Открытый гештальт | психотерапия и жизнь

Мой лучший антидепрессант в этом году - это музыка Рахманинова. Похоже это не случайно. Оказывается, одно из своих самых известных, популярных и часто исполняемых произведений, «Концерт для фортепиано с оркестром № 2», Сергей Васильевич Рахманинов посвятил, кому бы вы думали, - своему психотерапевту, Николаю Владимировичу Далю, врачу, практиковавшему гипноз. Свои встречи с этим человеком Рахманинов вспоминал до конца жизни и был очень благодарен ему. В 1897 году, двадцатичетырехлетный Рахманинов амбициозно представил свою Первую Симфонию и концерт… с треском провалился, было много резко критических отзывов. Публичный провал сильно отразился на душевном здоровье композитора. Как сам Сергей Васильевич написал позднее «я стал подобен человеку, которого хватил удар и у которого на долгое время отнялись и голова, и руки» Друзья и родные, обеспокоенные здоровьем композитора, чего только не пробовали и в итоге Рахманинов стал регулярно встречаться с Далем. И это дало свои плоды - 27 октября 1901 году в Москве с триумфом прошла премьера Второго концерта. Позавчера я был уже в очередной раз на концерте в Московской консерватории, и каждый раз это незабываемо, благо в этом году Рахманинова исполняют достаточно часто, в этом году 150 лет со дня его рождения, хотя билеты все равно нужно покупать сильно заранее. У Рахманинова много произведений с глубокой красивой сложной музыкой. Но есть и очень простые и короткие зарисовки. Например, вот эта «Итальянская полька», она гарантированно придает мне бодрости духа. Я даже поставил её себе в качестве рингтона на телефон. Есть правда и побочный эффект - дозваниваться мне теперь надо дольше, уж очень не хочется прерывать эту мелодию:

Стань для меня идеальным родителем. Такое ожидание есть, в той или иной мере, у каждого из нас, к тем, с кем мы сближаемся по жизни. Это неизбежно, потому что потребность не могла в полной мере быть удовлетворена, ведь идеальных родителей не бывает. В этом и есть большая часть сути ранних травм развития. И попыток их отыгрывать дальше в жизни. Вопрос лишь в том, насколько это ожидание из фона начинает влиять на фигуры наших конфликтов. Чем раньше и сильнее был нарушен естественных ход формирования психики, тем изощреннее механизмы адаптации и сильнее аффекты будут вырываться и захватывать, предопределяя динамику отношений с другими. Ядро таких травм проявляется в том, как мы обходимся с собой в сложных ситуациях. Когда не замечаем как злимся, требуем и обвиняем себя в несоответствии ожиданиям Другого внутри себя. И дальше, прямо или пассивно, через роль жертвы, также начинаем относится к другим и миру в целом. Результат - переживание себя как недостаточного, одинокого, ранимого и агрессивное, иногда маскируемое, «дай» от других. А потом часто, поверх этого, еще один слой стыжения себя за такое отношение к другим или, наоборот, бессыдство и наглость, как защита от приближения к стыду. И тогда задача терапии, в зависимости от силы сформировавшихся защит, раскрутить эту спираль в обратную сторону. Заметить как я себя виню за агрессивное нападение на другого, только потому что он не соответсвует моим ожиданиям. Обнаружить за этим моего внутреннего деспота. И далее к обнаружению того, как со мной так обращались в детстве, часто неявно, манипулятивно, опосредованно, и я был вынужден принять эти правила игры. Это необходимо не чтобы бесконечно копаться в прошлом, а для признания боли той уязвимой детской части, которая теперь в ситуациях стресса захватывает меня и требует справиться. Чтобы теперь научиться поддержать себя там и ослабить хватку травмы. Тогда становится возможным «здесь и теперь» постепенное движение из страха, стыда, злости к грусти, от обвинения к сочувствию, из преследования к заботе, принимая и присваивая такое обращение с собой сначала от терапевта, а потом и от самого себя. Так постепенно формируется новый опыт: всё яснее замечать как сам душу себя требованиями, проецирую это на других, требую и обвиняю, но всё чаще удерживаюсь в шаге от этого, чтобы замечать себя между желанием убежать или спрятаться в другого, в способности выдерживать неопределенность, амбивалентность, необязательность следовать ожиданиям Другого внутри себя. И выбирать свои, индивидуальные, подходящие границы, дистанцию, интенсивность контакта. Из сострадания и заботы, а не в требовании стать идеальной версией человека. И всё с большим принятием себя как достаточно хорошего. Признавая право на ошибки, разочарование, неидеальность. Движение это, от преследовательской позиции к заботящейся, упрощенно говоря, и есть основной вектор работы в психотерапии, что в психоанализе, что в гештальт подходе. Ровно это и пытается часто делать психика сама, через депрессию (до того, как этот процесс входит в воронку расстройства), замедляя человека и «предлагая» горевать о невозможном удовлетворении всех пожеланий к другим, как символическим фигурам. И в этом смысле терапевт является тем, кто сопровождает человека на этом экзистенциальном путешествии «героя», вынужденного метафорически покинуть себя подлинного, но неустанно пытаясь вернуться и вернуть себя и свою жизнь.

Одно из самых моих любимых стихотворений, оно какое-то очень осеннее. Для меня до сих пор непостижимо как можно такое написать в восемнадцать лет: Пилигримы Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы. Увечны они, горбаты, голодны, полуодеты, глаза их полны заката, сердца их полны рассвета. За ними поют пустыни, вспыхивают зарницы, звезды горят над ними, и хрипло кричат им птицы: что мир останется прежним, да, останется прежним, ослепительно снежным, и сомнительно нежным, мир останется лживым, мир останется вечным, может быть, постижимым, но все-таки бесконечным. И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. …И, значит, остались только иллюзия и дорога. И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Удобрить ее солдатам. Одобрить ее поэтам. Иосиф Бродский 1958 г.

Задача гештальт-терапевта, по крайней мере в том как я её понимаю, не в том, чтобы привести человека к изменениям, которые сделают его жизнь лучше, потому что терапевт никогда не знает точно, что будет лучше для этого конкретного человека, это было бы крайне высокомерно. И не в том даже, чтобы привести человека туда, куда он говорит, что хочет, это может быть крайне поверхностно. Ведь в самых сложных ситуациях мы сталкиваемся с противоречивостью, амбивалентностью, запутанностью своих желаний. Смысл гештальт-терапии в том, чтобы помочь человеку обнаружить как он избегает прямого контакта с жизнью там, где возникают его сложности. А для этого надо заметить как это происходит прямо здесь и сейчас в контакте с терапевтом. Заметить своё отсутствие в присутствии терапевта как Другого. Позволить этому отсутствию быть, не стыдить себя за это, не преследовать, не торопить, а отнестись здесь к себе с сочувствием и заботой, опираясь с начала на сочувствие, заботу и ясность терапевта (которые проявляеются и в готовности последнего признавать и свою неидеальность в этом), принимая, присваивая её себе, развивая постепенно тем самым и способность выдерживать боль и неопределённость. Чувствительность, устойчивость и ясность терапевтического присутствия помогают человеку, замечая своё отсутствие, набирать опыт своего присутствия - через возможность говорить о том, что важно и своих переживаниях и быть услышанном, неоцениваемым, но принятым во всем том, что раньше вытеснялось, пряталось, замещалось как презираемое, недостойное или неважное, превращаясь в насилие над собой и другими. Теперь же нарабатывается опыт готовности быть в том что есть, чувствовать право и силы рассматривать это и выбирать как с этим быть, в том числе и не сразу, не как другие, не обязательно всегда одинаково. Тогда постепенно восстанавливается естественная способность человека различать, называть, проговаривать, проживать чувства, как по отдельности так и в их свободном превращении друг в друга: стыд - вина - отвращение - злость - страх - грусть - интерес - радость. И способность присваивать переживания как опыт, на который можно опираться, соотнося это со своими ценностями, мыслями, идеями и быть не их рабом, а их творцом. Это и есть свободный выбор. Причем он тем более свободный, чем лучше осознаются свои ограничения и чужая субъектность, и наоборот, своя субъектность и ограничения других. Так что смысл гештальт-терапии состоит в том, чтобы вернуть человеческое в жизнь человека через контакт с терапевтом там, где в силу ограничений значимых Других пришлось сворачивать своё присутствие, а значит и меньше дышать, звучать, танцевать, молчать, мыслить, быть. В этом смысле гештальт-терапия вполне себе алхимия, превращающая камни забвения в золото опыта, или по-другому говоря, искусство трансформации страдания в боль, а боли в красоту. Боль - это то, что было анестезировано с помощью приспособления, став страданием и теперь, благодаря присутствию терапевта возникает на границе контакта чтобы, будучи разделенным и признанным, трансформироваться в красоту естественных изменений. «Самая человечная вещь, которую мы должны совершить в своей жизни, – это научиться высказывать наши искренние убеждения и чувства и переживать последствия этой откровенности. Это основное требование любви, и это делает нас уязвимыми перед людьми, которые могут высмеять нас. Но эта уязвимость – единственная настоящая ценность, которую мы способны предложить людям» Уильям Дю Бэй

«Не робеть в дворце после хижины, не стесняться хижины после дворца — это все пустяки. Но быть убежденным во всюдности жизни, в том, что нигде ты не будешь один, везде одинаково явится к тебе равный человек, — это завоевание, это счастье человеческое и я им обладаю» Михаил Пришвин

«Многие так ударились в теорию травмы, эмпатию и сочувствие ĸ травмированной жертве, что упусĸают из виду, что травмированный человеĸ — это человеĸ в ярости и многие его проблемы проистеĸают из неосознаваемой идентифиĸации с агрессором» Дон Карвет Это может быть одно из самых сложных мест для терапевта, когда человек приходит в терапию за пониманием, сочувствием, поддержкой, но стоит терапевту не проявить должным образом (с точки зрения человека) участия, он изливает на него весь свой гнев, прямо или пассивно, и хотя потом нередко чувствует себя виноватым, паттерн этот - «дай мне то, в чем я нуждаюсь, а иначе я буду уничтожать тебя» - продолжает предопределять его жизнь. С очевидными последствиями - сложность строить близкие отношения. Это именно то, как в своё время вели себя с этим человеком, в раннем детстве, и он, сначала принял это в себя и сам стал так относиться к себе, а дальше проецирует своего внутреннего морализатора на других, видя угрозу в них, хотя исходит она, прежде всего, из внутреннего объекта. Но происходит это настолько быстро, что человека не осознает весь этот механизм превращения жесточайшего внутреннего цензора в ожидания от других и тогда вкладывается в стремление вытребовать желаемое любой ценой. То есть потребность осталась и остается неудовлетворенной, но форма её удовлетворения доступна только одна - требование, причем сначала от себя в виде стыжения внутренним критиком, а дальше в ожидании от Другого стать идеальным для меня. И далее опять стыжение себя и переживание вины за нападение, в итоге - ощущение безысходности в этом замкнутом круге. Терапевт, как правило, тоже чувствует себя здесь ужасно, потому что ощущает себя как будто в ловушке и бессилии помочь. И часто виноватым. Но именно в признании и легализации этих переживаний терапевтом и лежит часто ключ к продвижению терапии. Потому что, во-первых, тем самым он как бы говорит, «теперь я понимаю, что ты чувствуешь». А во-вторых, это возможность увидеть не только боль человека и сочувствовать его страданию в этом месте, но и заметить вторую часть - его ярость, и как принятое в себя и проецируемое на Другого осуждение, и как ригидный способ построения контакта, и как энергию, чтобы символически отделиться, перерасти тот опыт, и начать строить новый, проходя путь от тревоги, преследования и вины к способности горевать, сочувствовать и заботиться. О себе и других. Но сначала придется замечать, признавать и осознанно обходиться со своим внутренним деспотом. Для этого терапевту важно делать парадоксальные вещи - быть способным делиться своей уязвимостью рядом с человеком в гневе, видеть воочию своего собственного тирана и признавать свой вклад в происходящее здесь и сейчас и, одновременно, не проваливаться в свои травмы, а оставаться достаточно устойчивым в терапевтической позиции, при том, что человек напротив будет стараться выбить терапевта из неё. И скорее всего у него это будет периодически получаться. И здесь терапевту часто не обойтись без супервизии, чтобы понимать, что происходит, и личной терапии, чтобы быть оставаться устойчивым и чувствительным. Всё это просто невозможно в краткосрочном консультировании. И в силу энерционности укоренных способов построения отношений в саму ткань жизни, и в необходимости времени для формирования безопасности и доверия в терапевтических отношениях, только тогда и становится возможна в полной мере ярость, и потому что увидеть и понять - не тоже самое, что проживать и выстраивать новые нейронные пути. А еще потому, что человек напротив, даже если это терапевт, тем более когда это терапевт, в том числе как и ожидаемый Другой - это не идеальная машина, не функция исцеления, а живой несовершенный человек. Да, способный к эмпатии и ментализации, без этого всё это не вы выдюжить и не распутать, но всё равно - просто человек, и в этой слабости и есть настоящая сила терапии - пробуждать естесственное, настоящее, сложное, гибкое, человеческое.

Легкий, игривый, непосредственный. Мне нравится когда я такой. В этом много жизни и радости. Но как часто я бываю таким? Как часто я позволяю себе так проявляться? Пожалуй реже чем мог бы. Хотя, благодаря терапии, чаще чем раньше. Потому что изнутри стало меньше напряжения, стыжения, страха. Во многом потому, что мне легче стало встречаться со своим стыдом. Но мне всё равно до сих пор тяжело выдерживать риск осуждения от значимых фигур. Я это ясно замечаю и в своей личной терапии, и в супервизии, особенно групповой. Но я уже гораздо быстрее прихожу в себя и восстанавливаю равновесие. Потому что больше опор внутри себя, где я знаю, что даже если я ошибаюсь или делаю что-то не так, я всё же достаточно хороший человек. Это знание невозможно просто получить извне как информацию, оно приходит только с опытом отношений, где я могу проживать гнев, страх, отвращение, стыд, радость, говорить о них Другому и не получать отвержения. Более того, Другой может чувствовать в связи со мной все этим эмоции, и это не значит, что он отвергает меня, хотя может и отказывать в чем-то в моменте. Присвоить себе такой опыт и опираться на него дальше помогает перерасти нужду тотального одобрения и начать делать что-то, даже если Другой не согласен. Даже если Другие не готовы, не хотят, не могут воспринимать меня таким, каким мне важны быть, чтобы чувствовать себя разным, настоящим, полным, живым. И пожалуй главное что делает терапия - она позволяет заметить, что не хочется долго и категорически замечать. Что часто проблема не только и не столько в осуждающих Других снаружи, сколько в том, что они давно обосновались внутри и отравляют мою жизнь оттуда. Когда-то мне пришлось принять эти голоса в себя, чтобы выжить, а теперь, они останавливают мою легкость, спонтанность, дерзость даже там, где это вполне возможно, и даже если рискованно, несмертельно, а может быть даже и прекрасно в своей смелости, удивительности, раскованности.

Быть с Другим может стать кошмаром, если я не отдельный, а в острой нужде по слиянию. Потому что без Другого меня просто нет. Ведь рано или поздно это станет кошмаром и для другого, поскольку ему будет невыносимо душно со мной и он захочет уйти, а для меня это невыносимо. И тогда я буду цепляться и виснуть на человеке до последнего. Пока он не разорвет эту связь и я не столкнусь с горечью потери. И это шанс на изменения. Но весь ужас в том, что для этого мне всё равно необходим Другой, с кем можно напитаться настолько, чтобы появились силы перерасти эту связь и двигаться дальше. Вот такой фигурой, достаточной, чтобы у нее брать поддержку, и устойчивой, чтобы отказываться и уходить, и становится терапевт. И я буду пытаться не раз уходить и не раз вернуться, прежде чем смогу по-настоящему отделиться. Ирония в том, что когда я действительно готов отделиться, уходить уже и необязательно. Но в жизни, чтобы пройти этот путь требуются часто не одни разрушенные отношения.

Хотел написать о дистанции в отношениях. О сложности приближаться, когда один хочет, а другой боится поглощения и отходит. Когда трудно выдерживать паузу. Когда движение к и от друг друга происходит по жесткому сценарию, из которого сложно выйти, и в этом мало свободы, а, порой, и просто ощущается как предопределенность, неизбежность, невозможность остановится. И понял, что клип группы Massive Attack на песню «Come near me» описывает это стократ лучше. «Мы уже были здесь, не бойся меня, не стой у двери, подойди ближе». Гениальность этого клипа в том, что он, мне кажется, передает напряжение и амбивалентность неизбежно возникающих рядом с Другим, неопределённость между жаждой слияния и ужасом потери себя, противоречие от идеализированных представлений о «правильном» и диких импульсах, пробивающихся изнутри. Постоянное колебание между страхом одиночества и уязвимостью в отношениях углубляют внутреннюю борьбу, которая нагнетает беспокойство, тоску и поиски смысла в гипнотизирующем взгляде Другого. Подавление чувств и невозможность говорить о них лишь усугубляют тревогу и толкают не в сонастройку и созвучие, а скорее в решимость продолжать наряженную игру взглядов, игнорируя все сигналы об опасности и помощи как изнутри, так и снаружи. В страхе потерять Другого, мы часто не в силах отвести взгляд и посмотреть вокруг, чтобы понять, что вещи не всегда таковы какими могут казаться, что нужда в теплой искренней связи и сострадании удовлетворяется там, где есть полнокровное присутствие, а не в аффективная поглощенности друг другом. Что путь к настоящей близости в мире, который кажется жестоким и разделяющим нас, лежит скорее через принятие уязвимости, своей и другого, и готовности бережно к этому относиться, чем в решимости идти до конца.

Очень люблю эту композицию, в ней для меня раскрывается весь спектр эмоций и даже в самую пасмурную погоду она помогает почувствовать энергию жизни. Надеюсь и вам понравится:

Построение теплых эмоционально близких отношений с другими - естественная потребность человека. Но, очевидно, не всегда, не везде, не со всеми это возможно. Да бывает и не навсегда. Невстреча или разрыв вероятны и возможны. Зависит это от двух людей, и если что-то не складывается, это ответственность двоих. Но если я вырос с большим количеством хронического стыда, обвинять себя может быть привычнее и легче, чем признавать ограничения. Потому что невротический стыд как раз про то, чтобы стать идеальной версией, даже не себя, а вообще человека, ведь только за это меня и любили, и только эту часть поддерживали во мне. Хронический стыд, с одной стороны, мотивирует меня постоянно подстраиваться под важных других и развиваться, чтобы быть полезным и нужным. Но с другой стороны, фоновый стыд не позволяет присваивать результаты моих усилий и заставляет меня все больше стараться даже там, где это уже бесполезно. Не говоря уже о том, что фоновый стыд не позволяет по-настоящему приближаться к другим, ведь доступа к своим переживаниям мало, есть лишь постоянное напряжение, которое получается разряжать лишь через активные действия и разрулирование сложных ситуаций. Более того, такой стыд фиксирует расщепление «плохой-хороший» и тем самым удерживает меня в необходимости подпитки другой полярности - всемогущества хоть в чем-то, например, в том, что всё зависит только от меня, исключетельно моих стараний. И тогда если не складывается - это я идиот, я плохой, я мало делал выводов. Таким людям очень сложно признавать потери, они будут до последнего самоотверженно творчески биться за лучший исход, за это их часто и ценят, повышают по карьере и стараются удержать в близких отношениях, но, при этом, по полной используют и манипулируют их страхом оказаться плохим в глазах Другого. А если они преуспевают, их еще и героями назначают, ведь должен же кто-то спасать мир.

Порой, чтобы принять взвешенное, обдуманное решение, сначала важно признать свою безумную часть, жаждущую аффективного разрушения. Там где я раз за разом сдерживаю свою злость, появляется ярость. Где вытесняю свою обиду, наружу просится месть. Где соскальзываю в роль жертвы, возникает преследователь. Но есть большая разница - отыгрывать свои теневые импульсы вслепую в действиях или уважая все свои чувства, давая им право быть, называя их, проговаривая, проживая, выбирать действия не под диктатом копившегося бог знает сколько напряжения, а умея обрабатывать свои импульсы психологически. Но сначала важно бывает, чтобы хоть кто-то рядом мог сказать - да я чувствую то же, понимаю тебя, сами по себе эти эмоции не делают тебя плохим, просто давай поговорим об этом, может дадим этому ход для начала только здесь в форме игры, эксперимента, движения. Легализация чувств не означает потакания любым действиям. Свои действия мы можем выбирать. Чувства же мы можем лишь свидетельствовать и проживать. Или затыкать им рот, требуя от себя лучшей версии себя, но тогда со временем либо проваливаться в депрессивную позицию, либо улетать в аффективное отреагирование и отыгрывание. Настоящий выбор появляется там, где я могу замечать всего себя, разные свои переживания, проходить их насквозь, а не застревать в чем-то одном, и тогда действовать из полноты осознавания своих реакций. В основе сложностей принятия решения часто стоит конфликт между «правильным» и «реальным», но если посмотреть еще глубже - то в трудности превращать «воображаемое» в «символическое». Именно эта внутренняя психологическая работа помогает нам видеть более сложную, чем кажется, реальность и действовать из всей полноты переживаний, этим и отличается спонтанность от импульсивности, а потом, по мере накопления опыта, и зрелость от занудства. В психотерапии мы и проходим этот путь от развития внимательности к себе, другим, контакту к расширению свободы своего выбора через расширение своего присутствия и способности переварить происходящее. Чтобы действовать из всего себя, а не отдельных, порой изолированных частей. На этом пути бывает много стыда и вины, которые тщательно цементируют полноценную чувствительность, зато усиливая аналитические способности человека. Тогда красиво и умно порассуждать умеем, а жить вполную не особо выходит. Так часто работает травма как место трудного опыта. Места трудного опыта часто старательно предохраняют нас от возможности переживать многослойность, амбивалентность, противоречивость происходящего, именно для этого они и «возникают» в своё время как способ психики адаптироваться. И задача долгосрочной терапии тогда, в отличие от психологического консультирования, не узнавать и впитывать как правильно, но, наоборот, исследовать, признавать, интегрировать, в том числе и всё «неправильное» в себе, отражаясь в глазах Другого, и прокладывать, перепрошивать, проживать ни разу не идеальный, негероический, далеко не всегда приятный и сладкий, а часто и горький, терпкий, а иной раз и сразу непонятно какой, но зато свой, индивидуальный, неповторимый путь.

Жизнь замирает там, где я не дышу, где раз за разом останавливаю свои желания, не проживаю то, что есть, но невольно зацикливаюсь в строгих паттернах избегания прямого контакта, диалога, встречи с новым. Это и есть место травмы. Место, где мало свободы и много тревоги и вины. Я прихожу сюда вновь и вновь не просто так. Это способ справиться и выйти из этого заколдованного круга. Но для этого нужен Другой. Похожий на того, кто когда-то не стал для меня достаточно хорошим, а теперь я ищу идеального. Чтобы прорваться на волю сквозь застывшее в теле напряжение. Но сначала я буду играть в игры: отталкивать, угождать, брать на абордаж, уклоняться, соблазнять, проверять, требовать и надеяться. Чтобы в итоге разочароваться. Разочарование в Другом неизбежно - никто не идеален. Но если удаётся не уклоняться, не избегать, не стопорить, но проживать, переживать, осмыслять разочарование, а не только отыгрывать его физически (пытаясь переделать, избежать, уничтожить другого, убежать) то с этого и начинается движение в самостоятельность и взросление. Иначе разочарование остается навязчивым сном, в который возвращаешься раз за разом, декорации и люди меняются, но процесс всё тот же и жаждет завершения. В терапию часто приходят за избавлением от боли и утешением от разочарования, но жизнь невозможна без боли, разочарования и способности горевать, как впрочем и без злости, страха, отвращения, стыда - все эти чувства неизбежны и необходимы. Чтобы оставаться живым, а не только натужно перемалывать проблемы в эрзац счастливого существования. Терапевт со временем тоже оказывается не тем, кого ожидаешь и ждешь, и это может быть самое важное - встретить того, в ком можно разочароваться, а он всё равно будет оставаться рядом и помогать это исследовать, переживать, осмыслять. Вот тогда и приоткрываются двери из прямолинейного упрощенного механического отыгрывания привычных сценариев в более сложное и многослойное движение к чувственному обнаружения себя, полнокровному присутствию и осознанному построению новых способов бытия, где Я не последняя буква алфавита. Тогда за привычным удается видеть символическое, из автоматического по крупицам собирать индивидуальное, а страдания, манипуляции и насилие превращаются в боль, пот и кровь нарастающей субьектности.

Диалог - встреча - затронутость - выбор - эксперимент. Так, я всё больше замечаю, работает цикл изменений в гештальт-терапии. И этот цикл, как по мне, гораздо понятнее раскрывает теорию парадоксальных изменений, которая гласит, что личные изменения происходят скорее через освоение себя реального, настоящего, чем в попытках стать каким-то иным. В этом цикле яснее видна роль Другого и то, как изменения приходят в нашу жизнь через опыт со-присутствия и диалог. Именно через готовность открываться и впечатляться оказываются возможны изменения ненасильственным путем. Не через требование к Другому и жизни соответствовать моим ожиданий или воплощать мои желания, а в способности замечать себя рядом, позволения быть разным чувствам, затрагиваться ими и учитывать их в дальнейшем осмыслении и выборе: приближаться или отдаляться, уточнять или пояснять, впускать в себя или защищаться от проникновения нового. Мы часто говорим в гештальт-терапии о важности расширения осознавания и тогда бóльшей свободе выбора, оставляя его на усмотрение человека. Но выбор становится выбором только когда реализуется в поведении. И это всегда предполагает неизбежность потерь и риск облажаться. В выборе всегда присутствует отсутствие, как потеря того, от чего я отказываюсь ради приобретения. Замечать и признавать как приобретение, так и потерю важно, чтобы не застревать в отжившим и двигаться дальше. Для этого и полезен эксперимент: пробовать и получать опыт в чуть более безопасной обстановке терапевтической сессии, опыт, на который можно дальше опираться в жизни. Именно через готовность затрагиваться и учитывать свои переживания: грустно - отпускать, интересно - приближаться, отвращение - отходить, злость - менять, и создаются персональные изменения. А это, в свою очередь, становится более возможным если происходит Встреча как со-бытие, со-звучие, со-настройка двух индивидуальностей в своей инаковости. Так Встреча становится фундаментом изменений. Но очевидно она невозможна если не идти в Диалог. С этого всё и начинается: с присутствия, включённости и преданности Диалогу. Присутствие как способность раскрываться. Включённость как готовность интересоваться. Преданность как риск прояснять взаимовлияние, а значит и затронутость. Через тревогу неопределенности, страх отвержения, ужас исчезновения, боль одиночества, отчаяние неподконтрольности, грусть неизбежных потерь. Но без этого не прорастают в полной мере и робкое любопытство, и вдохновляющий интерес, и обжигающая страсть к новому, благодаря которым и появляются силы идти в эксперимент и открывать дорогу изменениям.

Один из ракурсов взгляда на терапевтические отношения, который мне близок, по крайней мере в неклинической практике, это то, что мы приходим в терапию, чтобы взрослеть. Не сразу, постепенно, сквозь все непройденные, или вернее сказать трудно пройденные кризисы, где пришлось адаптироваться так, что часть свободы самовыражения, гибкости реакций, возможности выбирать в местах трудного опыта были утрачены в угоду выживанию. Человек приходит в терапию, замечая свои сложности в текущих отношениях или в трудности их строить, но не понимая как с этим разбираться и что делать, стараясь при этом вовлечь терапевта в решение своих проблем. Но единственное, что достоверно знает терапевт - это то, что он может заметить в своем взаимодействии с этим человеком здесь и сейчас. Остальное - лишь рассказы, домыслы и догадки, которые часто и являются формой адаптации к нелинейности, необьятности, нетривиальности жизни. Взросление же, мне нравится на это смотреть так, это процесс психологического приспособления к этой сложности мира, способности замечать, раскрывать, развивать этот процесс в себе, чтобы жить наиболее полно, насколько это субъективно возможно. И терапевт - это не гуру, не учитель и даже не наставник, хотя порой это может быть так соблазнительно, а всего лишь человек рядом, чуть более внимательный, чувствительный, осознающий, чтобы замечать и обсуждать происходящее в терапевтических отношениях, в которых и происходит взросление, причем обоих, просто у каждого по-своему. И если посмотреть на этапы, хронологию этого взросления, то можно заметить тенденцию: от обнаружения себя в отношениях с другим, через постепенную сепарацию и развитие автономности к построению связанности и осознанности, а значит и большей свободе выбора. Всё это мы и проходим в терапии, порой по спирали, раз за разом оживляя наиболее уязвимые места на разных участках своего взросления. И с каждым витком становясь всё более собой и зрелым в том, чтобы замечать себя, другого и происходящее между нами. Всё с меньшим насилием к себе и другому, и всё большей заботой и готовностью останавливаться, отходить, уходить из того, что не подходит, и всё большей возможностью отпускать, а не стремиться удержать, не проиграть, победить любой ценой. Взросление - это перманентный процесс, на каждом этапе жизни свои кризисы и вызовы. Их чуть проще проходить, когда предыдущие были прожиты, а не вытеснены, заморожены, отложены. Поэтому психотерапия - это движение сквозь опыт, а не минуя его, проживание «здесь и теперь» даже если это про «там и тогда», это движение через боль и радость, злость и стыд, грусть и отвращение, смех и слезы, не отрицая ни одно, ни другое, через амбивалентность, парадоксальность, многослойность этого опыта в близких отношениях, а терапевтические отношения это конечно эмоционально, психологически близкие отношения. И в полной мере это возможно, когда затронуты и взрослеют оба, и терапевт и человек напротив.