мраморные утёсы

Жоашен Дю Белле (пер. В. Левика) Заимодавцу льстить, чтобы продлил он срок, Банкира улещать, хоть толку никакого, Час целый взвешивать пред тем, как молвить слово, Замкнув парижскую свободу на замок; Ни выпить лишнего, ни лишний съесть кусок, Придерживать язык в присутствии чужого, Пред иностранцами разыгрывать немого, Чтоб гость о чем-нибудь тебя спросить не мог; Со всеми жить в ладу, насилуя природу; Чем безграничнее тебе дают свободу, Тем чаще вспоминать, что можешь сесть в тюрьму, Хранить любезный тон с мерзавцами любыми — Вот, милый мой Морель, что за три года в Риме Сполна усвоил я, к позору своему. XVI AD

Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия Жан-Поль Лоран 1880-е

Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это – мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы… и дымные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов… – были во мне всегда. И всё я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром – я знаю. И щели в стенах – знаю. Я глядел из-за стен… когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат… всё помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны… – все мнится былью… – будто во сне забытом. Иван Шмелёв «Лето господне»

Жак Гревен (пер. В. Левика) Без них ты ни на шаг — им власть над всем дана, Над всею Францией, от хижины до трона. Нас учат выполнять их волю неуклонно, Их цветом общества должна считать страна. Но ежели корысть — ох, как она сильна! — Поманит кошельком — их чести нет урона, Коль полубог земной пойдет в обход закона. А мы, боясь, молчим — такие времена! Народ у нас, как мяч, — то красный вдруг, то белый, Летит, куда швырнут. Так вихрь остервенелый Крушит увядший лист. И эти господа Ломают, гнут людей, насилуют и грабят И ни за что ярем проклятый не ослабят, Как будто Бога нет и Страшного суда. XVI AD

Осип Мандельштам Только детские книги читать, Только детские думы лелеять, Все большое далеко развеять, Из глубокой печали восстать. Я от жизни смертельно устал, Ничего от нее не приемлю, Но люблю мою бедную землю Оттого, что иной не видал. Я качался в далеком саду На простой деревянной качели, И высокие темные ели Вспоминаю в туманном бреду. 1908

Брожу ли по тропинкам я лесным, Иль у реки скитаюсь в час заката, Или в горах, где пахнет дикой мятой И эхо внемлет возгласам моим; Иль слушаю, угрюм и нелюдим, Трель соловья, что так замысловата, Или, когда душа тоской объята, Берусь за лютню, горестью томим,— Везде со мной ты шествуешь незримо... Ты так близка, хотя неуловима, Что руки я вослед тебе тяну И тщусь обнять... Обманчивые грезы! И сызнова я проливаю слезы, В пучине мук я сызнова тону... Жак Таюро Перевод Вал. Дмитриева XVI AD

Брожу ли по тропинкам я лесным, Иль у реки скитаюсь в час заката, Или в горах, где пахнет дикой мятой И эхо внемлет возгласам моим; Иль слушаю, угрюм и нелюдим, Трель соловья, что так замысловата, Или, когда душа тоской объята, Берусь за лютню, горестью томим,— Везде со мной ты шествуешь незримо... Ты так близка, хотя неуловима, Что руки я вослед тебе тяну И тщусь обнять... Обманчивые грезы! И сызнова я проливаю слезы, В пучине мук я сызнова тону... Жак Таюро Перевод Вал. Дмитриева XVI AD

Я вижу ясно - времени рука срывает ве́ка гордость, как обноски, и башня падает, мощна и высока, скрижалей стерлись бронзовые доски. То океан, я вижу, отгрызет края у суши, ненасытен, прыток, то суша в море двинет в свой черед: в убытке - прибыль, в прибыли - убыток. Держава рухнет в несколько минут, крушения случаются со всеми. Руины к размышленью подтолкнут: все отберет безжалостное время. И эта мысль - как смерть, ее не выбираешь. Она грозит: что любишь - потеряешь. У. Шекспир (Пер. Андрей Пустогаров)

Ты думаешь, Обер, что галльская держава Милее небесам монархии мидян, Державы эллинов, империи римлян, Лишь прах оставивших от мощи величавой? И нашу мощь сотрет смерть по земному праву, Как все живущее; забьет веков бурьян Латинский ли стишок, французский ли роман; Трудам людей терпеть от смерти век расправу. О, быть бы зодчим я иль каменщиком рад, Я наверху тогда украсил бы фасад Клюкой почтенною, а не лопаткой скромной. Всю жизнь строчить стихи — зачем мне этот дар, Ведь сгинут вмиг, когда от Парки вероломной, Что в грош не ставит Муз, постигнет нас удар? Пьер де Ронсар Перевод А. Парина

Жан Воклен де Ла Френэ (перевод В. Аленикова) Амур, в молчанье лук бери; Там лань моя, моя дикарка При свете утренней зари Выходит за ограду парка. Вот на лужайке лёгкий след! Не промахнись, готовься смело, Нацель ей в сердце арбалет, Чтоб посмеяться не посмела. Ты слеп, стрелок! Твоя вина: Ты метко целился, и что же? Она свободна, спасена, А я лежу на смертном ложе. XVI A.D.

Георгий Иванов Паспорт мой сгорел когда-то В буреломе русских бед. Он теперь дымок заката, Шорох леса, лунный свет. Он давно в помойной яме Мирового горя сгнил, И теперь скользит с ручьями В полноводный, вечный Нил. Для непомнящих Иванов, Не имеющих родства, Все равно, какой Иванов, Безразлично — трын-трава. Красный флаг или трехцветный? Божья воля или рок? Не ответит безответный Предрассветный ветерок. 1955

Граф Суррей «Счастливая жизнь» Счастливой жизни, Марциал, Теперь нашёл секрет я древний: Без огорчения сменял Дворец богатый на деревню. Друзья равны, нет ссор, обид, Нет ни правительства, ни правил. Ушла болезнь, здоровый вид, Хозяйство скромное поправил. В еде умеренность блюду, Мудрее стал и много проще. Вином свой разум на беду Не угнетаю перед нощью. В постели честная жена, Хорошим сном не обездолен. И даже смерть мне не страшна, Так этой жизнью я доволен! (пер. А. Лукьянова) XVI AD

Пьер Ронсар Ах, если б смерть могли купить И дни продлить могли мы златом, Так был бы смысл и жизнь убить На то, чтоб сделаться богатым, — Чтоб жизнь была с судьбой в ладу, Тянула время как хотела, И чтобы смерть, пускай за мзду, Не уносила дух из тела. Но ведь не та у денег стать, Чтоб нам хоть час, да натянули, — Так что за толк нагромождать Подобный хлам в своем бауле? Нет, лучше книга, мой Жамен, Чем пустозвонная монета: Из книг, превозмогая тлен, Встает вторая жизнь поэта. XVI AD

Тебе знакомо лишь одно стремленье, Другое знать — несчастье для людей. Ах, две души живут в больной груди моей, Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья! Из них одной мила земля — И здесь ей любо, в этом мире, Другой — небесные поля, Где тени предков там, в эфире. О духи, если вы живёте в вышине И властно реете меж небом и землёю, Из сферы золотой спуститесь вы ко мне И дайте жить мне жизнию иною! О, как бы я плащу волшебному был рад, Чтоб улететь на нем к неведомому миру! Я б отдал за него роскошнейший наряд, Его б не променял на царскую порфиру!

Когда, без чертежей и числ, Понятен будет жизни смысл, И там, где книжники лукавят, Нас поцелуй да песнь наставят, И светел будет вольный свет, И жизни жизнь — один завет, Когда строй мира станет ясен, Затем, что с ночью день согласен, И в былях, и в напевах струн Узнаем правду древних рун: Тогда изгонет духа злого Неизглаголанное Слово. Новалис

Александр Блок Как тяжко мертвецу среди людей Живым и страстным притворяться! Но надо, надо в общество втираться, Скрывая для карьеры лязг костей... Живые спят. Мертвец встает из гроба, И в банк идет, и в суд идет, в сенат... Чем ночь белее, тем чернее злоба, И перья торжествующе скрипят. Мертвец весь день труди́тся над докладом. Присутствие кончается. И вот — Нашептывает он, виляя задом, Сенатору скабрезный анекдот... Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью Прохожих, и дома, и прочий вздор... А мертвеца — к другому безобразью Скрежещущий несет таксомотор. В зал многолюдный и многоколонный Спешит мертвец. На нем — изящный фрак. Его дарят улыбкой благосклонной Хозяйка — дура и супруг — дурак. Он изнемог от дня чиновной скуки, Но лязг костей музы́кой заглушон... Он крепко жмет приятельские руки — Живым, живым казаться должен он! Лишь у колонны встретится очами С подругою — она, как он, мертва. За их условно-светскими речами Ты слышишь настоящие слова: «Усталый друг, мне странно в этом зале». — «Усталый друг, могила холодна». — «Уж полночь». — «Да, но вы не приглашали На вальс NN. Она в вас влюблена…» А там — NN уж ищет взором страстным Его, его — с волнением в крови... В её лице, девически прекрасном, Бессмысленный восторг живой любви... Он шепчет ей незначащие речи, Пленительные для живых слова, И смотрит он, как розовеют плечи, Как на плечо склонилась голова... И острый яд привычно-светской злости С нездешней злостью расточает он... «Как он умён! Как он в меня влюблён!» В её ушах — нездешний, странный звон: То кости лязгают о кости. 1912

Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня. Я с кормы, всё время мимо, В своего стрелял коня. А он плыл, изнемогая, За высокою кормой, Всё не веря, всё не зная, Что прощается со мной. Сколько раз одной могилы Ожидали мы в бою… Конь всё плыл, теряя силы, Веря в преданность мою. Мой денщик стрелял не мимо. Покраснела чуть вода… Уходящий берег Крыма Я запомнил навсегда. Николай Туроверов 1940

Георгий Иванов Четверть века прошло за границей, И надеяться стало смешным. Лучезарное небо над Ниццей Навсегда стало небом родным. Тишина благодатного юга, Шорох волн, золотое вино... Но поет петербургская вьюга В занесенное снегом окно, Что пророчество мертвого друга Обязательно сбыться должно. *** Жизнь продолжается рассудку вопреки. На южном солнышке болтают старики: — Московские балы... Симбирская погода... Великая война... Керенская свобода... И — скоро сорок лет у Франции в гостях. Жужжанье в черепах и холодок в костях. — Масонский заговор... Особенно евреи... Печатались? А где? В каком Гиперборее? ...На мутном солнышке покой и благодать, Они надеются, уже недолго ждать -- Воскреснет твердый знак, вернутся ять с фитою