Издательство «Иллюминатор»

Золотая осень! Каждый парк, сад или лес становится расписным сказочным теремом… И не зря в это дивное время вспоминается сказка, ведь в этих историях так много всего золотого: герой — добрый молодец отправляется искать золотой дворец, золотые яблоки, златорогого оленя, златогривого коня, свинку — золотую щетинку, утку — золотые перышки или жар-птицу… В книге «Исторические корни волшебной сказки» Владимир Пропп объясняет, что в сказочных историях золотым становится все, «сколько-нибудь связанное с тридесятым государством». И если золото — это печать потустороннего мира, то золотые диковинки, за которыми посылают героя, — это магические предметы, дающие долголетие и бессмертие. Яблоки эту функцию сохранили, «уточки — золотой хохолок» ее утратили. Особое внимание, пишет ученый, обращает на себя задача достать золотую ветку. Согласно мифу, ставшему основой одного из эпизодов «Энеиды», тот, кто сорвал «золотую ветвь» в немийском святилище Дианы, мог сделаться наследником царя-жреца. Исследованию именно этого древнего культа посвящено знаменитое исследование Джеймса Джорджа Фрэзера «Золотая ветвь» (1890), повлиявшее на многих ученых, в том числе Владимира Проппа. В «Исторических корнях волшебной сказки» Пропп часто ссылается на Фрезера, но порой и спорит с ним — например, отмечает, что Фрэзер в своем анализе ошибочно сосредоточен именно на ветви. Дело не в ветке, а в ее золотой окраске и в том, что «претендент на престол должен подвергнуться некоторому испытанию, доказывающему его побывку в ином мире», например, принести золотую ветвь. Ил.: У. Тёрнер. Золотая ветвь. 1834

В День переводчика вспоминаем популярный в западноевропейском искусстве сюжет об Иерониме Стридонском, который бесстрашно вынул занозу из лапы льва, и тот стал лучшим другом святого покровителя переводчиков. Думаем, все мы, особенно сегодня, немного львы с картины Лукаса Кранаха Старшего (1515): с благодарностью за книги любимых зарубежных авторов завороженно смотрим на переводчиков и, конечно, авторов книг нашей переводческой серии. Каждый из них — мастер переложения иноязычной литературы, готовый поделиться своим бесценным опытом, пытливый исследователь чужого слова, талантливый рассказчик, умело сплетающий размышления об искусстве перевода, воспоминания об учителях и коллегах и эпизодах из собственной переводческой биографии. Сегодня листаем журнал «Иллюминатора» и вспоминаем материалы о переводчиках и переводе: Интервью с Натальей Мавлевич Беседу трех переводчиков (Натальи Мавлевич, Григория Кружкова и Виталия Нуриева) Интервью с Григорием Кружковым

Театральная осень Лихачёвых Каждый год, с окончанием лета, семья будущего академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва возвращалась из дачной Куоккалы в Петербург, где снимала квартиру рядом с Мариинским театром: начиналась долгожданная пора балетов и спектаклей. О театре начала XX века и любимых с детства представлениях Дмитрий Сергеевич рассказал в своих «Воспоминаниях». <…> родители всегда имели два балетных абонемента. Достать абонементы было трудно, но нам помогали наши друзья — Гуляевы. Глава семьи Гуляевых играл на контрабасе в оркестре театра и поэтому мог доставать ложи на оба балетных абонемента. В балет я стал ходить с четырехлетнего возраста. Первое представление, на котором я был, — «Щелкунчик», и больше всего меня поразил снег, падавший на сцене, понравилась и елка. Потом я уже бывал вечерами и на взрослых спектаклях. Было у меня в театре и свое место: наша ложа, которую мы абонировали вместе с Гуляевыми, помещалась в третьем ярусе рядом с балконом. Тогда балкон имел места с железными, обтянутыми голубым плюшем поручнями. Между нашей ложей и первым местом балкона оставалось маленькое клиновидное местечко, где сидеть мог только ребенок, — это место и было моим. Балеты я помню прекрасно. Ряды дам с веерами, которыми обмахивались больше для того, чтобы заставлять играть бриллианты на глубоких декольте. Во время парадных балетных спектаклей свет только притушивался, и зал и сцена сливались в одно целое. Помню, как «вылетала» на сцену «коротконожка» Кшесинская в бриллиантах, сверкавших в такт танцу. Какое это было великолепное и парадное зрелище! Но больше всего мои родители любили Спесивцеву и были снисходительны к Люком. С тех пор балетная музыка Пуни и Минкуса, Чайковского и Глазунова неизменно поднимает мое настроение. «Дон Кихот», «Спящая [красавица]» и «Лебединое», «Баядерка» и «Корсар» неразрывны в моем сознании с голубым залом Мариинского, входя в который я и до сих пор ощущаю душевный подъем и бодрость. Родители Сергей Михайлович и Вера Семеновна Лихачёвы. 1900. Фото сделано в петербургском фотоателье. Семейный архив Д. С. Лихачёва

Вдохновляясь искусством Японии «Хорошая погода, стоявшая последние дни, сменилась грязью и дождем», — писал Ван Гог брату Тео в конце сентября 1888 года из Арля. Осень, с ее редким солнцем, и зиму художник решил посвятить совершенствованию рисунка, на что Винсента вдохновило искусство Японии. <...> я особенно восхищен рисунком «Травинка», гвоздиками и Хокусаи. <...> Изучая искусство японцев, мы неизменно чувствуем в их вещах умного философа, мудреца, который тратит время — на что? На измерение расстояния от Земли до Луны? На анализ политики Бисмарка. Нет, просто на созерцание травинки. Но эта травинка дает ему возможность рисовать любые растения, времена года, ландшафты, животных и, наконец, человеческие фигуры. Так проходит его жизнь, и она еще слишком коротка, чтобы успеть сделать все. <...> Мне думается, изучение японского искусства неизбежно делает нас более веселыми и радостными, помогает нам вернуться к природе, несмотря на наше воспитание, несмотря на то, что мы работаем в мире условностей. <...> Завидую японцам — у них все исключительно четко. Они никогда не бывают скучными, у них никогда не чувствуешь спешки. Они работают так же естественно, как дышат, и несколькими штрихами умеют нарисовать фигуру так же легко, как застегнуть жилет. Ах, я тоже должен научиться рисовать фигуру несколькими штрихами. Этому я посвящу всю зиму. Вот тогда я уже смогу взяться за бульвары, улицы и кучу других сюжетов. #ван_гог_сегодня_написал

Помню, как мы стояли во дворе под деревьями, с которых падали листья. Они плавали в воздухе, эти желто-красные осенние листья, казалось, поскрипывали, проплывая мимо нас... Кроме меня, еще многих мальчиков привели держать экзамен. <…> Бабушка привела не литератора, а тоже маленького мальчика. Он не видел всего того, что вспоминает сейчас литератор. Может быть, этого всего и не было! Нет, было все же! Безусловно, была осень и падали листья... Безусловно, проплывая мимо меня, они поскрипывали боками, как корабли. И как корабли, они описывали, оплывая меня, круг — два-три витка спирали — и тихо садились на асфальт, под обочину, где их было уже множество, целый погибший флот. Иногда ветерок поворачивал некоторые из них носом в другую сторону... Нет, все же это видел мальчик — литератор только вспоминает теперь и привлекает из других воспоминаний, а видел именно тот самый мальчик, которого привела бабушка. Значит, она все же привела литератора, поэта, хоть еще и совсем маленького. И в самом деле, где же грань? Где же он начал видеть? Где же он был просто мальчиком, а потом вдруг стал поэтом? И в то утро — о, безусловно! — он и смотрел и видел. Юрий Олеша, «Ни дня без строчки» Осеняя #метафора_дня

Самая яркая осень поэта 15 сентября (по новому стилю) 1830 года Александр Пушкин приехал в отцовское имение Болдино Нижегородской губернии, надеясь за месяц решить имущественные дела, чтобы сразу вернуться в Москву и жениться. У невесты поэта — Натальи Николаевны Гончаровой — не было приданого. Это не смущало Пушкина, но тщеславная мать Натальи Николаевны не могла допустить, чтобы дочь пошла под венец бесприданницей. Так, жениху пришлось самому доставать деньги, которые он якобы получал за невестой. Поэту было немного досадно, что за всеми хлопотами пропадет осень — лучшее время для творчества. В книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» Юрий Лотман приводит такую цитату из письма Пушкина. Осень подходит. Это любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настает — а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься, и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского. Не случайно первыми стихотворениями той осени стали «Бесы» и отдающая глубокой усталостью «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»). Однако настроение скоро изменилось. Все складывалось к лучшему: пришло «прелестное» письмо от невесты, которое «вполне успокоило»: Наталья Николаевна соглашалась идти замуж и без приданого, канцелярская канитель была полностью передоверена писарю Петру Кирееву, но покинуть Болдино оказалось невозможно, началась эпидемия холеры: Около меня колера Морбус! Болдинское уединение Пушкина, отмечает Лотман, трудно назвать мирным. Рядом таится смерть, но чувство опасности волновало и будило творческие силы. Тревожное и веселое напряжение в соединении с деревенской тишиной, досугом и ощущением свободы «выплеснулось неслыханным даже для Пушкина, даже для его “осенних досугов”, когда ему бывало “любо писать”, творческим подъемом». В сентябре были написаны «Гробовщик» и «Барышня- крестьянка», завершен «Евгений Онегин», написана «Сказка о попе и работнике его Балде» и ряд стихотворений. В октябре — «Метель», «Выстрел», «Станционный смотритель», «Домик в Коломне», две маленькие трагедии — «Скупой рыцарь» и «Моцарт и Cальери», писалась и была сожжена десятая глава «Евгения Онегина», создано много стихотворений, среди них такие, как «Моя родословная», «Румяный критик мой…», «Заклинание», ряд литературно- критических набросков. В ноябре — «Каменный гость» и «Пир во время чумы», «История села Горюхина», критические статьи. В Болдинскую осень пушкинский талант достиг полного расцвета.

Сегодня мы празднуем день рождения одного из наших любимых авторов — замечательного переводчика, поэта, литературного критика, эссеиста, лауреата многих престижных литературных премий Григория Кружкова! Трудно сосчитать все написанные им книги, перечислить всех переведенных авторов и тем более — переводы их стихотворений. Еще одна грань таланта Григория Кружкова — умение с тонким и добрым юмором увлекательно рассказывать о ремесле «перелагателя слов» и «душеприказчика поэтов», о том, как переплетаются жизнь и поэтический перевод. Размышления об утонченной роскоши китсовского эллинизма, которую так страшно растерять, и воспоминания о неожиданном посвящении в «мушкетерский полк» переводчиков, виртуозный литературоведческий разбор «Эмалей и камей» Теофиля Готье и зарисовки о комических случаях в коридорах издательства «Художественная литература», трехчастный захватывающий рассказ о Джоне Донне, его насмешливом и страстном голосе, сдержанном рефлексией, и откровения о переводах лирики Эмили Дикинсон, — именно из таких историй и изящных виньеток о найденных связях и параллелях состоит книга «Записки переводчика-рецидивиста» — карта поэтических сокровищ Григория Кружкова. Поздравляем капитана корабля, желаем крепкого здоровья и новых открытий в плавании по бескрайнему морю поэтического перевода!

Это «Черный рынок»! Погода не подвела, а это значит, что можно смело отправляться на книжную ярмарку в ЦТИ «Фабрика» на ярмарку под открытым небом. Москва, Переведеновский переулок, д. 18, стр. 3. Ждем вас до 20:00.

Черный рынок — кульминация Moscow Book Week! Это фестиваль внутри фестиваля, праздничная ярмарка в честь большого книжного праздника и место встречи всей независимой московской книжной индустрии. Более 40 издательств и книжных магазинов скооперируются для того, чтобы провести масштабный книжный маркет, а все пространство ЦТИ «Фабрика» станет площадкой распределенного лектория. В публичной программе — лекции от Яндекс Книг, Серебряного дождя и Москвич Mag, беседы про капитализм, шизофрению, блэкаут-поэзию, боди-хоррор и современную прозу, а также перформанс, экскурсия по «Фабрике», писательский корайтинг и многое-многое другое. Подробная программа Черного рынка — на сайте Moscow Book Week. 13 сентября, с 11:00 до 20:00 ЦТИ «Фабрика» Вход свободный

Уже завтра! Встречаемся в ЦТИ «Фабрика» на ярмарке «Черный рынок». А в воскресенье ждем вас в Некрасовке.

Встречаемся в Некрасовке! На карте мероприятий Московской книжной недели есть и наша отметка! В это воскресенье, 14 сентября, в Библиотеке им. Н. А. Некрасова главный редактор издательства Нелли Зуева расскажет о книгах Юрия Лотмана на полке «Иллюминатора» — классических научных трудах в подарочном оформлении, о лотмановской пушкиниане и знаменитом исследовании «Беседы о русской культуре». Начало в 15:00. Москва, ул. Бауманская, д. 58/25, стр. 14, 5 этаж, конференц-зал. Вход свободный, по регистрации.

«Иллюминатор» на Московской книжной неделе Друзья, 6 сентября начался большой книжный фестиваль, объединивший множество участников и площадок. Четвертый день по всей Москве проходят интереснейшие мероприятия — обязательно посмотрите карту на сайте Московской книжной недели и приходите в эту субботу, 13 сентября, на книжную ярмарку «Черный рынок», которая пройдет в ЦТИ «Фабрика». Будем вас ждать с 11:00 до 20:00 по адресу: Москва, Переведеновский переулок, д.18 стр. 3. Вход свободный.

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва, спаленная пожаром, Французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, Да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия Про день Бородина! В этот день 213 лет назад состоялась Бородинская битва — одно из главных сражений Отечественной войны 1812 года. О короткой, но кровопролитной баталии, о сдаче Москвы и опустошительном городском пожаре, размышляли многие писатели и художники, воссоздавая события в своих произведениях. В «Беседах о русской культуре» Юрий Лотман посвятил «людям 1812 года» целую главу, в которой предпринял попытку взглянуть на войну «не с вершины великих исторических событий, а так, как видел ее русский офицер, “свинца веселый свист заслышавший впервой”» или успевший спасти из пожара лишь рукопись своей «Истории Государства Российского» Николай Карамзин или Денис Давыдов, который «надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними [партизанами] языком народным». Сквозь строчки из дневников и мемуаров тех лет, пишет Лотман, проступает каждодневный облик военных событий — тот военный быт, внутри которого происходило духовное созревание молодых офицеров, прошедших «грозу двенадцатого года». А яркие и язвительные карикатуры того времени передают атмосферу, в которой менялись взгляды, менялось столичное и провинциальное общество.

С 1 Сентября! Сегодня предлагаем отправиться в венецианскую Скуолу ди Сан-Рокко (Scuola Grande di San Rocco), которую в 1735 году запечатлел Каналетто. Как пишет Павел Муратов в книге «Образы Италии», «школами», начиная с XIII века, называли сообщества мирян, «соединявшихся для благотворительных или иных целей и избравших своим покровителем какого‑либо святого». Именно такой общине в честь святого Роха принадлежало это величественное здание. В конце XVI века ее старшины решили украсить росписью «школьные» потолки и стены, а чтобы выбрать для столь серьезного предприятия лучшего мастера, объявили конкурс художников. Совету старшин предстояло выбрать эскиз среди работ Джузеппе Сальвиати, Федерико Дзуккеро, Паоло Веронезе и Тинторетто. Пока живописцы трудились над рисунками, «самая отчаянная голова среди живописцев» — Тинторетто — произвел все нужные расчеты, достал большой холст, расписал его и в одну из ночей поместил на предназначенном ему месте в Скуоле. Утром старейшины обнаружили полностью законченную работу Тинторетто, без их ведома и одобрения оказавшуюся в Сан-Рокко. Что мог в свое оправдание сказать разгневанным судьям неутомимый художник? Что он работает только так и по-другому не умеет, что образцы и рисунки, по его мнению, должны быть именно такими, что если в конце концов они не хотят заплатить за работу, вознаградив его труды, он ее им дарит. Высказавшись таким образом, Тинторетто хотя и подвергся многим неприятностям, но добился того, что эта картина и многие другие его полотна находятся и ныне на том же месте — в Скуоле ди Сан-Рокко.

В гости к Эмили Тепло — но краткому теплу, Увы, не обмануть пчелу — Прозрачный воздух чист, Но луга поредел букет — И медленно сквозь зябкий свет Слетает зыбкий лист. Совсем скоро вечера станут длиннее. В осенних сумерках, когда особенно хочется тепла и уюта, можно зайти в гости к Эмили Дикинсон — фрагмент из ее стихотворения These are the days when Birds come back в переводе Григория Кружкова вспоминается в этот день. До двадцати пяти лет Эмили Дикинсон (1830–1886) была обычной культурной барышней, ничем особенно не выделявшейся из своего круга; но чем глубже она погружалась в писание стихов, тем больше ее внутренний мир вытеснял внешний. С 1864 года она уже не покидала родной город Амхерст (штат Массачусетс), а позже — и свой дом, ставший местом творчества: Страницы книги — паруса, Несущие фрегат, Стихи быстрее скакуна В любую даль умчат. В книге Григория Кружкова «Записки переводчика-рецидивиста» можно найти любопытные детали из домашнего мира поэта, ныне музея Эмили Дикинсон: фотографии — вид из окна спальни и ее рабочий стол, гербарий из сада; рисунок обоев из комнаты и золотое тиснение с первого издания ее стихов, спрятанные в буквицах к главам об Эмили. Как отмечают исследователи, многие стихотворения затворница из Амхерста писала на кухне, где занималась также кулинарным творчеством. А когда Эмили видела детей, играющих в ее саду, «она отправлялась в кладовую, набивала корзину печеньем, пряниками, кусочками пирога, а затем шла наверх, к окну в задней части дома (так, чтобы их матери ничего не заметили), и медленно спускала корзину на веревочке к ”потерпевшим крушение голодающим пиратам” или ”потерявшимся, заблудившимся циркачам”, с нетерпением поджидающим внизу». Когда запасы угощений иссякали, она спускала две чашки изюма, который дети ели как конфеты. Делимся еще одним сокровищем из архива музея Эмили Дикинсон — рецептом пряной имбирной выпечки от самого поэта — то, что нужно для наступающей осени: 1 кварта (приблизительно 500 гр) муки ½ стакана сливочного масла ½ стакана сливок 1 столовая ложка имбиря 1 чайная ложка соды 1 чайная ложка соли Патока* Смешать размягченное сливочное масло со слегка взбитыми сливками. Соединить муку и соду, просеять, добавить к остальным ингредиентам. Все перемешать. Получившееся плотное тесто выложить в форму для выпечки. Выпекать при 170 градусах в течение 20–25 минут. *Экскурсоводы из Музея Эмили Дикинсон, которые в 1975 году экспериментировали с количеством патоки, отмечают, что «стакана или около того» будет достаточно.

Конец августа. Начало сбора винограда. Именно эта удивительная культура дала название одной из самых любимых нами деталей книжного оформления. Конечно же, речь идет о виньетках (уменьшительное от фр. vigne — виноградная лоза) — тех самых небольших рисунках, которые придают странице композиционную завершенность и особое очарование. Первоначально виньетки представляли собой изображения в виде виноградных лоз, гроздьев винограда и других орнаментальных растительных мотивов. Искусные книгопечатники прошлого помещали их в качестве заставок в начале текста, украшали витиеватыми узорами концовки, титульные листы, обложки и переплеты изданий. С развитием книжного дела тематика виньеток стала разнообразнее, рисунками начали декорировать сам текст, поля и угловые части страницы. Выбрали среди наших виньеток флористические примеры. Многие из них стали элементами оформления наших изданий из серии «Слово переводчику». Каждую главу книги «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» Натальи Мавлевич завершает «классическая» виньетка в виде виноградной лозы. А книга Григория Кружкова «Записки переводчика-рецидивиста» получилась, пожалуй, самой богатой на виньетки. Помимо загадочной мандрагоры, сидящих на ветвях и сравнивающих два перевода китсовской оды «К Осени» малиновок и множества других любопытных, порой шутливых и трогательных миниатюр, после каждого литературоведческого разбора — «сеанса черной магии с полным ее разоблачением» — читателя ждет словесная виньетка от автора — лирическое отступление или занятный случай. #слово_дня

445 лет назад Мишель Монтень получил из типографии первое издание «Опытов» и выехал из своего замка, чтобы преподнести книгу королю Генриху III. После официального визита писатель и мэр города Бордо отправился в Италию. Почти 200 лет дневник итальянского путешествия лежал на дне сундука в замке Монтеня. В 1770 году рукопись обнаружил аббат Прюни, в 1774-м «Дневник» вышел в свет, а 250 лет спустя Наталья Мавлевич перевела путевые заметки знаменитого гасконца на русский язык. Монтень стал одним из самых любимых писателей и главных собеседников Натальи Мавлевич еще во времена ее студенчества, а удивительный сундук из зáмковой библиотеки — названием для книги о неслучайных случайностях в жизни «заядлого переводчика». О том, как «заговорить Монтенем», о словотворчестве и камертонах в переводе — читайте в интервью с Натальей Мавлевич на нашем сайте.

О портретах «королевы русского юмора» Очень часто в статьях о жизни и творчестве Тэффи можно встретить любопытную фотографию, которую подписывают примерно так: «Надежда Тэффи в молодости. Фото начала XX века». На снимке — одетая по моде той эпохи прекрасная молодая женщина, но совсем не Тэффи, а современница писательницы — английская актриса и певица Лили Элси (фото справа). Сама Тэффи от души посмеялась бы над этой путаницей (может, всему виной роскошные шляпы двух дам?) и обязательно вспомнила бы, что Григорий Распутин тоже принял ее за англичанку, но на самом деле просто хотел привлечь внимание писательницы, на которую не действовали чары влиятельного «старца»: — Ты вот лучше, умница, ко мне приходи, я тебе много чего порасскажу, чего не знаешь. Ты не из англичанок будешь? — Нет, совсем русская. — Личико у тебя англичанское. Вот есть у меня в Москве княгиня Ш. Тоже личико англичанское. Многие портреты Тэффи, увы, не сохранились. В книге «Моя летопись» она описала, как позировала Репину. Портрет получился «волшебно-нежный, совсем неожиданный, не похожий на могучую лепку репинской кисти», но картина так и не попала к писательнице. По словам художника, портрет был послан на выставку в Америку и «застрял в таможне». Знакомые Тэффи подозревали, что Репин продал картину, но не хотел в этом признаваться. Еще один портрет пропал во время революции. По воспоминаниям Тэффи, художник Плейфер изобразил ее в белом хитоне, с синим покрывалом на голове. Портрет очень понравился другу Тэффи, помещику Щ. из Ковенской губернии. Он «выпросил» картину и увез к себе в имение, где повесил на почетное место и всегда перед ней ставил вазу с цветами. Во время революции помещичий дом, библиотека и коллекция картин сильно пострадали, но помещику, как вспоминает Тэффи, удалось разыскать ее портрет: …он висел в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем и Иверской… Благодаря белому хитону и синему покрывалу, да еще вазе с засохшими цветами, баба, забравшая его, приняла меня за святую и зажигала передо мной лампадку. Дальнейшая судьба портрета Тэффи неизвестна.

Август — время Персеид Каждый год в середине августа на черном бархате неба вспыхивают светящиеся искры, тонкие серебряные нити рассекают небосвод и внезапно гаснут в ночной мгле. А в грядущую ночь ожидается кульминация небесного представления — завораживающих Персеид. К концу месяца наша планета завершит путешествие сквозь шлейф, оставленный кометой Свифта — Таттла. Именно в это время мириады космических частиц, летящих со стороны созвездия Персея, попадают в земную атмосферу и мгновенно сгорают, оставляя на небе стремительные светящиеся линии. Пусть насладиться ночным «звездопадом» из-за засвеченности ночного неба в большом городе у нас вряд ли получится, накануне кульминации Персеид вспоминаем миф о победе античного героя над Медузой горгоной, который Николай Кун пересказал в книге «Легенды и мифы Древней Греции». Любопытно, что одна из самых ярких звезд созвездия Алголь (в переводе с арабского «призрак») на звездных атласах соответствует глазу свирепого чудища. Взял Персей щит Афины Паллады – как в зеркале отразились в нем горгоны. Которая же из них Медуза? Как две капли воды похожи друг на друга горгоны. Из трех горгон лишь Медуза смертна, только ее можно убить. Задумался Персей. Но помог ему быстрый Гермес. Он указал Персею Медузу и тихо шепнул ему на ухо: – Скорей, Персей! Смелее спускайся вниз. Вон, крайняя к морю, Медуза. Отруби ей голову. Помни, не смотри на нее. Один взгляд – и ты погиб. Спеши, пока не проснулись горгоны! Как падает с неба орел на намеченную жертву, так ринулся Персей к спящей Медузе. Он глядит в ясный щит, чтобы верней нанести удар. Змеи на голове Медузы почуяли врага. С грозным шипением поднялись они. Пошевельнулась во сне Медуза. Она уже приоткрыла глаза. В этот миг как молния сверкнул острый меч. Одним ударом отрубил Персей голову Медузе. Ее темная кровь потоком хлынула на скалу, а с потоками крови из тела Медузы взвились к небу крылатый конь Пегас и великан Хрисаор.

Сегодня Всемирный день книголюбов! С интересом рассматриваем «Золотую полку» Юрия Олеши. Именно так называется один из разделов его книги «Ни дня без строчки», в котором собраны размышления писателя о магии слова, а также любопытные эпизоды из собственной читательской биографии. Однажды мне попала в руки книга Шеллера-Михайлова, какой-то роман из собрания сочинений этого писателя, изданный «Нивой». Я стал читать этот роман — некую историю о денежно-наследственной неудаче в среде не то чиновничьей, не то профессорской... Бойко написано, но ни следа очарования, магии. Свадьбы, векселя, интриги, вдовьи слезы, прожигающие жизнь сынки... И вдруг, перейдя к одной из очередных страниц, я почувствовал, как строчки тают перед моими глазами, как исчезает страница, исчезает книга, исчезает комната, и я вижу только то, что изображает автор. Я почти сам сижу на скамейке, под дождем и падающими листьями, как сидит тот, о ком говорит автор, и сам вижу, как идет ко мне грустная-грустная женщина, как видит ее тот, сидящий у автора на скамейке... Книжка Шеллера-Михайлова была по ошибке сброшюрована с несколькими страницами того же «Нивского» издания сочинений Достоевского. Страницы были из «Идиота». Я не знал, что читаю другого автора. Но я почти закричал: — Что это? Боже мой, кто это пишет? Шеллер-Михайлов? Нет! Кто же? И тут взгляд мой упал на вздрогнувшее в строчке имя Настасьи Филипповны... И вот еще раз оно в другом месте! Кажущееся лиловым имя, от которого то тут, то там вздрагивали строчки! Колоссальна разница между рядовым и великим писателем!