mood: отец Александр Шмеман

Все эти дни давление бесконечного количества малых дел и забот: дело Эванса, дела студентов, звонки из церковной канцелярии, поездка в Тихоновский монастырь к арх. Киприану и т.д., и т.д., и т.д. Душа устает и высыхает от всей этой действительно суеты. Один просвет: два часа поездки в South Canaan вчера, удивительным, солнечным, «предвесенним днем». Так как приехал туда заранее, то целый час ходил по «проселочным» дорогам, среди прозрачных лесов. Тающий снег, вода, солнце, тишина. Так же и обратно. Кроме того, раздробленное время, пустая голова, нервная усталость, «мир сей» в его мелочности и скуке.

Ранняя Литургия. Идя в церковь еще совсем ночью, но с огромной морозной луной на небе, думал, с некоторым раскаянием, о моем постоянном «томлении» от суеты и забот, о считании дней до каникул, лета. Почувствовал греховность этого неприятия настоящего, моей неверности в малом. Нужно было бы (и я сам всегда говорю об этом) принимать каждый день и все в нем, как дар Божий, и претворять в радость, и если мне все это не в радость, а в тягость (разговоры, студенты, собрания, переписка и т.д.), то, действительно, от греха, от эгоизма, от лени…

Вчера с Л. [в соседней деревушке] La Minerve, на кладбище. Тишина, солнце, вечность… Успенская всенощная, вся удивительная, ни с чем не сравнимая радость именно этого праздника, смысл которого, конечно, в том, что он светится «зарей таинственного дня».

Днем до этого – пирамиды. Я рад, что поехал, – нельзя побывать в Каире и их не посмотреть. Но внутренне они на меня «не действуют». Умом понимаю их интерес, грандиозность, своеобразную красоту. Но для души – все это мертвое, не мое, прошлое, оторванное, туристическое. Жива, подлинна только пустыня. А пирамиды и сфинкс – мертвый памятник мертвой гордыни.

Дни за днями – все то же солнце, то же счастье от озера, гор, зелени, света… Записывать, собственно, нечего. Утром – до двенадцати – работа, не сегодня-завтра кончу главу о приношении. После обеда длинные прогулки с Л., каждый день новая, и безостановочное наслаждение. Вечером почти всегда «что-то» у «кого-то»: Трубецкие, Апраксины, Мортоны, Мейендорфы…Правда, совесть почти всегда скребет что-то недоделанное: неотвеченные письма и т.д. Но это стало уже привычным состоянием. Но лета такого как будто никогда еще не было!

Labor Day дома, уборка стола, книг. На прошлой неделе проделал то же самое в своем кабинете в семинарии. Удовольствие, как после бани. Сколько писем, документов, еще два года тому назад бывших «важными на час», – и вот их нет, как нет и того, о чем они. Что остается от жизни? Так мало.

Холодно, ясно и сильный ветер: я не могу оторваться от колыханья веток перед моим окном: точно они страстно, настойчиво твердят что-то.

Весь день путешествую… Выехал в 7 утра, после кофепития с Андреем. Бесконечное ожидание на Bourget. Затем – полет в Амстердам и там – новое ожидание, полета в Гельсингфорс, с получасовой остановкой в Гамбурге. Но я в сущности люблю эти «пустые» аэропланные дни, это совершенное одиночество в толпе. Весь день солнце, но в Гельсингфорс спускаемся через тучи и на земле – пасмурно, ветрено, темно. Меня встречают оо. Veikko Purmonen (учившийся у нас в семинарии) и Мстислав Могилянский. «Закуска» у Purmonen'a, с обеими женами. Но я так устал, что, несмотря на чувство дружбы, простоты, чувство «дома», мечтаю остаться один. Везут меня в guesthouse университета. И, наконец, один… Завтра начало очень загруженной финской недели.

Неожиданная, уже почти непривычная тишина и одиночество в нью-йоркской квартире… Во вторник вечером поездка в Bethlehem, Pa. Лекция, очень уютный вечер в семье профессора, у которого я ночую.

Такого пасхального дня – по солнечности, прохладе, легкости воздуха – как будто никогда не было…

Сегодня под майским солнцем по Пятой Авеню. Lunch hour. Толпа. И вдруг поражаешься: как мало в этой толпе людей с простыми лицами, с человеческой заботой и глубиной. Эта мысль пришла в голову, когда навстречу попалась средних лет женщина, очень просто, почти бедно одетая, именно с таким лицом.

Вчера Сереже – тридцать лет! Как незаметно для меня наступила моя старость. В лучшие минуты ее это, по слову Ходасевича: «и невозбранно небом дышит почти свободная душа». В худшие – брюзжание и раздражение на все «новое». И вот ведь знаешь этот закон природы и все же подчиняешься ему.

Вернулся домой в два часа утра после бесконечного полета – с пересадками – из Salt Lake City. До отъезда успел посетить Мормонский центр. Стиль богатого американского отеля, то есть чудовищно безвкусный и роскошный. По стенам картины из жизни Христа и мормонской истории в стиле слащавых религиозных картин 19-го века. Ужас упрощения! (Чего стоит один фильм – в десять минут – «Christ in America»!). Упрощение, энтузиазм и фанатизм. Полет над скалистыми горами, сплошь покрытыми снегом, над Соленым озером. Величие этой природы, особенно после торжествующего мормонского безвкусия. Точно из подделки попадаешь в настоящий храм. Невероятная громадность Америки…