Клён

В июне изучала отдалённую мне тему на курсе The science of well-being от Йельского университета. На лекциях разбирают когнитивные исследования и показывают, что на самом деле влияет на состояние счастья, связаны ли с этим работа, внешние оценки. Узнала, что значит гедонистическая адаптация. И почему мы быстрее привыкаем к «крутым», дорогим вещам, которые приобретаем. Но формируем продолжительные впечатления из смены рутины и опыта, который меньше поддаётся социальным сравнениям и позволяет формировать связи с людьми. На выходные я ездила в Нижний Новгород и решила интуитивно проверять эти тезисы. Когда-то я жила здесь, год назад приезжала работать на Контур, в этот раз намеренно оставила план произвольным — наблюдать город, встретиться с друзьями, подмечать новое и находить то, по чему скучаю (возвращаться к положительным воспоминаниям — тоже совет из лекций). В итоге случилось возвращение к забытому опыту, — съездила до мыса Стрелка и вспомнила, как снимала здесь историю о восстановлении Пакгаузов, сходила на защиты к филологам нижегородской вышки и вернулась в своё гуманитарное прошлое, встретилась с друзьями и открыла что-то в себе, что они подмечали ещё пару лет назад. Были и уже устоявшиеся традиции — делить деревенский салат в бистро Pasters, заглядывать в букинистический Студенческая лавка. И случайные открытия — домашний абрикосовый пирог в кофейне там же на Стрелке, обсуждение жанра фентези с когда-то моим преподавателем по художественному переводу. А ещё бóльшая внимательность к городу, к которому не раз хочется возвращаться, как к дальнему родственнику.

рада, что случайно открыла на кинопоиске вкладку с документальным коротким метром «99 писем обо всём», который сейчас показывают на beat film festival. история, которая плетётся из писем и архивной семейной плёнки, не использует прошлое как материал для сюжета, она бережно собирает его, превращая в кино саму жизнь. с первых секунд, без порогов и ступеней, погружаешься в переписку Нины и Лёвы: документальная форма наблюдает за влюбленностью не через художественные обороты и туманные метафоры, а через честный и личный подбор слов, грамматические ошибки и вложенные фотокарточки. авторы писем — будущие родители режиссёра, поэтому вместе с формой для фильма, Дмитрий Жуков ищет способ сохранить диалог между настоящим и прошлым. помимо чувства живой памяти, которое возвращает документалистика, она позволяет коснуться исторической линии: в образе мысли шестидесятников слышится эхо оттепели. 17 минут, которым стоит уделить внимание.

Возвращаюсь в канал уже магистром цифровых индустрий и медиа. Путь к этому сочетанию слов потребовал усилий, поздних вечеров за исследованиями, иногда съёмками и zoom-звонками. Мне бы хотелось написать осмысленный текст об образовании в ВШЭ, о переходе в медиа после филологического факультета, рассказать о всём, что узнавала и делала последние месяцы. Но пока найти подходящий способ — собрать на письме шесть лет — мне не удалось. Мне в целом сложнее здесь писать открыто о себе, но я учусь. Одно знаю наверняка, мой интерес к культуре стал шире — последние месяцы я изучала, как она меняется в цифровом пространстве и сетевых практиках. Ещё я успела осознать, как мне не хватало диалога здесь, — и тем ценнее возможность к нему вернуться.

понравилась эта идея — завести дневник, брать его всегда с собой, и при первом желании или интересе просить незнакомцев и близких людей оставить в нём заметки и послания. как это обычно бывает, памятные диалоги чаще случаются просто, сами собой. поэтому меня всегда радовала возможность — сохранить воспоминание о них на письме или в важной вещи: подписанной незнакомцем книге, переданном анонимно издании, рисунке моей ученицы, гравировке, письмах родителей, словах друзей на каждой открытке — с подписью и датой, с пожеланием-намёком на то, что тогда было важным и, наверное, таковым и осталось. всё-таки текст бесценен тем, что полностью соткан из времени.

Выходят в свет чужие повести, Новых дней, юных лет, Другая жизнь, другие скорости, Весна иных Джульетт. оцифрованная плёнка Евгения Гранильщикова, 2021.

Одно из правильных решений прошедших выходных — три часа в кинозале за «La dolce vita» Федерико Феллини. После думала о том, как изменилось зрительское внимание и как не хватает «привычки» — осмысленно смотреть кино. Если бы не возможность буквально закрыть себя наедине с фильмом, охота до быстрого темпа и ожидание безудержной динамичности взяли бы верх, а список недосмотренного пополнился бы новым кандидатом — все они стоят в очереди на вылет из архива памяти и рискуют несправедливо остаться без шанса быть досмотренными. Спустя два часа фильм не подавал признаки приближающейся кульминации — эпизоды светской скуки томно проигрывались из раза в раз, сменяя разве что декорации и компанию главному герою. Зрители начали выходить, к концу — четверть мест осталась пустой. Отступлю немного от темы и соглашусь с Клэр Бишоп: характеризовать внимание других рассеяным и отвлечённым — способ социального доминирования. Когда мы замечаем, что люди на что-то отвлекается, мы имеем в виду, что они обращает внимание не на то, что нужно. Но рассказ о пустеющем зале — не попытка неодобрения. Моё внимание тоже было рассеянным и я не раз прилагала усилия, чтобы вернуть себя обратно — от отвлечённого к погружённому. Это попытка заметить недостаток — нового подхода к осознанному усложнению и осмыслению того, что мы видим и читаем. В нём остаётся и много заботы, поощрения по отношению — тот самый relief of missing out. Когда позволяешь не привычное глазу, а вглядываешься, исследуешь несвойственное. В случае с «La dolce vita» вглядываться можно было беспрерывно — в барочную эстетику, поток сюрреальных образов. Отвлекаться на бессознательную карнавальность — скользить за движениями пышного бархатного платья Аниты Экберг и смеяться с героями под рок-н-ролл в исполнении Челлентано. Не забывать о том, что показанное — сатира, но всё равно увлекаться за красотой (та сцена в фонтане Треви!). И чем дальше, тем труднее возвращаться из душной сладкой жизни.

Дмитрий Бальтерманц Продавец цветов, 1958 Из собрания MAMM.

Планы на выходные — perfect escape в фильмы Софьи Копполы. Пастельные тона, розовая предрассветная дымка, почти лишённые тени кадры — хрупкий и меланхоличный, со светлой грустью и нерассказанными секретами женский мир. Коппола собирает этот архив из того, на что направлен женский взгляд. От внешнего, попкультурного — как в Marie Antoinette: собранный лукбук, клиповый монтаж под музыку, внимание к деталям и фактуре, предметная съёмка, — всё напоминающая лучшие рекламы Dior. Или как в случае с эстетикой глянцевого журнала и гламурной жизни в The Bling Ring. К внутреннему — того, что скрывается за повторяющимся торжеством. Женщины наедине с собой, перед ловушками — собственной рефлексии, неразделённости переживаний, растерянностью перед ожиданиями, но всё же — в бескрайней нежности. В промежутках — праздновать свои права на образование написанием магистерской. А ещё — ожидаемая мной премьера в ГЭС-2 спектакля «Вепсские женщины» по пьесе, написанной на основе интервью с жительницами веппских деревень. По описанию, ожидаю музыкальную мистерию о неразрывных отношениях человека с природой, о тоске по малой родине, мысли о погружении в родной язык и историю своей семьи. С праздником, girls!

perfectly messy, women & books by levashovaelagina

Последнюю неделю задумывалась: как мы перешли от табуирования сложных новостных тем к их постироничному обсуждению в мемах? Народная культура всегда искала способы говорить о запретном и неизвестном: в основе многих сказок — мортальные сюжеты или попытки объяснить устройство мира. «Колобок», например, отчасти сочиняли как описание пути солнца от весеннего равноденствия до летнего солнцестояния. Сетевое творчество не всегда воплощает все признаки фольклора: анонимность, вариативность, коллективность, устность и принцип передачи «по цепочке». Но коллективное авторство и виральность заметно приближают его к фольклору. Интернет уравнивает пользователей в иерархии и доступе к информации. Для сетевого мира актуально понятие «глобальной деревни»: реальное расстояние и время до пределов сокращены, а инструменты обработки сообщений у всех схожи. В соцсетях общение через мемы похоже на поведение внутри фанатских сообществ: это и объединение в группы вокруг конкретных трендов, расшифровка и дополнение культурной информации. Тогда распространение или даже лайк мема – действие, которым мы признаём свою общность с другой группой, укрепляем эту связь, транслируем ценности. Бездействие по отношению к явлениям сообщества ведёт к выпаду из него — FOMO этого не прощает. Лингвист Мишель Заппавиния описывает интернет-коммуникации как «affilation via findability» – установление связи через доступность и видимость. Пересылка друг другу мемов, рилсов, твитов или публичный репост – это социальные отношения, которые мы выстраиваем по принципу: найдите меня и присоединитесь к моим ценностям! Мы ведём интернет-общение вокруг нарративов, которые определяют принадлежность к конкретному комьюнити: обсуждение образов Кэролин Бессетт говорит, что мы в курсе нового сериала и тренда на минимализм 90-х. Сверка на схожесть определяется тем, как мы поддерживаем, отвергаем или высмеиваем то, что считаем приемлемым, а что нет. Постирония, с которой мемы говорят о новостной повестке, лишь ярче подкрепляет то, что пользователи считают неприемлемым. Её причина – сложность определить объект: насколько он серьёзен и не симулятивен. Сомнения в симуляции неслучайны: событие перестаёт быть событием, когда непрерывно транслируется как медиа-поток. В условиях неопределённости постирония встаёт на место искренности. Она действует, когда не получается всё выразить словами, но сверка общего отношения необходима. Понимание самого процесса не должно превращать постиронию (и мем как форму) в универсальный ответ на сложные темы. Всё же она помогает субъекту «в долг», а в перспективе может обесценивать само событие и его последствия, сводя их к симулякру.

spending money on books #2 я уже признавалась в любви проекту lebigmag и их журнальному залу в рихтере, куда планирую вернуться за двумя журналами. о них и рассказываю. I. A Magazine curated by, № 29. Бельгийское издание, каждый новый выпуск курирует один из дизайнеров современности: уже были номера от Мартина Маржелы и Ёдзи Ямамото. Но мне отзывается и кураторская работа Сесилии Бахнсен — удивительно осязаемый выпуск, внимательный взгляд к медленным истинам — ремесло вышивки и шитья, наблюдения за пейзажем за окном, сменяющимся каждый час — отражение японской культуры, в которой дом выстраивается как место для созерцания природой. Удивительно трогательная призма, позволяющая ближе взглянуть на преемственность поколений и бескрайнюю юности, поместить нас в моменты этого разделённого опыта — между родителями, детьми, сёстрами и братьями, друзьями и незнакомцами. II. Marfa, № 24. Ну, во-первых, здесь интервью с Вуди Алленом о его новом опыте написания и публикации романа, с очаровательными ремарками, описывающими действия режиссёра в момент диалога (*ёрзает на стуле, опускаясь на мягкие подушки*, *смотрит на принт носков*). Во-вторых, принцип журнала — artists for artists. Оттого ощущение, что ты включён в хаотичную, но яркую, отборную беседу о культуре. А в этой гостиной располагаются сразу и шахматисты, и художники, и фотографы, и режиссёры, — только и успевай уловить слова каждого. В этом номере для себя нашла идеальный баланс визуального и текстового, неупрощающее повествование и стильные фотографии на стыке высокой моды и искусства. *фотографии от lebigmag

встретить весну — значит принять и зиму, — писал жене Антуан де Сент-Экзюпери. прежде чем я торжествуя буду подбирать вазу под весенний букет, всё же оставлю должное февралю и традиции — вспоминать, что радовало в уходящем месяце: • предсказуемые прогулки по улицам своего района. заходила за только испечённым оливковым хлебом, заглядывала в местный Surf, где за постоянство визитов чаще угощали. — вы уже определились с выбором? — спрашивали сегодня на завтраке. — пока нет, но я уверенна насчёт кофе. флэт уайт, пожалуйста. без возможности произносить последнюю фразу бóльшую часть месяца, февраль дался бы значительно сложнее. заканчивала прогулки в книжном, откуда обычно выходила под сопровождающее: «возвращайтесь с рецензией» • весь месяц читала только русскую классику и смотрела её постановки в театре. не выпускала из рук «Обыкновенную историю», сейчас продолжаю эту линию поздним романом И.С. Тургенева «Дым», а дальше планирую вернуться к «Доктору Живаго». • когда дедушка пел «распрягайте хлопцы коней», и я подумала, что некоторые вещи, мне хочется, чтобы были всегда. • позитивное усложнение. заменяла лёгкие или быстрые формы контента лекциями и чтением. здесь особенно помогла подписка на Arzamas, с которой я слушала курс «Язык и менталитет», а ещё — удаление соцсети с картинками, после чего привычка регулярно её просматривать исчезла. • приезд сестры и наше регулярное старание — спрятаться от морозов, сбегая на сеанс в Художественный, а потом на чаепитие в Niki. • когда листала издания, подписанные А.П. Чеховым и А.Н. Толстым и спрятанные в том самом книжном шкафу В.И. Немировича-Данченко. • традиционно жонглировать медиа-ролями. от разработки приложения до антикризисной коммуникации и формирования ценностных нарративов. нашла этому неочевидное применение, когда в магистратуре рассказывала профессору-юристу, останутся ли печатные журналы и какую нишу тогда займут. • десятки статей, прочитанных на Academia, о вопросах трансмедиа и культуре соучастия, — пусть миллиметровые, но всё же шаги к написанию диссертации. • пересмотреть «Прошлые жизни» Селин Сон, начать со всеми сериал «Love story», чтобы ждать новых серий и каждый раз неизменно получать красивые кадры, прекрасный саундтрек и стиль, конечно. друзья, с возвращением весны вас! каким был уходящий месяц и что вас радовало?

вежливость под знаком «плюс» или «минус»? В лингвистике есть феномен отрицательной и положительной вежливости. то, как мы привыкли проявлять вежливость, отчасти формируется культурой, а она находится в взаимном влиянии с нашей языковой системой. Мы регулярно настраиваем нашу социальную дистанцию через язык. Но в ситуациях вежливой просьбы мы обычно выбираем между двумя вариантами: • отрицательной вежливости = я понимаю, что причиняю неудобство, поэтому действую на дистанции. – не выражаю просьбу напрямую, а говорю: «мне бы хотелось кофе». в этой фразе даже отсутствует Я как субъект, желание исходит извне. – использую извинения как признание потенциальной нагрузки: извините, вы не могли бы… — выражаю просьбу через модальные конструкции: не сварите ли вы кофе? — отвлекаю внимание собеседника от факта давления и контроля: если не трудно, будьте добры, на минуточку. – или ссылаюсь на объективность: так принято, правила требуют, войдите в положение… — устраняю маркеры близости: обращаюсь на вы, использую безличные конструкции. • положительной вежливости = я понимаю, что причиняю неудобство, поэтому подчёркиваю общность с другим. – здесь дольше подступаюсь к самой просьбе, оттягивая её комплиментами «при красоте такой и петь ты мастерица» или самоуничижением. в ход идут и другие способы сближения: например, small talk о затянувшемся феврале или вопросы о настроении собеседника, юмор. — напоминаю о коллективном характере проблемы, используя местоимения «мы». ps.: на этом этапе ещё прибегают к групповым маркерам: общие шутки, жаргон или социально-приятные обращения, вроде «коллеги», «друзья», а в русской культуре ещё «брат», которым мы иногда именуем и без факта родства. — закрепление общего мнения по вопросу: ты же тоже понимаешь, что нам нужно сварить кофе? Исследователи даже вывели формулу, которая помогает проанализировать, как мы оцениваем риск перед просьбой. Face-threatening act = distance + power + rank of imposition. То есть перед выбором вежливой стратегии мы подсознательно учитываем а) нашу дистанцию с говорящим б) социальный статус и полномочия в) то, насколько просьба обременительна. При этом, для каждой культуры нет универсальной классификации: когда дистанцироваться, а когда сближаться. Выбор языковых паттернов вежливости в культуре автоматизирован и определён древними практиками общения. Например, британская коммуникация исторически дистанцирована: местоимение «you» раньше означало исключительно обращение на «вы». В японской культуре есть keigo — целая система маркирования иерархии: здесь три уровня уважения и соответствующие им типы речи. В испанском, наоборот, переход на «ты» гораздо более упрощен, а коммуникация ориентирована на сокращение дистанции.

после «Обыкновенной истории» Гончарова у меня остались удивительные эмоции, как будто нужно было заново открыть текст. его главное достоинство — сама обыкновенность. вместо больших сюжетов перемещаешься по комнатам будничных эпизодов, где каждая сцена отчего-то подозрительно знакома. всё складывается в полемический поединок, в котором за условным оппонентом угадываешь себя. это не конфликт романтизма, в котором герой обособлен и не понят. это конфликт обыкновенной жизни — не потому, что она несправедлива, а потому, что каждое её движение вырастает из динамики чувств. понимание себя — про незавершённый вид, а предугадать многое не дано, вот и остаётся — смотреть, как герои ныряют в круговорот заблуждений, а иногда отстраненно сожалеть — за пройденные уроки даётся сочувствие. взгляд автора помещает читателя в ту же гостиную, за тот же стол, к героям. здесь нет ощущения равноправного участия, скорее наблюдения, как будто об исходе ты догадываешься: отсюда добрая ирония, иногда она же с ухмылкой, которую испытываешь к каждому. мои «моменты узнавания» особенно возникали, когда следила за ходом мысли героя после переезда из родового имения в Петербург: о провинциальном эгоизме, с которым «дома лучше», а липы и акации цветут слаще, о потерянности, с которой сталкиваешься в большом городе — не знаешь, за какими новостями следить и с кем водить дружбу. сложность и смешанность чувств в этих фрагментах, хочется верить, имеет что-то общее и с автором. всё-так он тоже когда-то уезжал, тосковал по купеческой идиллии. быть может, общего с ним здесь ещё больше. всё же обыкновенность историй принимаешь и за их повторяемость в жизни других.

подъезд 5 этаж 3 квартира 52 На днях слушала запись лекции Натальи Скороход в МХТ — увлечённый рассказ о театральной практике Немировича-Данченко. Многое упускаешь, когда смотришь на режиссёра исключительно через дуэт со Станиславским. Из такой ошибки даже возник миф: Станиславский — ставил спектакли, Немирович-Данченко — был продюсером. К.С. писал себе биографию, «моя жизнь в искусстве», В.И. тоже хотел, но вышла — книга о друзьях и труппе. После него остались письма — другим, и статьи — о других. Поэтому реже вспоминают, что именно Немирович-Данченко нашел особый ключ к постановке «Братьев Карамазовых». До этого прозу не ставили: театру не разрешали большой формы. После премьеры этот запрет критика сняла, и в названии своей рецензии Максимилиан Волошин написал: Имел ли Художественный театр право инсценировать Братьев Карамазовых? — Имел. На следующий день по случайности, всё утро одна пробыла в музей-квартире Немировича-Данченко. Прислушивалась к скрипящему паркету, пока хранительницы рассказывали биографию, и благосклонно приоткрывали дверцы книжного шкафа (он заслуживает отдельного рассказа). Шкаф режиссёр спроектировал самостоятельно. Видите, на дверцах в каждом отсеке встроены портреты писателя? За каждой этой дверцей хранятся книги именно того, кто на портрете. Какая внимательность к другому! Хранительница подзывая достает издание «Сахалина», первая страница подписана: Милому Владимиру Ивановичу от автора А.Чехов Своя квартира появилась у В.И. только в 80 лет, прожил он здесь лишь пять. Он успел обставить всё так, что тут ощущается момент встречи. Исторической — здесь собирались квартиранты мхатовского дома, в столовой он беседовал с Ольгой Книппер-Чеховой, в зале репетировал «Гамлета» с труппой. Условной — присутствие других осязаешь, встречая их вещи, книги и фотографии. Он перевёз сюда ноты ушедшей жены, столовую украсил её вышивками, на комод, по центру, поставил любимый кувшин матери, а к дорогому красному дереву небрежно прибил точилку для карандашей — привез её после работы в Голливуде. Выходя из квартиры 52, думаешь о недостатке такой внимательности к другому. О том, как фотографии в доме заменяет оцифрованный архив, как некоторые книги остаются электронными копиями, а внимание распределяется по вкладкам «избранного». Больше бы сохранять пространство для встречи с другим.

Всеволод Тарасевич, классик советской фотожурналистики, и его герои-влюблённые. У Тарасевича удивительно широкая профессиональная хроника: работал военным корреспондентом, снимал блокадный Ленинград и разрушенные дворцы. Затем работал фотографом в информационном агентстве «Новости», где уже старался выразить время «физиков и лириков», романтическую веру в силу человеческой мысли. Внимание фотографа к настоящему во всём помогло представить физиков и лириков трогательно простыми. Увидеть их такими — большой подарок для тех, кто узнает о них лишь с фотографий. Вот портрет отдыхающего Шостаковича, снятый украдкой за кулисами после репетиции Симфонии № 12, или вот — улыбающегося Гагарина на отдыхе после первого полёта в космос, или физика Всеволода Балашова, скромного учёного на фоне большой исписанной доски, в будущем доктора физико-математических наук (он сам придумает своему портрету название «Поединок). Кажется, значительное прошлое могло выработать равнодушие к обыденному и требовать новых достижений. Но на фотографиях 60-х не раз замечаешь просто счастливых незнакомцев. Уличные работы Тарасевича подписаны всегда невзыскательно просто, тихо: он и она, праздничный день, поцелуй под зонтом. И сами сцены буднично скромные. «Счастье и тем непривычно, Что выглядит очень обычно» — может, поэтому людьми на фотографиях Всеволода Тарасевича долго любуешься. Они все влюблены, во что-то или кого-то. Такое вот обычное счастье.

spending money on books ещё одна мечта в библиотеку от издательства «Сеанс» — книга «Придумай мне судьбу» Нади Васильевой — художницы по костюмам, работавшей над фильмами Алексея Балабанова, Виктора Титова и других режиссёров. Здесь живые разговоры с десятью коллегами по цеху, яркие истории из первых уст, а в завершении — разборы отдельных картин: «Жмурки» и «Мне не больно», «Борис Годунов» Бондарчука, «Трудно быть богом» Германа и «Фауст» Сокурова. тяжеловесное, 584-страничное издание, в швейцарском переплёте, с закладкой–сантиметром, куда же без него костюмеру?

что почитать о цифровой культуре и её влиянии на восприятие искусства? • Борис Гройс «В потоке»: о текучести современной культуры и проблематике искусства — должно ли оно быть в встроено поток и поддаваться интернет-влиянию? • Майкл Баскар «Принцип кураторства. Роль выбора в эпоху переизбытка»: моя любимая работа о современном кураторстве, давно выходящем за стены музея, с практическими наблюдениями об ответственности и смелости профессиональной роли. • Генри Дженкинс «Конвергентная культура. Столкновение новых и старых медиа»: у автора визионерские идеи, ему не столь важна структура, сколько любопытство — проследить, куда движется культура. он анализирует поведение фанатских сообществ (их паттерны перекочевали и в наше использование соцсетей), размышляет об активности зрителя, который теперь — тоже фанат, осмысляющий и дописывающий историю. • Клэр Бишоп «Рассеянное внимание. Как мы смотрим на искусство и перфоманс сегодня?»: о том, как перестроилось внимание зрителя, и как сдвиг восприятия влияет на практики современного искусства. • Вальтер Беньямин «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимость»: просмотр и пересмотр кино и фотографии переводит искусство, ранее сакральное, в часть публичной сферы, — задумываясь об этом, автор размышляет о новых условиях для творчества. • Анна Новикова «Культурные индустрии как часть публичной сферы: трансформация форм соучастия»: статья комплексно описывает, как изменилась индустрия культуры — о кризисе образованности профессионалов, об оценке искусства в зависимости от его присутствия в медиа, о запросе на эмоциональность и многих других аспектах. я возвращалась к ней не один раз, меткий анализ с отсылками к другим важным наблюдениям исследователей. p.s. фотография из проекта Тима Парщикова I‘m not a robot.

один день из жизни А.А. — тот, который хотелось запоминать, ловить его ритм, записывать впечатления. С утра отправилась на показ «Отец мать сестра брат» Джима Джармуша. С первых сцен обратила внимание на диалоги, которые прописаны тонко и с большим вниманием. Скованность, неуклюжая коммуникация, неловкое умолчание. В прочерках диалоговой пьесы и в моментах единения — тех же тостах, произнесённых не по правилам («а можно говорить тосты за кофе?»), — проступает нежность и сопереживание. Семья — те же идеальные незнакомцы, за которыми Джармуш продолжает наблюдать: только теперь не в ночном такси, а за семейным столом. Кофе и сигареты здесь остаются. Следуя правилам, заданным морозом, далее перемещалась из одного корпуса Исторического музея в другой. Сначала — на камерную выставку об истории ювелирных украшений в России. Неожиданное сочетание изумрудов и рубинов настойчиво напоминало иллюстрации к сказкам Бажова. Сближение, оказалось, неслучайное: развитие ювелирного мастерства, и более хитрые сочетания драгоценных камней, металлов, стекла были связаны с найденными на Урале месторождениями самоцветов. Дальше — зашла на выставку Алёны Ахмадуллиной. И хотя некоторые экспозиционные решения мне показались неудачными, сама идея — осмыслить славянскую мифологию в кутюрной культуре и мастерство дизайнера, верю, заслуживают внимания. Инсталляцию сопровождают народные запевы, в образах морских дев угадывается «Садко», а в памяти ярче проявляются очертания жар-птицы, кольчуги воительниц и зачарованные царицы. День провожала на премьере «Героя нашего времени» в театре на Таганке. Сергей Тонышев поместил лермонтовский текст в эмоциональную канву: с его руки получились герои-порывы, герои-дети, незавершённые, то ускользающие в воздушном танце, то едва уловимые в страстном беге. Оголённые эмоции, кинематографичные метафоры пусть и собирают фрагментарную историю, но и согревают — задорным смехом (здесь особенно хорош Вернер в исполнении Сергея Кирпичёнка) и юной чувствительностью, вытесняющими привычную романтизму патетику. Радости забываются, — пишет в дневнике Печорин. Предлагаю к ним возвращаться и вспомнить, что радовало вас?

романтика ранней цифровой идентичности интернет-культура запустила новую ностальгическую тоску: 2026 is the new 2016. цикличность тренда симметрично распределились по декадам: в 2017 выросшие пользователи запустили «верните мой 2007», в 2026 уже другое поколение обернулось на десять лет назад, чтобы коллективно реконструировать цифровой архив: фотографии в яркой цветовой обработке, вспышки, эффект зернистости, snapchat, интернет-пьесы, разыгранные в ask fm, и интернет-роли вроде tumblr girl или vsco girl. неизменным остаётся, пожалуй, фоновое звучание песни «forever young», вновь ностальгировать под которую в 2016 мы стали благодаря сериалу scam. но я предлагаю посмотреть на тренд глазами исследователей медиа и интернет-культуры. для этого подготовила нам следующий тезис: ностальгия по 2016 созвучна с усталостью, от постмодернистских отрицаний и предсказуемой механики социальных сетей, спроектированных алгоритмами. то, что мы наблюдаем вписывается в концепцию dead internet theory. о ней заговорили сами пользователи, предположив, что интернет как пространство для общения будет существовать до 2016. Жан Бодийяр писал о том, что современная культура от образа, отражающего реальность, перейдёт к образу, который самостоятельно будет создавать новую реальность. эту же механику спрогнозировала и теория dead internet. интернет 2016 был менее монетизирован, активность пользователя была более самостоятельной и не ограничивалась алгоритмами. фото со стаканчиком из starbucks отражало присутствие в моменте, и в ней не было недоверия, которое мы перманентно испытываем к рекламным интеграциям. яркие фильтры на фото не встраивались в стратегию личного бренда, а дополняли ощущение вечного лета. интернет мемы создавали как часть эмоционального языка, а не постироничные комментарии или циничные категории (базовый минимум или роскошный максимум?). 2026 is the new 2016, однако, не манифест тому, что прошлое лучше, а ностальгия не призыв его возвращать. просто у прошлого понятная механика. и в момент информационной усталости, усталости регулярного выбора (decision fatigue), ностальгия по 2016 становится и ностальгией по другому типу интернет-среды, культурный код который определялся авантюризмом, творчеством ради творчества и «присутствию в моменте» вместо спланированной самопрезентации. но понимание цикличности, с которой мы начали, всё же подсказывает нам не сильно очаровываться, а успевать подмечать (и сохранять) то ностальгическое, по которому мы будем скучать в 2036.