cry baby tchatski

Я сразу понял, с кем имею дело. Это был Шива, без сомнения. Вглядевшись в индуса, я рассмотрел у него третий глаз. Он был на лбу над межбровьем. Да, это был Шива. He wore black and I wore white. He would always win the fight. Bhang-Bhang! Нэнси Синатра пела и целовала меня в макушку. Но изнутри черепа. Макушка дымилась.

Помедитировав на стаканчик, я отхлебнул и замер. Ничего не происходило, и тогда я хлебнул еще, отпив из стакана половину. В этот момент в номер постучали. - Какого черта? - подумал я и поковылял к двери. - Кто там? - Evening service, sir, - ответил голос из коридора. Я щелкнул замком и в номер впорхнул маленький толстомордый индус в пуштунском костюме с шоколадкой в одной руке и розочкой в другой. Индус прошел к постели, зашуршал простынями, а я выскочил обратно на балкон, плюхнулся на верблюжью циновку и уставился на Луну в ожидании Всего. Прошло время, и я спросил себя: - А который вообще-то час? - А день сегодня какой? - Ах, здесь, кажется, индус. Пойду спрошу его. Я зашел в комнату и увидел сидящего на моей постели индуса. Индус сидел в полулотосе и спокойно, как на своей постели, хотя постель - я был в этом уверен - была моя. У него были длинные шелковые будто вытянутые плойкой волосы и будто болгарское лицо, как у Филиппа Киркорова с базедовыми глазами на выкате. В одной руке индус держал шоколадку, в другой розочку.

В Джайсалмере смеркалось и воняло. Спертый воздух стоял упруго. Декорации для приключения были выдержаны идеально. Пройдясь по улочке, состоящей из стен без крыш и мусорных куч, я задержался возле лавки с вывеской Government Approved Bhang Shop. Я знал, о чем идет речь, и пошел на вывеску тараном. Покрутившись вокруг лавки и немного постеснявшись (потому что знал о чем шла речь), я попросил бханг-ласси «с собой». Заплатив торговцу тридцать рупий, с бумажным стаканчиком во вспотевших от волнения ладошках я несколькими резвыми прыжками перескочил через дорогу, утыканную коровьими лепешками, проскользнул сквозь лобби «Шринатх Паласа», единственной приличной гостиницы в городе (где я и остановился), и присел на балконе, с которого открывался воистину щедрый вид на красный, поджаренный солнцем город. За этот цвет путеводители по Азии называют Джайсалмер золотым, а в Индии, как вы знаете (или не знаете, какая, господи, разница), золото – красного цвета.

Ээээ, забияки-мураши, нападающие на тело в моменты, когда ты бесстрашно подставляешь его новому приключению в двенадцать баллов. Или сколько там бывает самое сильное землетрясение со значительным изменением привычного рельефа? И вот тело чешется, дрожит от непонимания исхода, а потом вдруг раз и выплывает, держась за маленькую, но проверенную соломинку, к такому знакомому раю. Ради этих ощущений я готов подчиниться любым правилам игры, или того пуще - вступить в игру без всяких правил. За этими ощущениями я прибыл в Джайсалмер, последний оазис жизни на краю суровой индийской пустыни Тар, за которой начиналась полнейшая пакость - государство Пакистан.

что-то мало аплодисментов. но, ладно, я начну. Весь с белом, я вышел из отеля, улыбаясь. как вам начало?

ну что, деточки, готовы ли вы послушать еще одну сказочку от Шахерезады Степанны?

Radiohead's Creep Hindustani MashUp. классическая индийская певица вместе с сыном перепевают песню моей молодости. and THIS IS FUCKING CRAZY GOOD.

еду в аэропорт имени Тома Жобима.

сука т9 ты заебал пидр

деточки, шахерезаде степанне пора спатеньки. а завтра она расскажет вам еще одну сказочку. дя?

вы так заебали ржать, если честно ) идите на хуй.

спасибо, деточки мои. дай бог вам хлебушка и здоровья.

господи, я, наконец, плачу. как давно я не плакал. спасибо вам за внимание.

Мне захотелось побыть с ними, посидеть с ними рядом. Вот так же умоститься на асфальт (снова), выбросить к чертям эти мерзкие туфли (нет, лучше будет снести их к мусорке в компанию к тем приунывшим), вот так же посёргать лапшой из стаканчика (я готов был смотаться в Зону Сул и прикупить коробку на всех и посидеть, посёргать, до самого утра). И, да, мне тоже захотелось покрасить голову в цвет пересушенного сена. Разбуженный драматической коллизией романтик цвёл, как клумба в оранжерее ботанического сада, и пах, пах всей парфюмерной линейкой дома «Амуаж». Господи, как еще описать, что я чувствовал в ту ночь. Не знаю... Эх. Да. Я точно чувствовал там под фонарным столбом больше жизни, чем в саду Фернандо Молинари. Но нет же, нет. Генералам песчаных карьеров не было до меня никакого дела. Они оставляли меня за скобками. А ночь была так нежна. И непреклонна в своей упрямости.

нет. нет. пожалуй, я закончу так...

У дома под уличным фонарем горбилась на табуретке сухая фигурка Дона Жамона. Рядом с ним на тротуаре сидел подросток с желтой головой. Такая мода у детей трущоб - травить волосы пергидролем. Малец выглядел, как типичный пивече, маленький бандит, опустошающий карманы вот таких никудышних щеголей, как я. Про таких Жоржи Амаду писал: «Живые глаза, быстрые движения, воровской жаргон… Они живут на песчаных пляжах гавани, им известны все горести мира уже в том возрасте, когда другие дети верят в сказки и думают, что их принес в клюве аист. Капитаны песка, изголодавшиеся, но непокоренные». Единственный живой жамонов глаз встретил меня равнодушно и вернулся к какому-то предмету на коленках. Когда я подошел ближе, то увидел, как отставной гангстер зашивает разорванный мальчиший сланец. Второй – стоптанный до тонкости картона, но целый - болтался на ноге беспризорника. Мальчишка уплетал доширак и что-то балаболил. Жамон молчал и штопал. Ночь была нежна.

пожалуй, закончу свой рассказ так...

Много из чего состояла жизнь вокруг. Я всё это видел и слышал. Но не так, как раньше. Теперь я шел с открытыми глазами. Накрахмаленные листья пальм бросали любопытствующие тени на витрины ювелирных магазинов Ганса Штерна и трогали ожерелья из кварцевых кристаллов. Трепетал кулёчек, решивший прокатиться на решетке радиатора лихо несущегося по пустой улице ночного автобуса. Недопитые пивные бутылки в штабельной таре у притихшего бара по-девичьи судачили о дурачках, которые их высосали. Аккуратно выставленные у мусорного бака ботинки тосковали по запаху мастики на паркете отеля «Копакабана». Работяги кондиционеры тянули свою бесконечную лямку, гудели, потели и капали в свисающие с подоконников цветники. Пел нестройную серенаду ибис. В свисающем мешочком кармане Ферре, как в гамаке, дремал фотик. Снились ему небесные стрелы и фейерверки. И, действительно, вдруг ни с того ни с сего посреди притихшего ночного мира воздух вдруг разрезался звуками пальбы. Фотик шмякнулся о бедро, проснулся и, заурчав, по-черепашьи высунул объектив из никелированного панциря. - Не дрейфь, братишка, - заговорил я с фотиком, как с другом. - Это всего лишь петарды в Росинье. Репетируют Карнавал. Скоро праздник, братишка. Скоро праздник.

О, милые люди Рио-де-Жанейро, вы были так добры ко мне в тот вечер. Даже полицейские, что протянули руки в момент, когда я восставал из асфальта. Я возвращался домой пешком, решив не ехать на такси, чтобы сохранить на память двадцатку, пожамканную в переделке. Я шел по ночному Рио в пожамканном Ферре и мне, представьте себе, было совсем не страшно. На меня лился свет всех фонарей этого великолепного города, который дал возможность ощутить жизнь не как метафору, а как нечто, состоящее из моего дыхания, из моей походки, синяка на лбу и ссадины на спине, которые ежесекундно чесались, из сладкого аромата орхидей на деревьях, терпкого запаха мочи в подворотнях, жареного чеснока от кухонь ночных ресторанов, из плеска волн черной Гуанабары, из неумелого бренчания укулеле в окне рядом с церковью Нашей Сеньоры де Паз, из самой нашей Сеньоры де Паз, укладывающейся на покой в сумеречной церковной тишине и благословлявшей всех на эту тихую безмятежную ночь.

- Мы следили за вами с воздуха! Копы протянули мне мою фотокамеру, мятую двадцатку, еще раз извинились за беспокойство, и даже помогли подняться, пожелали приятного ужина и быстро откланялись в сторону парка. - Эй, сеньор, - крикнула женщина-коп из глубины парковой аллеи, - в следующий раз, когда будете гулять по городу, осторожно с рукой в кармане. Понимаете, о чем я? Женщина-коп подмигнула и указала пальцем под свою куртку, где прятала свой табельный кольт. В дверь дома 411 на углу Пиража и Марии Китерии я входил с обвисшими руками, лицом цвета мраморной плитки имени Оскара Нимаера, с оттесненной мишенью во лбу и навалившейся ни с хуя икотой. Фернандо Молинари опытным взглядом жителя Лучшего Города на Земле тут же врубился в картину происшествия. - Blitz? - Меня, ик, только что, ик, чуть не застрелили, ик-ик, - проикал я и присел на диван, свернувшись в узелок. - Blitz! Здесь blitz! – громко объявил Фернандо ужинавшему в саду высокому сообществу. - Blitz! Blitz! – повторяли на все лады окружившие меня фэшанисты, франты, щеголихи и хлыщи, все поголовно одетые в рваные шорты, выстиранные майки и поношенные кроссовки. Общество требовало подробностей блитца, как называют в Рио любого рода заварушку. Никому не было дела ни до моего стретчевого Ферре, ни до остроносых штиблет от Вествуд, ни до французских манжетов на рукавах рубашки. Моя жертва Красоте на моих глазах пропадала за зря. - Вина! Налейте ему вина! - Лучше кашасы! Кто-нибудь, принесите кашасы! - Джойнт! Сверните ему джойнт! Человеку нужен джойнт! - Канелони! Принесите, наконец, канелони!