Doing Being Ordinary

Отрываем рубрику «Читатели пишут» (или «Писатели читают», это как посмотреть). Один наш коллега оказался в ситуации, описанием которой разрешил поделиться. Дело происходит во Франции. Коллега — русскоязычный. Между кампусом и станцией региональных поездов находится обширная и неуютная зона складских помещений, подходящая под выражение «неблагополучный район». Тем не менее маршрут мне был знаком, только начало вечереть, ничто не вызывало опасений. Группу неплотно стоявших и даже как бы расходившихся в разные стороны подростков (все в черном) под фонарем я заметил издалека, они находились справа по линии моего движения. Тут же, «автоматически», я нашел в поле зрения еще двух человек левее (одна из них женщина) на большом удалении, и мелькнувшее беспокойство исчезло. Переопределение ситуации началось через пару мгновений, когда от группы отделился парень. Он направился налево под таким углом и с такой скоростью, чтобы пересечься с моей траекторией движения (это было «сразу понятно»). На долю секунды я подумал, что он хочет успеть пройти передо мной (одновременно второй парень отделился от группы и начал двигаться за спиной П1, пересекая мою траекторию). Вынимая правый наушник, но не сбавляя скорости, я практически влетел в плечо П1 (он выше), избежав столкновения лишь легким отклонением влево. П1 по интонации грубо попросил закурить, я ответил, что не курю, следя краем глаза за П2, который находился слева. П1 выставил руку, как бы задерживая меня. Я разорвал дистанцию, двигаясь назад и левее, удерживая в поле зрения П2 (оба смуглые, нижние части лиц закрыты, но возраст считывается — около 19 лет, оставшаяся группа, около четырех человек, ждет на расстоянии сзади). Сразу, без рефлексии, перешел на русский: «руки убери», потом акцентировано, «командным» голосом — «РУКИ УБРАЛ». В этот момент: а) оба парни чуть замедлились, б) собственная речь меня как бы «подбросила», добавив уверенности. П2 заговорил на арабском, повторяя то, что расслышал в слове «убери»: «...бери? ...бери?» П1, не пытаясь сократить дистанцию, хотя и двигаясь вслед со мной, без особого нажима сказал, что ему нужно позвонить и показал жест «трубка у уха». Продолжая идти спиной назад и влево, убирая наушники, я крикнул, ощущая подъем: «НАЗАД! НАЗАД, сказал». Затем перешел улицу и двинулся, периодически оборачиваясь, в сторону двух прохожих на удалении и тем самым слегка изменив маршрут. Группа вернулась обратно под фонарь, вслед ничего не кричали. Внутренне я не ощущал характерного адреналинового удара с легким помутнением в глазах, который обычно случается в таких ситуациях, и легкость состояния меня удивила. В этом случае порядок ситуации «гоп-стопа» был нарушен асинхронным использованием трех разных языков, что привело к сбою в определения роли жертвы. Очевидно, что контрагенты в силу молодости или иных причин оказались сбиты тем, что не испытывали уверенности в: а) понятности своих требований (переход на арабский, язык жестов), б) понятности ответной словесной реакции. Я, в свою очередь, в силу недостаточного владения жаргоном, не понял и не прочувствовал давления «словесной аранжировки» требований, которые при том были совершенно прозрачны. В результате вербальная агрессия не достигла той цели, которой бы она достигла в русскоязычной ситуации (сужу по адреналину). Вместе с тем родная речь сработала своеобразной опорой и аналогом оружия, недоступного для нападающих на уровне лексики, но, вероятно, понятного на уровне просодических элементов.

Меня всегда удивляет, насколько может быть чувствительно человеческое тело к малейшим различиям в мире. Недавно я приехал из поездки, и после выкладывания вещей из своего рюкзака, которым часто пользуюсь, я почувствовал, что пустой рюкзак вроде как тяжелее обычного. Я заглянул в основное отделение и во внешний карман, но ничего странного, чего там не было бы раньше, не обнаружил. Потом я заглянул во внутренний карман. Там лежала зарядка для телефона, которую я обычно не нашу с собой. Я решил, что, видимо, дело в ней. Однако после того, как я достал зарядку, рюкзак по-прежнему казался немного тяжелее обычного. Тогда я подумал, что это мне уже мерещится или это какая-то остаточная иллюзия (как след на сетчатке после того, как вы посмотрели на яркий предмет). Спустя несколько дней у меня возникла необходимость вынести мусор в бак, который у нас индивидуальный и находится на улице. Бак стоит в металлическом ящике, который закрывается на ключ. (Ключ довольной массивный, но не огромный.) Я начала искать ключ, но не нашел его на обычном месте. И тут я вспомнил, что по пути на вокзал захватил с собой мусор, чтобы выбросить в бак, и ключ положил в рюкзак. Я открыл внутренний карман рюкзака и ключ оказался там. Я его просто не заметил, потому что он черный и я никогда раньше не клал его в рюкзак. То есть тело действительно почувствовало наличие ключа в рюкзаке. Это не была иллюзия. Я вспомнил, что такое уже происходило раньше: я брал пустой рюкзак в руку и чувствовал, что он тяжелее обычного. При этом утежелявший предмет мог быть довольно легким, вроде пары санитарных масок. Видимо, тело непрерывно опривычивает мир и замечает малейшие отклонения от ожидаемого состояния мира. (Вспомните, насколько ваше тело чувствительно к горизонтальности поверхности, по которой оно идет.) Скорее всего, привычки различаются в зависимости от типа телесности, но они будут неизбежно вырабатываться любым телом.

Звоню по видео в WhatsApp маме. Она снимает основной камерой комнату, чтобы я нашел там вещь, которая мне нужна. В кадр попадает моя бабушка, так я узнаю, что она тоже присутствует на фоне этого разговора. У бабушки средняя степень деменции, поэтому она может не все помнить. Я ей: Привет! Она: ага,[приятно… Мама: [тут у нас бабушка Бабушка делает паузу, кивает и всматривается в экран и добавляет: …увидеться Я знаю, что по мере развития деменции бабушка все больше использует обороты, которые оставляют развилку: узнает она человека, с которым здоровается, или нет? Для узнавания ей нужно время, тем более что постоянно меняющаяся внешность, тем более опосредованная мелким экраном, может затруднять узнавание. Это Вася или Боря? — так бабушка не может различить нас с братом во время другого, уже коллективного звонка на следующий день. Смотрит в экран и смеется. Моя мама несколько раз за звонок указывает ей: это Вася, а это Боря. В момент называния моего имени я машу ей рукой. Наши голоса и интонации с братом бывают очень похожи — говорить по видео связи “это я Боря” — нет смысла.

Недавно на белой футболке, в которой я хожу дома, появилось желтое пятно. Пятно было довольно большое, четкое и располагалось сзади в районе поясницы. Первая мысль, которая пришла мне в голову, — что это пятно от пота. Поясница довольно часто потеет, поэтому появление там пятна логично. Правда, смущало то, что пятно было не похоже на другие пятна от пота, которые я видел на своей одежде: оно было более насыщенно желтым (даже ближе к оранжевому) и располагалось в месте, где обычно никакие пятна не появляются. Я знаю, где у меня обычно пятна от пота на футболках: в подмышках. Это было не там. Ситуацию усложняло то, что недавно я видел такие же пятна на другой своей белой футболке, но только они были маленькие и на плече. В общем, пятно было довольно загадочное, но объяснимое. Я решил, что это следы пота. А потом, однажды ночью, перед сном, меня осенило. Я понял, откуда пятно взялось. Недавно мы купили подержанные деревянные стулья, и один из них сделан так, что, когда сидишь, поясница упирается в низкую спинку. Стулья, вероятно, были покрыты специальным маслом, которое начало выделяться, когда моя влажная от пота футболка прикасалась к спинке. Тем более, что это были как раз очень жаркие дни и я потел довольно часто. А пятна на плече объясняются тем, что после покупки я нес стул на плече. Тело в месте соприкосновения потело и стул мазал футболку.

“Я всю сознательную жизнь боюсь показать свою слабость. Зная, что в любо момент рискую, обнаружив ее, дать е воспользоваться. Люди очень жестокие к психологическим расстройствам. То, какие слова сразу подобрала эта девушка для описании ситуации , очень красноречиво. В состоянии когда я не могу больше сопротивляться миру, я прячусь. Когда больше не могу что-то из себя разыгрывать, что-то доказывать. Мне всегда нужно доказывать своё право – чувствовать по-другому и при этом не быть вычеркнутой из общества как маргинальный/ аномальный элемент. А сейчас моя слабость, она понятная всем. Ее видно. И жестокости как будто стало ещё больше от этого. А я, подкошенная и психологически, и физически, совсем больше не могу сопротивляться. И получается, что я просто каждый день становлюсь ещё больнее и ещё слабее. Я убываю.” “Раньше просто у меня был неосязаемый диагноз. Когда я не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы не выстраивать защиту наружную, я не выходила из дома просто. Но я знаю, что я как червячок для рыбки. Каждому маньяку нужна своя жертва. Для меня поэтому так не странно, что как люди могут убивать людей. Вот этот чувак я в его глазах видела эту ошеломительную радость, удовольствие от психологического насилия. И понимала, что другие формы насилия он не совершает просто потому, что они ему аукнутся, а это нет. В мире очень много таких ребят. С беременными женщинами это кажется особым нонсенсом, но благо есть поле отработки на любой психологической нестабильности, которая не бросится людям в глаза и которую поэтому не считают как особую жестокость. Тут же не только этот чувак был. Была куча людей, которые больше готовы увидеть источник своих бед в горько плачущей женщине, чем в вовсю улыбающимся орущем чуваке. Они не понимают его языка, но они видят его в позиции силы. И принимают именно это позицию ) а он подкидывает правильные брёвнышки в огонь, говоря на доступном им языке ключевые слова типа «неадекватной», чтобы им было за что прочно держаться”

В мире очень много таких ребят. С беременными женщинами это кажется особым нонсенсом, но благо есть поле отработки на любой психологической нестабильности, которая не бросится людям в глаза и которую поэтому не считают как особую жестокость. Тут же не только этот чувак был. Была куча людей, которые больше готовы увидеть источник своих бед в горько плачущей женщине, чем в вовсю улыбающимся орущем чуваке. Они не понимают его языка, но они видят его в позиции силы. И принимают именно это позицию ) а он подкидывает правильные брёвнышки в огонь, говоря на доступном им языке ключевые слова типа «неадекватной», чтобы им было за что прочно держаться”

Я понижаю тон и пытаюсь успокоить шефа. Для этого я говорю ему, что мы конечно дождёмся решения команды, это им принимать решение. Но повторяю и те же фразы, на этот раз более спокойно и как бы резюмируя: она может лететь, она нормально себя чувствует, ей просто надо было посидеть. Моя жена сидела на ступеньке, молча, закрыв лицо руками и волосами. Я всем своим видом показывал, что я вышел из разговора. Я воспользовался тем, что сзади меня очередь. Я встал так, как стоят в очереди, а не так, как будто слушаю, что говорит шеф по рации и как будто вот-вот снова открою спор, если услышу что-то не то. Хотя я не сделал ни шагу, но теперь я не столько стоял рядом с шефом, сколько стоял в очереди, смотрел наверх трапа и слегка улыбался стюарту в ожидании, когда и если нам разрешат подняться. На борту моя жена села на своё место у окна и тихо плакала, закрывшись волосами и уткнувшись в стенку. Со стороны казалось, будто смотрит в окно. На соседнем сидении перед нами две девушки обсуждают на русском как долго мы ждали посадки. «Какая-то сумасшедшая села на трап и перегородила всем путь», «и из-за этой шизанутой дуры пришлось ещё ждать». Моя жена встаёт и через сиденье говорит им, что она беременная, что она ждала вместе с ними час в очереди и ей просто нужно было сесть. Пожалуйста, не судите так жестоко о людях, когда вы не знаете, что произошло. Я удивлялся тому, как она себя сдерживает. Наша соседка повернулась к нам и извинилась. В это время я видел, что стюарт бросил взгляд на наши места. Ровно когда моя жена встала и, нависнув над пассажиркой перед ней, что-то ей эмоционально говорила. Стюарт никак на это не отреагировал и даже не задержал взгляда, но я понимал, что скорее всего для него это анормальная ситуация. Спустя время все пассажиры уселись, а в кабину пилота заходит тот шеф снизу, который говорил что она не может лететь. В его руках был какой-то листок с распечатанным списком и надписями от руки. Он заходил и выходил из кабины. Какая вероятность что он может идентифицировать с какими пассажирами он говорил? Есть ли вероятность что они где-то помечали беременную пассажирку? Обсуждают ли они ещё спор у трапа и состояние беременной пассажирки? Мне казалось логичным, что момент высадки с рейса будет как раз после того, как все уселись: чтобы легче было выводить и не создавать лишнего недовольства. Шеф ушёл и больше не поднимался на борт. Дверь самолёта закрыли. К нам никто не подходил и у меня было ощущение что нас решили оставить. Может они и вообще не обсуждали ни эту ситуацию, ни стоит ли снимать с рейса беременную женщину, я не знаю. “Я всю сознательную жизнь боюсь показать свою слабость. Зная, что в любо момент рискую, обнаружив ее, дать е воспользоваться. Люди очень жестокие к психологическим расстройствам. То, какие слова сразу подобрала эта девушка для описании ситуации , очень красноречиво. В состоянии когда я не могу больше сопротивляться миру, я прячусь. Когда больше не могу что-то из себя разыгрывать, что-то доказывать. Мне всегда нужно доказывать своё право – чувствовать по-другому и при этом не быть вычеркнутой из общества как маргинальный/ аномальный элемент. А сейчас моя слабость, она понятная всем. Ее видно. И жестокости как будто стало ещё больше от этого. А я, подкошенная и психологически, и физически, совсем больше не могу сопротивляться. И получается, что я просто каждый день становлюсь ещё больнее и ещё слабее. Я убываю.” “Раньше просто у меня был неосязаемый диагноз. Когда я не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы не выстраивать защиту наружную, я не выходила из дома просто. Но я знаю, что я как червячок для рыбки. Каждому маньяку нужна своя жертва. Для меня поэтому так не странно, что как люди могут убивать людей. Вот этот чувак я в его глазах видела эту ошеломительную радость, удовольствие от психологического насилия. И понимала, что другие формы насилия он не совершает просто потому, что они ему аукнутся, а это нет.

Как только он закончил, я подошёл и спросил откуда он, нужна ли ему помощь? Он из Норвегии и только что расстался с девушкой, поэтому он плачет. Но они поговорили и теперь ему легче. Он поблагодарил меня за беспокойство. Ситуация 3: очередь в самолет Мы с женой стоим в очереди на посадку в самолет. Сначала была очередь внутри аэропорта, потом нас выпустили на улицу, но там снова оказалось, что нужно ещё ждать, теперь на улице, смотря как из только что прилетевшего самолёта Ryanair выходят люди. Мы понимаем, что это самолёт, в который нас посадят сразу после того, как оттуда выйдут другие пассажиры. Моей беременной жене уже очень тяжело стоять после дня в слезах, поездки на метро, потом часа в поезде без туалетов, потом такси и потом трёх часов в аэропорту. Мы провели в очереди около сорока минут и вот нас пускают к самолету. По пути к нему другие пассажиры пропускают нас двоих. Я прошу одну из сотрудниц пустить мою жену в самолёт раньше остальных, чтобы она могла сесть. Та просит встать у трапа и ждать. Я подхожу к другому сотруднику у трапа — прошу его дать моей жене сесть, хотя бы на ступеньки трапа. Он пропускает нас, моя жена садится на трап и закрывает лицо руками, она истощенная, я вижу как она плачет, ее лицо слегка красное от слез, причёска взъерошена. Подходит другой сотрудник. Я не помню с чего начался диалог с ним, но я просил и его тоже разрешить моей жене сесть в самолёт раньше остальных, потому что она очень устала и ей нужно сесть. В какой-то момент он говорит, что раз она плохо себя чувствует, значит она не может лететь. Мы оба с женой, округлив глаза, и разводя руки повышаем тон и спрашиваем на перебой друг друга: что он говорит, она может лететь, она беременная, ей просто нужно было немного посидеть, почему вы это говорите? Мы уже час в очереди, она просто устала стоять. Он отвечает что это команда экипажа будет решать, он здесь шеф. У меня в голове крутятся сценарии того, что будет дальше, где нам оставаться жить, сколько часов нам провести выясняя отношения с сотрудниками, которые сняли нас с рейса. Я боюсь думать о том, в какое состояние это может привести беременную женщину. Я не понимаю его отношения и как он перешёл от того, что ей нужно посидеть и просьбы зайти на борт пораньше, к тому что ее нужно снять с рейса. Другой сотрудник в это время спрашивает: как это возможно, чтобы вы час были в очереди? Это же не правда, вы могли сидеть внутри аэропорта. Я корректирую преувеличение про час, — действительно, моя жена стояла минут сорок, а не час. Тем не менее, час назад открыли посадку на рейс, который должен был отправляться в 18:30, но в 18:30 мы еще стоим у трапа. Я продолжаю объяснять шефу, что моя жена может лететь, ей просто нужно посидеть и все. Еще больше меня удивляет какое-то самодовольство на его лице, я не могу понять его эмоцию, почему у него нет сожаления, почему нет холодного безразличия, почему именно легкая ухмылка? Как будто ещё чуть-чуть и он скажет мне, что он меня предупреждал — и укажет отойти куда-то в сторону, чтобы потом разобраться с нами. Я понимаю, что его стиль общения, казавшийся мне и моей жене высокомерным, может быть каким-то приемом, о котором я не знаю: типа доводить человека, чтобы проверить, можно ли его пустить на рейс. Шеф все это время перебрасывается фразами по рации и я вижу как наверху появляется стюарт: он смотрит на наш эмоциональный спор. Скорее всего, он сейчас может только видеть наш разговор, это разговор на повышенных тонах и я понимаю, что это выглядит как конфликтная ситуация. Из-за этого вида разговора нас могут не пустить на рейс, если наверху произойдёт ещё более критичная оценка: по рации им говорят, что беременная женщина «плохо себя чувствует», а стюарт в это время видит эмоциональный спор. Нам могут отказать не столько потому что она «плохо себя чувствует», но из-за опасений конфликта на борту самолёта.

Ситуация 2: поезд Рано утром я ехал скоростным поездом. Спустя пару часов пути у меня разрядился ноутбук. За моим сидением нет розетки — только у соседа, который спит и своей ногой закрывает розетку. Я решил не будить его и не беспокоить других пассажиров, но пойти в вагон-ресторан. Там я не нашел мест с розетками, но по пути я видел место кондукторов: для них выделено шесть сидений, таких же как у других пассажиров. На шесть сидений было только два сотрудника, поэтому я подошел к ним и спросил: вы не против, если я поставлю свой ноутбук ненадолго заряжаться у вас? Мне казалось, что спросить об этом у контролера лучше, чем у пассажира. Он мне отказал: это места кондукторов, здесь нельзя. По поезда много свободных мест, вы можете воспользоваться ими. Я удивился, но не стал настаивать. Он мне начал повышать тон: по поезду дофига свободных мест, нет, здесь нельзя. И вообще где ваше место? Розетки есть везде. В момент когда контролер спросил про мое место, то это звучало как начало проверки: а пассажир ли вы вообще? Я объяснил, что рядом со мной сидит другой пассажир и я не хочу его будить. Я объясняю контролеру, что не у всех сидений есть розетка — у сидений в проходе их нет, это как раз мой случай. Показываю ему соседние с ним сидения у которых нет розеток. Он снова говорит, что в любом случае ищите свободные места их много по поезду. Здесь места для сотрудников. Зацепившись за эту тему, он почему-то начал спрашивать: понимаю ли я что он говорит? Он несколько раз повторял это “vous comprenez” акцентируя внимание на том, что я плохо говорю. Работаю ли я? Есть ли у меня работа? После моего замешательств, я, посмеявшись и вежливо улыбаясь, мямлю, чтобы он не повышал тон на меня, но да, у меня есть работа и я студент научного института, что да, я понимаю его слова. Я просто хотел спросить конкретно про розетку, но если ему сложно, то я не буду ее использовать, пойду дальше и не буду его беспокоить больше. Он сказал, что пойдет найдет мне место. Кондуктор ушел, а я вышел из вагона. В пролете между вагоном-рестораном было еще одно место — без номера, но с розетками. Я спросил у другой женщины не помешает ли ей, если я подключусь к розетке. она сказала нет конечно. После этого, пока он ушел, я разрыдался. Это ранило — что я не могу остановить его грубость, что она на таком пустом месте. Мне напоминало это о том, как в России я общался с людьми в институциональных контекстах и то, как они могли, отсылая к каким-то абстракциям, действовать очень жестоко по отношению к конкретному человеку. Эта случайная женщина пыталась меня поддержать, предлагала присесть, нежно брала под плечо и говорила, что не надо плакать. Я пытался показать ей рукой, что все окей, мне нужно постоять. Уходя от нее, я, продолжая рыдать, попытался объяснить ей, вставляя слова между вздохами: это из-за войны в Украине. Ситуация 3: набережная Мы с женой сидели на набережной, свесив ноги к реке. Рядом с нами, метрах в десяти, сидел парень, ел бургер и рыдал. Он то смотрел на противоположный берег реки, то что-то делал в телефоне, кому-то звонил и что-то говорил по-английски, потом снова рыдал и ел. Его вид был достаточно потрёпанный, у него были грязные волосы. Одет он был так, как будто только что оделся в секонде, взяв то, что там оказалось ему по размеру и по погоде. У него был маленький плотно набитый рюкзак и сумка через плечо. Я не понимал: нужна ли ему помощь? Это беженец, который уезжал в спешке и взял только самое необходимое? Почему-то его внешность и какие-то отголоски акцента создавали впечатление, что он может быть из Украины, Беларуси или России. Я не могу ему помочь, но я мог бы попытаться его с кем-то связать. Мы сидели на набережной минут 30-40. Закончив есть бургер, он стал пить какой-то манговый йогурт или просто сладкий сок из манго. Он то переставал рыдать, то снова начинал, мотая головой из стороны в сторону, как будто чему-то не мог поверить. Закончив есть, он стал заниматься йогой прямо на камнях набережной. Я решил не отвлекать его.

Если кто-то плачет в общественных местах или даже в личных диалогах, то обычно другие участники пытаются помочь плачущему прекратить это делать. Иногда это могут делать жестко, например в отношениях с детьми, иногда это могут делать нежно — например, поглаживая человека по плечу и по-доброму говоря ему или ей: ну, ну, не надо плакать. Или пытаются узнать, что случилось, чтобы помочь с разрешением “источника” проблемы. Я слышал после начала войны, что в некоторых IT-компаниях вводили практики “синков настроений”. В других местах могли спрашивать: а чего ты грустная? Из ТГ-чата могут выгнать, когда ты “токсичен”. В личном общении могли говорить о том, что лучше делиться чем-то позитивным и “наполнять друг друга” хорошими эмоциями. Короче, вокруг эмоций, особенно “негативных” выстраиваются особые практики поддержания порядка. Последние несколько лет я особенно много это вижу, потому что живу с человеком с биполярным расстройством и с многолетними периодами депрессии. Я по-прежнему не знаю, в каких терминах и как правильно об этом говорить, можно ли это называть “нейроатипичностью”, тем не менее, вижу конкретные последствия в жизни человека от того, что ее чувства отличаются от других и от того как ее пытаются принудить к нормальности. То, что ей дорого “отнимает болезнь”, но и “обычные” повседневные дела, почему-то, часто не удаются. В смысле эмоциональной “нормальности” для некоторых контекстов или некоторых людей могут делать исключения, точнее использовать “особенность” человека в качестве объяснения эмоций. Например, для беременных. Или же использовать контекст: у него умер близкий, поэтому он плачет. Но эти же проявления могут использовать для давления на человека и многие хорошо знают, как использовать легко распознаваемое эмоциональное/психологическое отличие. Особенно удивительным в этом является мастерство маневрирования в пространстве (впрочем, крайне широком), где твои навыки давления не будут распознаны другими как давление или как что-то ненормальное. Ситуация 1: морг Сотрудники часовни у морга подготовили тело сестры моего дедушки к отпеванию. Нас провели внутрь убогого помпезного помещения со следами бюджетного оформительства, похожего на огромный офисный кабинет какого-то начальника, только с искусственными венками, с флагом триколора (они стоят как образцы для продажи), черными шторами из искусственного материала на шести окнах полукруглой стены, гигантской блестящей люстры из стекла, окрашенного черным. По центру зала — священник и гроб. Рядом с гробом я прошу поставить лавочку, чтобы мой дедушка мог сесть. Дедушка с бабушкой садятся, мы втроем, мой брат, его жена и я, встаем сзади них. Священник начинает отпевание. Мой дедушка плачет. Я никогда не видел его плачущим. Стоя у него за спиной, я думаю: положить ли руку на плечо? Нужно ли его поддержать? Я решаю не класть руку на плечо. Тем более, что после того как я положил бы руку на плечо, нужно было бы как-то показывать поддержку: постукивать по плечу или как бы потирать его, как это часто делают. Все это казалось мне странным и непривычным, я решил не класть руку на плечо и дать ему плакать. Я вижу, как в это время жена моего брата подает ему взглядом и кивками знаки, чтобы он положил руку на плечо дедушки. Мой брат кладет руку ему на плечо. Я вижу, что он просто положил руку и ничего больше не делает. Я решил сделать также и просто положил руку на плечо. Дедушка продолжал плакать. Когда мы выходили с отпевания, я помогал своему дедушке идти. Он ходит с тростью. Пока мы шли, он спросил: это ты, Боба, положил мне руку на плечо? Это мы с братом оба. Он, не расслышав меня: Правильно сделал. Я: Почему? Тебе тяжело? Он, прыснув, ухмыльнулся и повел головой в сторону.

Аэропорт. После регистрации багажа я узнаю от сотрудника, что у Ryanair такая политика: если не зарегистрировался онлайн, то нужно заплатить 55 евро. Сотрудник просит оплатить эту сумму в кассе. Иду к кассе. Протягиваю кассирше распечатанные талончики на оплату. Кассирша говорит, что надо оплатить картой, но только как в интернете: назвать ей свой номер карты. Я прошу листочек и пишу номер карты. Она говорит указать ещё остальные данные, включая код. Для меня это странно — конечно, я вижу, что это сотрудница компании и вряд ли она собирается меня ограбить. Скорее всего, это какой-то недостаток системы и она будет вбивать данные моей карты в веб-форму для оплаты. Тем не менее, я не хочу называть ей свой код. Вместо этого я просто достаю наличные и протягиваю ей. Она недовольно берет деньги и кладёт в коробочку. Говорит мне, что это в порядке исключения — обычно они не принимают наличные. В подтверждение своих слов она указывает на наклейку на окне, там написано: принимается только оплата картой. Эта инструкция не содержит обязательно конкретный способ оплаты картой, который она мне предложила — когда нужно в публичном месте продиктовать все данные карты, включая CVV-код. Она протягивает мне два билетика с красной печатью “оплачено”. Иду обратно на регистрацию багажа. Сотрудник говорит мне, что мне нужен чек об оплате, иначе я потом не смогу написать компании чтобы мне вернули деньги. Иду опять к кассирше. Она говорит, что при оплате наличными чеки не выдают. От такого ответа я теряюсь и сначала не знаю, что ей ответить. Пытаюсь объяснить, что я не мог знать, что за оплату наличными чек не полагается. Потом рассуждаю: это же денежная транзакция, я ей дал деньги, она их взяла, как может быть такое, что не будет никакого чека об этом? Она говорит что это — не транзакция. Транзакция была бы, если бы я заплатил картой, а так — нет. Я ещё больше удивляюсь и смотрю на неё с открытым ртом, потом смотрю на ее соседку, ожидая какой-то реакции на эти слова. Та на меня не смотрит. Я снова пытаюсь объяснить что это — транзакция. Я дал ей деньги она положила их в коробочку. Если это не транзакция, то она может вернуть мне деньги. Кассирша цыкает, отталкивается рывком от стола и идёт к принтеру из которого забирает распечатанную информацию об операции.

Я каждый раз удивляюсь тому, насколько легко понять, что человек сильно связан с бюрократией

В Москве в разных публичных местах можно встретить уполномоченных людей с какими-то специализированными планшетами, терминалами, кассами. Это могут быть полицейские, которые спрашивают у меня фамилию имя отчество и паспорт. Это может быть курьер, который только что доставил мне посылку, долго тыкал в экран смартфона, а потом протянул мне телефон для подписи пальцем (или сам расписался за меня даже не спросив). Это могут быть кассиры в кафе или контролеры в транспорте и многие другие сотрудники компаний или сотрудники государства. В разговорах с ними я часто сталкиваюсь или опасаюсь “манипулятивных” способов диалога. Я представляю себе “манипуляцию” следующим образом: сотрудник устал, с одной стороны, соблюдать постоянные многочисленные шаги системы, с другой стороны, учитывать непредсказуемые, нюансированный и требующий времени диалог с другими людьми, от которых нужно получить информацию и сделать за них действие в системе. Поэтому сотрудник находит способы, как их обойти и быстро проскипать формальности, чтобы перейти уже к цели взаимодействия: оплата, проверка, сверка, регистрация и прочее. В августе столкнулся с следующим диалогом. Я покупал вещь в магазине спортивных товаров. Подхожу на кассу, чтобы расплатиться. Кассир: Карта есть? Я: Нет К: Давайте по номеру телефона посмотрим, диктуйте Я диктую номер К: Сейчас вам эсэмэсочка с кодом придёт назовите цифру Приходит SMS, я называю код. К: У вас тут имя и дата рождения не указаны назовите пожалуйста Я называю. Пока женщина вносит данные, я понимаю, что шаг с SMS был странным. К тому же, называние имени и даты рождения нужно в специфических ситуациях. Я читаю SMS: «Сообщая код 642, Вы соглашаетесь с обработкой персональных данных, получением информации, правилами КП СПОРТМАСТЕР bit.ly/2OMnFav» Это сообщение напоминает мне многочисленные правила на сайтах, которые никто не читает, но рядом с которыми обязательно нужно поставить галочку, чтобы продолжить. Но такое действие обычно происходит до регистрации в системе. В ситуации с проверкой наличия карты это значит, скорее всего, либо что карты нет, либо правила изменились настолько, что моя старая карта недействительна — значит сейчас я в процессе переоформления карты. Я: А вы что меня только что зарегистрировали в системе? К: Нет Я: Тут же написано что называя код я соглашаюсь с обработкой данных К: Вы уже были зарегистрированы, это просто чтобы внести ваши имя и дату рождения. Я опаздывал, поэтому я не стал спорить дальше. Я допускаю, что я мог быть зарегистрирован в системе и это не было какой-то манипулятивной ситуацией. Тем не менее, этот диалог напомнил мне, что это не первый раз, когда у меня спрашивают телефон для проверки того, есть ли у меня карта, а потом ненавязчиво просят назвать код. Так было например в одном маленьком суши-баре в спальном районе где-то на Сходненской. Я оформлял заказ на вынос, но не хотел ждать двадцать минут в помещении — лучше было пойти погулять с подругой. Я попросил перезвонить мне, когда заказ будет готов. Девушка записала мой телефон. Пробивая заказ, она спросила не хочу ли я оформить карту. Я сказал нет. Далее, перед тем как перейти к оплате девушка сказала мне что сейчас придет SMS. Я вовремя понял, что называние кода с моей стороны это какое-то произнесенное согласие. В том суши-баре я отказался называть код и попросил просто перейти к оплате. Мне было не по себе: вроде как мне и не сложно назвать код, как-то невежливо отказываться и тем самым как будто уличать ее в каком-то манипулировании.

Звонок с неизвестного мне мобильного номера. — Здравствуйте, Борис Михайлович, верно? — Простите, я не расслышал с кем я разговариваю? — Я представляю Альфа-Банк, звоню вам, чтобы уточнить всего один вопрос. Борис Михайлович это вы, верно? — Вы мне звоните просто чтобы уточнить Борис Михайлович я или нет? (смеюсь) — Простите что побеспокоили всего доброго, до свидания.

Вчера весь день ездил на автобусах. Наверное раз семь сменил разные автобусы. Сейчас я предпочитаю наземный транспорт: в нем не проверяют полицейские, улицы Москвы непривычно свободны, и читать в тишине легче, чем в шуме метро. Разъезжал на автобусах и думал о статье Анастасии Новкунской , Дарьи Литвиной и Анны Темкиной про хамство. Они вроде напрямую не пишут про перспективу care, только про то, что они изучали хамство в контексте постсоветской медицинской системы. Но перспектива care тут важна, конечно, не только в контексте медицинских учреждений и все равно хорошо считывается. Мне кажется интересным этот взгляд на ситуативное коммуникативное насилие и я сам обращаю особое внимание на хамство: как в разговоре появляется хамство? Что я могу с этим делать? Могу ли я или мои близкие как-то сопротивляться этому? Езжу по Москве, читаю Carol Gilligan “In a different voice”, правда на французском. Думаю о том, что в русском языке почему-то закрепилось слово «хабалка» только по отношению к женщинам. В смысле, что грубое, громкое, конфликтное и нахальное поведение выделяют как что-то «не естественное» для женщин. В то же время для мужчин — только слово «похабник», того же корня, но делающее акцент на том, что он говорит, а не как: он матерится, сквернословит, говорит скабрёзности, пошлит. Вечером еду в автобусе М3. На Китай-городе в автобус заходят люди. Женщина (1) торопится, чтобы успеть занять сидячее место. Садясь на кресло, она громко произносит: — Я сяду, мне нужнее. С другого входа одновременно с ней заходит другая женщина (2). Та тоже торопится, уже к другому сидению — из следующего ряда. Протискиваясь мимо сидящего на краю другого пассажира она говорит женщине (1): — А я уверена что тебе нужнее сядь и молчи тебя вообще никто не спрашивал. Обе уселись на кресла в двух соседних рядах. Двери закрылись, автобус двигается с места. У меня было ощущение, что у них произошел какой-то конфликт до входа в автобус. После паузы женщина (2) говорит: — Дура ебаная. Их разговор на этом закончился, после не было больше никаких комментариев, ничего слышимого. Сзади меня сидит парочка. До входа этих двух женщин, я слушал разговор этой парочки на протяжении минут пятнадцати: он состоял из комментариев того, что они видят в окно. В этом было что-то от фланирования, только в автобусе и вместе с другими пассажирами. Слышу как женщина (3) говорит тихо своему спутнику, немного на детский лад: — А вот и не подеретесь а вот и не подеретесь. Автобус идёт по Маросейке. Парочка сзади меня продолжают комментировать, что видят. Женщина (3): — А тут открылась вкусно и точка? Мужчина: — Так... Молчание, автобус чуть проезжает. Мужчина, удостоверившись: — Да. Вот он. Пауза. Он же: — Блин я сегодня был во вкусно и точка на Арбате и так народу мало было. Пауза. Он же: — Но я порадовался, что народу мало. Я зашёл и сразу сел. Женщина (3), имитируя акцент: — Вахвахвах.

Сегодня с утра звонят с незнакомого мне номера. Я ожидал звонка из Спортмастера по поводу ремонта моего велосипеда, поэтому смело вхожу в разговор с звонящим мне женским голосом: — Здравствуйте, Борис? — Да, здравствуйте — Измайловский военный комиссариат беспокоит, не желаете заключить контракт на военную службу? — Эээээээээ ааааааа а в связии с чеем? — (возмущенно) В смысле в связи с чем? Не желаете заключить контракт? — (смеюсь) Нет спасибо — Извините за беспокойство досвидания (бросает трубку) Не всегда мне удаётся корректно задать уточняющий вопрос, чтобы разговор длился. Я не был готов к такому звонку и именно в этот раз я с первой же реплики подтвердил свою личность, хотя обычно этого не делаю до последнего.

95. С1: Я не знаю почему вам агент не отдал 96. Я: Мне очень жаль. Просто [он тоже ГБУ Ритуал] 97. [С1 отдает мне документы:] Договорчик убираете и с этими документами проходите в первый ритуальный зал. Этот договор вам нигде не нужен будет

32. С1: Документы должны соответствовать тому что вы принесете на кладбище и то что оно выдает 33. (~0.5) 34. Я: Да и (~0.5) ну (~0.5) я просто понимаю что но там же будет идентификационный номер для этого 35. С1: Это и есть. Наносится фамилия имя отчество усопшего года жизни регистрационный номер. Это и есть расширенная гравировка урны. 36. (~3.0) 37. [Я смотрю договор]: Я вижу идентификатор праха это не оно? 38. С1: В прах вкладывается уникальный номер. 39. (2.0) 40. Я: Ну хорошо. Т-тоесть от мемориальной надписи я не могу отказаться? 41. С1: Это стандартные комплексы госта кремации. Все урны подписываются, герметично закрываются и упаковываются (~0.5) абсолютно все 42. Я: й 43. С1: Это все оформляют 44. Я: Я понимаю что все оформляют, но могу ли я от этого [отказаться? 45. С1: [Нет 46. (~6 сек) 47. [14.06 и далее слышно как С2 спрашивает у С1 кто оформлял мне услуги, С1 отвечает что ГБУ.] 48. [Я читая документ говорю:] Так… 49. [С1 и С2 продолжают говорить между собой] 50. Я: Я… я очень извиняюсь просто у меня в прошлый … ну в общем постоянно появляются какие-то новые платы которые я не могу предвидеть (~0.5) и (~0.5) это (~0.5) очень (~0.5) сложно (~0.5) извините 51. С1: Агенты когда оформляют все они обычно предупреждают [неразборчиво] 52. Я: Ну просто это безвозмездное захоронение поэтому я каждый раз удивляюсь что [сумма 53. С1: Смету если откройте почитайте там написано кремация и урна остальное все доплачивается [неразборчиво про департамент] 54. (~9 сек) 55. Я: Я действительно не могу понять почему я не могу отказаться от мемориальной надписи с нестандартным шрифтом 56. С1: [неразборчиво] откройте постановление номер 260 и почитайте 57. Я: так ГОСТ…. 58. [С1 указывает на стулья вдали от окна] Присаживайтесь пожалуйста 59. Я: Нет я просто запишу себе на будущее чтобы … ГОСТ… ГОСТ 60. С1: У вас захоронение вы же подписываете могилу правильно вы же должны знать кто там захоронен 61. Я: Да 62. С1: Так же мы выдаем вам чтобы знать чей прах там находится в хранилище и чей прах мы выдаем 63. Я: Ну есть для этого идентификатор праха 64. С1: Какой идентификатор 65. Я: Вот он здесь в смете… 66. С1: В прахе (~0.5) уникальный номер. На основании этого уникального номера мы как поймем [чей прах 67. Я: Да но здесь написано расширенная надпись с нестандартным шрифтом 68. С1: Регистрационный номер присваивается пишется на урне регистрационный номер а идентификатор это совсем другое. Когда урна разлагается вот этот идентификатор заносится в программу и знается когда урна разлагается знают чей захоронение было [в программе там заложено все в этот номер уникальный]. (~0.5) Там на кладбище можете обратиться там они вам более подробно разъяснят. 69. (~1.0) 70. Я: Я… п.. просто думаю чтооо (~0.5) если эта надпись расширенная и с религиозной символикой и с нестандартным шрифтом я думаю (0.5) есть надпись (~1.0) не расширенная с стандартным шрифтом. Возможно [она дешевле? 71. С1: [в прейскуранте все 72. Я: Можно посмотреть прейскурант пожалуйста 73. С1: Песчаная юридический отдел (0.5) мы работаем по удаленной форме все прейскуранты там пожалуйста 74. Я: Так. ГОСТ вы сказали какой 75. С1: двести шисятый города Москвы 76. Я: Это ГОСТ на… 77. С1: Это все в ГОСТе прописано 78. Я: Простите ГОСТ 79. С1: По кремации 80. Я: По кремации 81. С1: Да 82. (пауза ~20 сек, я читаю договор) 83. Я: Репина это вы да? 84. С1: Организатор похорон да 85. (пауза ~10 сек) 86. Я: Я могу как-то сейчас оплатить восемь тыщ семсот? 87. С1: Как вам угодно 88. [Дальше я подписываю документы передаю ей в окно, она что-то вносит в комп и что-то печатает. Я оплачиваю. Потом вижу как С1 убирает скобку у договора и оставляет себе какой-то лист.] 89. Я: Извините пожалуйста (~2.0) а почему вы забираете приложение где указаны цена… доставка предметов ритуала и вот это все? 90. С1: Это вообще договор для нас делается. Вам второй экземпляр должен был сделать агент. 91. Я: Нет он один забрал себе ГБУ Ритуалу 92. С1: Он должен был себе сделать а это для нас 93. Я: Вы не могли бы дать мне пожалуйста оригинал 94. [С1 отдает оригинал]