мраморные утёсы

Лишь тот земли властитель, Кто глубь измерить мог И в мрачную обитель Сходил, как царь в чертог; Бродил меж спящих узниц Подвалами палат, И слышал страшных кузниц В пластах могильных млат. Тот щедрых недр хозяин, Кто терем видел в них И в дверь стучал, не чаян, Как пламенный жених, Кто страстию мятежной, Упорствуя, горит, Кто ревностью прилежной Сокрытую дарит. Он жизнь навеки свяжет С владычицей глубин, И тайная расскажет Завет глухих былин. Окрест сидящей веет Забвенных солнц эфир, И в бездне розовеет Былой и вечный мир. В расщелинах и сводах Знакомая страна, И в сумрачных походах Надежный вождь она. И воды на подмогу Наверх горы бегут; И гномы в край дорогу, Где клад, не стерегут. Несет он злата груды К царю, в его дворец: Сафиры, изумруды Осыпали венец. Всех руд, всех жил первину Царю земных жилищ. Подземий властелину С ним части нет. Он нищ. Тем, под горою, впору Друг друга перегрызть. Делитесь! Чудотвору Неведома корысть. Новалис «Генрих фон Офтердинген» (Пер. Вяч. Иванова)

Осип Мандельштам Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда. И за это, отец мой, мой друг и помощник мой грубый, Я — непризнанный брат, отщепенец в народной семье, — Обещаю построить такие дремучие срубы, Чтобы в них татарва опускала князей на бадье. Лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи — Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду, — Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе И для казни петровской в лесах топорище найду. 1931

Георгий Иванов Паспорт мой сгорел когда-то В буреломе русских бед. Он теперь дымок заката, Шорох леса, лунный свет. Он давно в помойной яме Мирового горя сгнил, И теперь скользит с ручьями В полноводный, вечный Нил. Для непомнящих Иванов, Не имеющих родства, Все равно, какой Иванов, Безразлично — трын-трава. Красный флаг или трехцветный? Божья воля или рок? Не ответит безответный Предрассветный ветерок. 1955

Борис Пастернак «Август» Как обещало, не обманывая, Проникло солнце утром рано Косою полосой шафрановою От занавеси до дивана. Оно покрыло жаркой охрою Соседний лес, дома поселка, Мою постель, подушку мокрую, И край стены за книжной полкой. Я вспомнил, по какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы Шли по лесу вы друг за дружкой. Вы шли толпою, врозь и парами, Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня Шестое августа по старому, Преображение Господне. Обыкновенно свет без пламени Исходит в этот день с Фавора, И осень, ясная, как знаменье, К себе приковывает взоры. И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, Нагой, трепещущий ольшаник В имбирно-красный лес кладбищенский, Горевший, как печатный пряник. С притихшими его вершинами Соседствовало небо важно, И голосами петушиными Перекликалась даль протяжно. В лесу казенной землемершею Стояла смерть среди погоста, Смотря в лицо мое умершее, Чтоб вырыть яму мне по росту. Был всеми ощутим физически Спокойный голос чей-то рядом. То прежний голос мой провидческий Звучал, не тронутый распадом: «Прощай, лазурь преображенская И золото второго Спаса Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа. Прощайте, годы безвременщины, Простимся, бездне унижений Бросающая вызов женщина! Я — поле твоего сражения. Прощай, размах крыла расправленный, Полета вольное упорство, И образ мира, в слове явленный, И творчество, и чудотворство». 1953

Любая архитектура в той или иной степени чем-то вдохновлена, я не отрицаю византийское влияние. Здесь я просто написал своё первое впечатление от построенного комплекса. А "русская" архитектура для меня это, например, белокаменные и шатровые храмы, нарышкинский стиль, деревянное зодчество. А что насчёт "Москва - Третий Рим", то это не более, чем старая и красивая мифология. Ничего не имею против, если кому-то она нравится. На этом канале только частное мнение без цели кого-то задеть.

Это просто неуместный карго культ византийской архитектуры. Если что и возводить, то лучше в русском стиле. Россия не Византия. https://t.me/orthoarchRU/4245?single

Ты где? Да нигде!.. В России, Не в этой, а в той, в своей, Которая больше были, В России святых вождей. И Сергия, и Серафима, И мученика Царя. Песней небес любимой Над миром её заря. Соло небес родное, Кроткая явь огня … Там, в тишине покоя, Святость восьмого Дня. Там наш алтарь безсмертный, Там наше всё — Христос — Слава России верных, Тех, кто свой крест донёс.

Гартман фон Ауэ «Бедный Генрих» И вот, когда, казалось бы, сей юный баловень судьбы мог цвесть, почет вкушая, стряслась беда большая. Беда стряслась, и грянул гром, и Генрих, как Авессалом, скорбя, познал мгновенно, что все на свете бренно, что и на пиршестве подчас подстерегает гибель нас, о чем упоминанье имеется в Писанье... Смертные! С истиной этой не спорьте: «Media in vita, sumus in morte», — то есть: «Средь жизни мы в лапах у смерти». К себе изреченье это примерьте. Самые сильные, стойкие, смелые,— все мы как груши сгнием переспелые. О, приглядитесь к горенью свечи, рьяно пылающей в темной ночи! Разве она, что ваш дом озаряет, в рвенье бездумно дотла не сгорает? Свет ее ярок, да короток век. И не подобен ли ей человек? Как бы мы ни были жизнью испытаны, плоть наша тленна, а дни наши считаны. В горьких слезах угасает наш смех. (Это, к несчастью, касается всех...) Желчью сладчайшие блюда приправлены, ядом медовые вина отравлены, ветер внезапный, свиреп и жесток, в пору цветенья срывает цветок... XII AD

Смотрю я на господ, в руках которых власть: Послушные ее воинственным приказам, Сомкнут они ряды, пойдут в атаку разом. Пред этим божеством пора поклоны класть! Но как они бледны, когда, похаркав всласть, Его Святейшество склоняется над тазом — В тазу он ищет кровь, теряет в страхе разум, Улыбкой деланной надеясь скрыть напасть. Ничтожное дано величие вельможам, С величьем короля его равнять не можем! Нельзя такой ценой подолгу быть в чести! Висит тяжелый меч у вас над головами. Вам, господа, голов, как видно, не снести — Коль острый меч судьбы сейчас висит над вами. Жоашен Дю Белле (пер. В. Орла) XVI AD

Иван Козлов «Сельская жизнь» Блажен, кто мирно обитает В заветном прадедов селе И от проезжих только знает О белокаменной Москве. Не вдаль стремится он мечтою, Не к морю мысль его летит, — Доволен речкой небольшою: Она светла, она шумит. Не изменяясь в тихой доле, Благословляя небеса, Он всё на то же смотрит поле, На те же нивы и леса. Он сердцем чист, он прав душою; Без дум высоких он умел Одной вседневной добротою Украсить бедный свой удел. Ему страстей волненья чужды, Не прерван ими сладкий сон, Живет без прихотей, без нужды, — И черных дней не знает он. Вот дом уютный меж холмами, В тени берез вот божий храм, И вот погост с его крестами, Где меж родных он ляжет сам. И жив священник тот безвестный, Который здесь его крестил, Венцом с подругою прелестной На радость жить благословил. И радость с ними, — и всечасно Она ему милей, милей, И жизнь он тратит не напрасно В земном раю семьи своей. Привычка наслаждений мирных, Веселые заботы дня, Забавный страх рассказов дивных Кругом вечернего огня, — О вы, обычаи святые! Любовь домашнего быту! Отрады ваши золотые Лелеют жизни суету. Преданья прежнего, родного Душе пленительно хранить, Блаженства сердцу нет другого, Как жить одним, одно любить. 1837

Борис Пастернак «Июль» По дому бродит привиденье. Весь день шаги над головой. На чердаке мелькают тени. По дому бродит домовой. Везде болтается некстати, Мешается во все дела, В халате крадется к кровати, Срывает скатерть со стола. Ног у порога не обтерши, Вбегает в вихре сквозняка И с занавеской, как с танцоршей, Взвивается до потолка. Кто этот баловник-невежа И этот призрак и двойник? Да это наш жилец приезжий, Наш летний дачник-отпускник. На весь его недолгий роздых Мы целый дом ему сдаем. Июль с грозой, июльский воздух Снял комнаты у нас внаем. Июль, таскающий в одёже Пух одуванчиков, лопух, Июль, домой сквозь окна вхожий, Всё громко говорящий вслух. Степной нечесаный растрепа, Пропахший липой и травой, Ботвой и запахом укропа, Июльский воздух луговой. 1956

Судно дошло до пределов глубокой реки Океана; Там находится город народа мужей киммерийских, Вечно покрытый туманом и тучами: яркое солнце Там никогда не блеснет ни лучами своими, ни светом, Путь ли когда от земли совершает по звездному небу, С неба ль на землю обратно когда возвращается снова: Тьма простирается там над жалкими смертными вечно. Гомер, «Одиссея» (пер. П.А. Шуйского)

Жак Гревен (пер. Вал. Дмитриева) О, город мой родной, Клермон, ты сердцу мил! Я в детском возрасте, увы, тебя оставил, В Париж, как многие, стопы свои направил. Там — кладезь мудрости, и я ее вкусил. В коллеже я пять лет, как в заточенье, был: Науки изучал, на клиросе гнусавил, От предрассудков ум созревший свой избавил, Дабы с невежеством бороться, что есть сил. Что это дало мне? Лишь боли головные, Уменье диспуты вести очередные О том, что в будущем нас ждет наверняка... Простой ремесленник таких забот не знает: Счастливее меня, он книги не листает, Лишь день сегодняшний волнует бедняка. XVI A.D.

Ты не расслышала, а я не повторил. Был Петербург, апрель, закатный час, Сиянье, волны, каменные львы... И ветерок с Невы Договорил за нас. Ты улыбалась. Ты не поняла, Что будет с нами, что нас ждет. Черемуха в твоих руках цвела... Вот наша жизнь прошла, А это не пройдет. Георгий Иванов

Обнародуй нам отец Что такое есть Потец. *** Вы не путайте сыны День конца и дочь весны. Страшен, синь и сед Потец. Я ваш ангел. Я отец. Я его жестокость знаю, Смерть моя уже близка. На главе моей зияют Плеши, лысины - тоска. И если жизнь протянется То скоро не останется Ни сокола ни волоска. Знать смерть близка. Знать глядь тоска. *** Я видел пожалуйте розу, Сей скучный земли лепесток. Последние мысли, казалось, Додумывал этот цветок. Он горы соседние гладил Последним дыханьем души. Над ним проплывали княгини И звезды в небесной глуши. Мои сыновья удалились, И лошадь моя как волна Стояла и била копытом, А рядом желтела луна. Цветок убежденный блаженства, Приблизился Божеский час. Весь мир как заря наступает, А я словно пламя погас. ***

Жак Гревен (пер. Р. Дубровкина) Что этот мир? — Увы, пристанище шутов, Подмостки, где дают одну и ту же пьесу, И здесь ничто тебе так не прибавит весу, Как знание ролей, — тогда и жди цветов. Здесь каждый сто личин переменить готов, Сыграть и мудреца, и светского повесу, Стать пажем, или вмиг заворожив принцессу, Добиться наконец и званий, и постов. Так мы, придя в театр, глядим на жизнь придворных, На графов, герцогов в чаду забав притворных, Смотри, и среди них затерся интриган. Он был сапожником, но изгнанный с позором, Обводит свой мирок величественным взором: Он принцем стал, едва пробрался в балаган. XVI AD

Пусть Империя шагает вперед, а мы закроем дверь, поднимемся на самый верх нашей башни из слоновой кости, на самую последнюю ступеньку, поближе к небу. Там порой холодно, не правда ли? Но не беда! Зато звезды светят ярче, и не слышишь дураков. Гюстав Флобер 1852

На Ивана, на Купалу На Руси светлее стало, Позабыта грусть, Позабыта грусть, Позабыта грусть. Всюду игры да веселье, Словно вдруг волшебным зельем Угостили Русь, Угостили Русь, Угостили Русь. Праздника веселого Ждем весь год, Всем закружит голову Хоровод. В хороводе крутится Белый свет, Все, конечно, сбудется Или нет. Девицы-молодушки - Белые лебедушки, Хороводы водим, За судьбою ходим, За судьбою ходим.

Франческо Петрарка (пер. Е. Солонович) Сонет 25 Амур скорбел — и ничего другого Не оставалось мне, как плакать с ним, Когда, найдя, что он невыносим, Вы отвернулись от него сурово. Но вот я вижу вашу душу снова На истинном пути, так воздадим Хвалу Тому, кто внял мольбам моим, Кто слышит наше праведное слово. И если, как нарочно, там и тут Вершины или пропасти опять Топтаться вынуждают вас на месте, То лишь затем, чтоб вы могли понять, Не отступая, сколь тернист и крут Подъем, ведущий смертных к высшей чести. XIV AD