему навстречу, но был уже не в силах двинуться. Всеми брошенный, старый, он издыхал. Узнал своего верного Аргуса и Одиссей. Слеза скатилась из его глаз; поскорее смахнул он слезу рукой, чтобы не заметил ее Эвмей. Шевельнулся Аргус и издох. Двадцать лет ждал он своего господина и сразу узнал его, даже под видом нищего. Илл.: Теодор ван Тюльден. Одиссей, узнанный своим псом Аргусом. Офорт с работы Франческо Приматиччо. 1632–1633

25 июня — День моряка! «Море зовет!» — так называется вышедший в 1955 году фильм по сценарию Нелли Морозовой и ее дяди Валентина Морозова. Увы, картина о семье моряка стала первой и единственной для дуэта киносценаристов. Вот что об этом пишет сын Нелли Морозовой Леонид Бахнов в «Фотопослесловии» — специальном разделе нашего издания «Моего пристрастия к Диккенсу»: В книге мама говорит о своей коллеге и даже подруге по Министерству кинематографии, которая написала на нее донос. Не называет ее имени. Вот и я не назову, только первую букву фамилии — товарищ К. Так вот эта товарищ К. поклялась, что она будет вредить маме где только сможет (какой-то «Граф Монте-Кристо», правда?). Но позже, став большим киношным начальником, она-таки планомерно реализовывала свою клятву. Дядя Валя с мамой продолжали работать вместе, написали еще пять (!) полнометражных сценариев. Они одобрялись, принимались худсоветами, но дело до съемок больше ни разу не доходило. Один раз почти дошло, фильм должен был сниматься на Минской киностудии — но тут приехала высокая комиссия из Москвы, и план студии сократили на одну картину. Ровно на мамину с дядей Валей. В этот день не можем не поделиться любопытным фактом. Текст песни для фильма написал еще один наш автор — Юрий Олеша. Не надейся, рыбак, на погоду, А надейся на парус тугой. Не любуйся на гладкую воду — Острый камень лежит под водой. Мать родная тебя не обманет, А обманет туман голубой. Не надейся, рыбак, на погоду, А на парус надейся тугой. Злая буря шаланду качает, Мать выходит и смотрит во тьму. И любовь, и слезу посылает На защиту сынку своему. Сразу солнце заплещется рыбкой, Облака высоко заблестят, Если мать провожает с улыбкой, То с улыбкой вернёшься назад. #промыслительная_штука

Эпистолярное наследие художника За столь короткую и неожиданно оборвавшуюся жизнь Винсент Ван Гог успел побыть торговцем картинами, преподавателем и проповедником, пока не понял, что его предназначение — живопись. Скитаясь по разным городам и странам, страдая от безденежья, не находя понимания и признания, он продолжал творить. О своем непростом пути, мучительных поисках и сомнениях, окрыляющих удачах и горьких разочарованиях Винсент рассказывал в письмах младшему брату Тео и близким. Написанные удивительно поэтичным языком, эти тексты поражают глубиной мысли, искренностью, широким охватом тем. В переписке Ван Гог делится сокровенными мыслями о собственном творчестве, вдохновении и труде, размышлениями о живописи и литературе. «Словом, единственный путь к совершенству — это долгий и медленный труд, а всякие честолюбивые замыслы — самообман. Каждое утро нужно снова идти на приступ, а для этого приходится не только создавать удачные картины, но и портить холсты». Издание писем в двух книгах дополнено рисунками, литографиями и репродукциями картин Ван Гога, служащими метафорой внутреннего диалога, зафиксированного в переписке с братом и друзьями. Работы голландских и французских мастеров, также вошедшие в издание, помогают увидеть влияние этих художников на Ван Гога и проследить его путь к самобытной символике красок и технике письма.

Друзья, недавно мы рассказывали о любопытном фрагменте из книги Григория Кружкова «Записки переводчика-рецидивиста». А сегодня хотим напомнить о нашей серии, в которой авторы — мастера перевода делятся секретами ремесла Что скрывается за работой переводчика? С какими трудностями и головоломками сталкивается этот невидимый труженик слова? Мы решили приоткрыть дверь в творческую лабораторию мастеров переложения зарубежной классики: авторы книг из серии «Слово переводчику» выступают в особом жанре, совмещающем размышления об искусстве перевода, воспоминания о ярких эпизодах переводческой биографии, рассказы о любимых авторах. Первой в серии вышла книга Григория Кружкова «Записки переводчика-рецидивиста» — увлекательный рассказ о первых шагах в профессии, художественная летопись постижения тайн ремесла, «карта путешествий» к «островам» любимых поэтов, среди них — Уильям Шекспир, Джон Китс, Джон Донн, Уильям Батлер Йейтс, Эмили Дикинсон и многие другие. Автор сплетает поэтический анализ, размышления об искусстве перевода и воспоминания о легендарных коллегах. Издание дополнено билингвальной антологией избранных переводов автора, которая дает возможность пытливому читателю познакомиться ближе с удивительным миром на границе «своего и чужого» и самостоятельно поразмышлять над метаморфозами перевода. Для Натальи Мавлевич быть переводчиком — значит прожить множество жизней, освоить самые разные ремесла, побывать в далеких странах, отправиться в прошлое, научиться думать и говорить, как другой человек, оставаясь при этом собой; узнать каждого переводимого автора, среди которых Жюль Верн, Марк Шагал, Эжен Ионеско, Луи Арагон, Мишель Монтень, Элен Берр и многие другие, понять его и найти для него «те самые» слова в русском языке. Ее книга «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» — это честный рассказ о радостях и трудностях ремесла, об университете, любимых преподавателях и наставниках, семинаре Лилианны Лунгиной, об удивительном мире перевода, где каждая новая книга — новая жизнь. «Слово живое и мертвое» — книга, в которой Нора Галь обобщила свой богатейший переводческий и редакторский опыт. Штампы, канцелярит, неуместные кальки, несочетаемые друг с другом слова — Нора Галь исследует каждую «болезнь» письменной речи, объясняя, как можно спасти фразу, избежать двусмысленностей, как искать и находить то самое «верное слово». Этому поиску посвящены также вошедшие в издание дополнительные материалы: статьи Р. Облонской и Э. Кузьминой, в которых показано, как скрупулезно Нора Галь работала над своими переводами, и раздел «Из архива Норы Галь» со статьями, рецензиями и перепиской автора.

Сегодня Блумсдей! Многие поклонники Джойса и его легендарного «Улисса» по всему миру мысленно и вполне реально устремятся вслед за героем романа Леопольдом Блумом, который 16 июня 1904 года отправился в свое многостраничное странствие по Дублину. Но помимо блестящей модернисткой прозы, в которую, по собственному признанию Джойса, он вложил столько загадок и головоломок, что профессора еще многие столетия будут спорить о том, что имелось в виду, его перу принадлежат удивительные поэтические строки: в них с кристальной ясностью отразились его высокая техника и мастерство просодии. Так, в книге «Записки переводчика-рецидивиста» Григорий Кружков на примере собственного перевода одного из стихотворений Джойса из цикла «Камерная музыка» пытливо всматривается в область значений слова Love в английском языке: Love с большой буквы по-английски означает «Амур». При этом слове у нас возникает один из двух образов: либо пухлый малыш с луком и стрелами, резвящийся у ног своей матери Венеры, либо прекрасный юноша, прилетавший к Психее под покровом ночи: любовь Амура и Психеи запечатлена в бесчисленных картинах и скульптурах от Античности до конца XIX века. Но употребить слово «Амур» в любом стихотворении по-русски невозможно: оно сразу приобретает какой-то жеманный и искусственный оттенок — пишет Кружков. Все дело в том, что Love по-английски далеко не то что Cupid (Купидон). Смысл этого слова колеблется между «любовью» и «Амуром» и часто означает скорее некое олицетворение любви, чем античного божка с крылышками. Эту фигуру, закутанную в мантию, невозможно отождествить с античным Амуром; она скорее напоминает задумчивую Музу, играющую на лире или на кифаре. Отсюда и перевод: Есть воздуха струны И струны земные, Глубокие струи, Где ивы речные. Там бродит Любовь Среди сумерек мглистых, На мантии темной Увядшие листья. Играет, играет, Томясь и тоскуя… И пальцы блуждают По струнам вслепую.

Сегодня День медика! С праздником всех, кто давал клятву Гиппократа и кто так или иначе связан с этим древним знанием о теле человека и его здоровье По легенде, отец греческой медицины происходил из рода врачей, Асклепиадов, ведущего начало от сына Аполлона, бога врачевания Асклепия. Как отмечает Михаил Гаспаров в книге «Занимательная Греция», современник Сократа и Платона, Гиппократ — человек эпохи небольших городов-государств — на своих больных смотрел как на маленькие, но самостоятельные государства: «у каждого — свой склад, свой закон здоровья, его нужно разгадать и поддерживать, а вмешиваться и переделывать его — нехорошо». Древнегреческий врачеватель полагал, что человек подобен окружающему нас миру и устроен из тех же элементов. Стихии воздуха в теле соответствует горячая и влажная кровь, порождаемая сердцем. Огонь — это желтая желчь, горячая и сухая, которая порождается печенью. Земля — черная желчь, холодная и сухая — выделяется селезенкой. Вода — это слизь, холодная и влажная, порождается мозгом. Все жидкости тела, как тогда считалось, состоят из смеси этих соков, а их равновесием заведует наше внутреннее тепло. Если равновесие нарушается — наступает болезнь. Чтобы болезнь прошла, нужно, чтобы внутреннее тепло «переварило» избыток сока. Этот момент называли критическим днем болезни, после него наступает выздоровление, смерть или повторный цикл до нового критического дня. Дело врача — рассчитать критический день и помочь организму избавиться от избыточных соков — кровопусканием, рвотным, слабительным или промыванием. Больше он ничего не может, он лишь помощник при самоисцеляющей силе природы. Средства его — чистота, покой, свежий воздух, легкая пища — ячменная каша и вода с медом или уксусом. Потому одним из главных обещаний клятвы Гиппократа считается обет «лечить больных на пользу их здоровью», сообразно с силами и разумением врача, «стараясь не причинять им ничего недоброго и вредного», этот завет дошел до нас в виде латинского афоризма Noli nocere [Не навреди].

В июне 1999 года за заслуги в области культуры, просвещения, литературы и искусства Дмитрий Сергеевич Лихачёв был награжден медалью Пушкина в ознаменование 200-летия со дня рождения поэта. Мы побеседовали с внучкой ученого историком Верой Тольц-Зилитинкевич и попросили ее рассказать о том, каким ей запомнился Дмитрий Сергеевич — человек удивительной судьбы, посвятивший жизнь исследованию и сохранению русской культуры; поговорили о его «Воспоминаниях» и о том, как на него повлиял опыт Соловецкого лагеря.

Итоги книжного фестиваля «Красная площадь» Друзья, спасибо вам за эти четыре дня, за ваши добрые слова и пожелания! Чаще всего вы приходили и возвращались к нам за этими книгами: «Слово живое и мертвое» Норы Галь «Осень Средневековья» Йохана Хёйзинги «Моя летопись» Тэффи А какие наши издания на этой ярмарке выбрали вы?

Заключительный день ярмарки на Красной площади! Если вы хотели подобрать книжный подарок для себя и своих близких, ждем вас. Вы еще успеваете!

7 июня — Всемирный день сказок! «Знаешь ли мои занятия? До обеда пишу записки, обедаю поздно; после обеда езжу верхом, вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» — писал Пушкин брату Льву из ссылки в Михайловском. Завершенная в 1830 году «Сказка о попе и работнике его Балде» стала первым текстом, созданном в жанре, благодаря которому чаще всего происходит знакомство юных читателей с творчеством поэта. Пройдите наш тест и узнайте, хорошо ли вы помните сказки Пушкина!