Время Ч
Open in Telegram
О чтении и литературе О писателях и читателях О муках творчества и попытке написать книгу О себе и о других О том, что было и могло быть Для связи: @KonKi_line
Show more210
Subscribers
No data24 hours
-17 days
-230 days
Posts Archive
210
ВЧ-ретроспектива
🗣️ Фёдор Чирсков с университетских времён значительную часть жизни пребывал с затемнённым сознанием, в конце концов, он покончил с собой.
➡️ https://t.me/time_che/825
#арьев #чирсков
210
Сергей Довлатов. Журнал «Крокодил», 1971 г.
— Нет, — сказала Зиночка из параллельной группы, — мы останемся друзьями.
Студент Федя Чирсков печально вздохнул, опустил глаза, повернулся и пошёл прочь.
«Теперь всё ясно, — думал он, — пойду и утоплюсь».
То есть идеально было бы сначала утопиться, а потом прийти к той же Зиночке и сказать:
— Полюбуйся, что ты натворила, жестокая!
Но Федя знал: хотя подобная идея с незапамятных времён владела умами всех отвергнутых влюблённых, в полной мере осуществить её никому почему-то не удавалось.
Федя направился к реке твёрдым, решительным шагом. «Где бы тут как следует утопиться?» — думал он, проходя вдоль пожелтевших кустов орешника.
Выбрав место по душе, он скинул брюки, джемпер, носки и берет, ещё раз помянул Зиночку укоризненным словом и ступил в ледяную воду.
— Бр-р, какой холод! — воскликнул он, потом пренебрёг метеорологическим фактором и двинулся на середину реки.
Он шёл и вспоминал те слова, которые произнесла Зиночка во время их последней встречи:
«Вы, Федя, человек неплохой, но какой-то обыкновенный. А я смогу полюбить лишь героя, совершившего подвиг».
«Нет, — подумал студент, — совершать подвиги не мой удел».
И он шагнул вперёд.
Вода уже доходила Феде до подбородка, и юноша хотел было погрузиться навек в тёмные глубины, как вдруг услышал шум на берегу.
Он оглянулся.
Из кустов вышел незнакомец и медленно, воровски озираясь, направился к Фединой одежде. Вот он схватил Федины брюки и так же медленно повернул обратно.
— Мои единственные брюки! — возмущённо крикнул Федя. — Положи назад, негодяй!
Вор сорвался с места и побежал. Федя, поднимая фонтаны брызг, кинулся за ним.
Вор бежал с огромной скоростью. Брюки развевались по ветру. Но ледяная ванна придавала Феде силы. Он настигал.
Вдруг из-за поворота выехал на мотоцикле старшина милиции Севостьянов, который давно уже следил за вором. Он поставил машину поперёк дороги, расстегнул кобуру и громовым голосом воскликнул:
— Брюки вверх!
И в этот миг Федя Чирсков схватил прохвоста за шиворот.
А ещё через минуту они мчались на мотоцикле в районное отделение милиции. Вор сидел в коляске, плакал и божился:
— Я ведь их только почистить хотел, отутюжить и вернуть.
На следующий день в газете появилась заметка под рубрикой «Так поступают студенты газотопливного техникума». В ней было сказано, что Федя Чирсков, «направлявшийся к реке по личному делу, задержал матёрого жулика и рецидивиста».
В тот же день Федя встретил в буфете Зиночку. Она подошла к нему и смущённо сказала:
— Как вам не стыдно, Федя, вы не звонили мне целую вечность!
#довлатов #чирсков #пресса
210
Сергей Вольф. Век его не забуду
Мы завтракали с бабушкой на скорую руку, мы нервничали, смеялись и всё путали на столе.
— Можно войти? — сказал вдруг за дверью незнакомый тоненький голос.
— Да-да! — сказала бабушка.
И вошёл клоун.
📚 Читать 5 минут 😊
#вольф
210
Дмитрий Пригов
***
Нам всем грозит свобода Свобода без конца Без выхода, без входа Без матери-отца Посередине Руси За весь прошедший век И я её страшуся Как честный человек#пригов
210
Дмитрий Пригов. Интервью Артемию Лебедеву, конец 90-х
АЛ: Дмитрий Александрович, что вы знаете про Сеть, как идею?
ДАП: У меня компьютера нет, поэтому знаю про них абстрактно. Она (сеть) на грани перехода в новое качество, потому что до сей поры она была продолжением антропологических свойств, ну, скажем памяти, рук; как атомная бомба — продолжение кулака, так Интернет был продолжением памяти, зрения и пр. Когда он перейдёт в новое качество, когда человек начнёт мыслить не текстом, которым он тянется, а просто самой операцией, когда текст будет не единицей его деятельности, а он будет перебирать операции...
АЛ: Операции какие?
ДАП: Включение, выключение, перекидывание с одного текста на другой, когда он будет выстраивать метатексты из операций, а тексты, которые ему будут попадаться — они будут не обязательны. Вот я думаю об этом. Пока задача у Интернета всё таки напоминает задачу, либо у библиотеки, которая гораздо быстрее, либо у телефона, который ещё быстрее. Когда он перейдёт в своё качество, которое нельзя будет спутать ни с каким другим...
АЛ: То есть Вы хотите сказать, что Интернет обретёт такие очертания, которым нет аналогов в нашем реальном мире. А будут ли они настолько полезны человеку?
ДАП: Я не знаю будут ли они полезны. Да и вообще, всякая переделка культуры исходит сначала из полезности, а потом перекраивает полностью. Я не думаю, что, собственно говоря, изобретение книги предполагалось в качестве нового существования устной поэзии, оно предполагалось, как удобнее запомнить устное творчество. Но оно убило устное творчество, и сам тип писания стал другим типом порождения текста. Когда человек пишет, он совсем по-другому относится, и к тексту, и к творчеству, и вообще к своему занятию, чем человек, воспроизводивший устные все эти песни. Там это был такой воспроизводитель повторяющихся ситуаций. А письменный человек по-другому соотносится с читателем — он от него отделён, совсем другой тип существования в культуре.
АЛ: Вы хотите сказать, что это повлияет на само творчество?
ДАП: На антропологические черты культуры. Творчество это часть большой культуры.
АЛ: Раньше были рассказчики, потом писатели, а теперь будут...
ДАП: ...некие манипуляторы.
#пригов #лебедев #интервью
210
Константин Паустовский. Повесть о жизни
У каждого народа есть свои особенности, свои достойные черты. Но люди, захлёбывающиеся слюной от умиления перед своим народом и лишённые чувства меры, всегда доводят эти национальные черты до смехотворных размеров, до патоки, до отвращения. Поэтому нет злейших врагов у своего народа, чем квасные патриоты.
#паустовский
210
Фёдор Сологуб. Мухомор в начальниках
Жил на свете мухомор.
Он был хитрый и знал, как устроиться получше: поступил в чиновники, служил долго и сделался начальником.
Люди знали, что он не человек, а просто старый гриб, да и то поганый, но должны были его слушаться.
Мухомор ворчал, брюзжал, злился, брызгал слюной и портил все бумаги.
Вот один раз случилось, когда мухомор выходил из своей кареты, подбежал к тому месту босой мальчишка и закричал:
— Батюшки, какой большой мухомор, да какой поганый!
Городовой хотел дать ему подзатыльника, да промахнулся.
А босой мальчишка схватил мухомора и так швырнул его в стену, что мухомор тут и рассыпался.
Босого мальчишку высекли, — нельзя же прощать такие шалости, — а только все в том городе были очень рады. И даже один глупый человек дал босому мальчишке на пряники.
#сологуб
210
Евгений Венский. Жарь, Кузьмич! Слопают!
Ради немца-распрохвоста
Символизм да модернизм
Променял я очень просто
На квасной патриотизм.
Чтобы немца-душегуба
Из Расеюшки погнать,
Надо немцам Сологуба
Вслух на бзуре прочитать:
«Ах ты, жалкий пруссачишка,
Немец-перец-колбаса,
Разнесём тебя, мартышка,
Абсолютно в полчаса!
Прежде чем весна откроет
Ложе влажное долин, –
Будет нашими войсками
Взят заносчивый Берлин».
Вот тогда пускай Вильгельма,
Крепко севши в мокроступ,
И узнает, вредный шельма,
Что такое Сологуб!!!
1915 г.
#венский
210
Сигизмунд Кржижановский. Клуб убийц букв
По-моему, тут всё довольно просто: каждое трёхмерное существо дважды удвояет себя, отражаясь вовне и вовнутрь. Оба отражения неверны: холодное и плоское подобие, возвращаемое нам обыкновенно стеклянным зеркалом, неверно уже потому, что менее чем трёхмерно, распластано; другое отражение лица, отбрасываемое им внутрь, втекающее по центростремительным нервам в мозг, состоящее из сложного комплекса самоощущений, тоже неверно, потому что – более чем трёхмерно.
#кржижановский
210
Юрий Мамлеев. Шатуны
Чуть непонятный для самого себя он вышел на улицу, вдруг понадеявшись увидеть Ремина в самой ранней московской пивнушке, на Грузинской улице.
Подойдя, глянул в её мутные, но необычайно широкие окна, и увидел, что она почти пуста. Но за одним столиком, прямо рядом, у окна, среди лохмато-крикливой, точно рвущейся на потолок, компании Падов увидел Ремина. Он сидел облокотив свою поэтическую, пропитую голову на руку. Другие были полунезнакомые Падова: четыре бродячих философа, которые, вместе со своими поклонниками, образовывали особый замкнутый круг в московском подпольном мире. Вид у них был помятый, изжёванный, движения угловатые, не от мира сего, но общее выражение лиц — оголтело-трансцендентное.
На одном личике так прямо и была написана некая неземная наглость, точно ничего вещественного для этого типа не существовало. Он постоянно плевал в свою кружку с пивом. Его звали почему-то женским именем Таня, и хотя вкрадывалось впечатление, что его всё время бьют какие-то невидимые, но увесистые силы, выглядел он по отношению ко всему земному истерически нагло, а вообще — замороченно.
Другой философ — Юра — был очень толст, мутен, словно с чуть залитыми глазами аскета, вставленными в трансцендентно-облёванную свинью; кроме того ему казалось, что его вот-вот зарежут.
Третий — Витя — был вообще чёрт-те что: все пункты его лица стояли торчком, а душа по существу была сморщена.
Про него — шепотком, по всем мистически-помойным уголкам Москвы — говорили, что Витя не единственный, кто воспринял в своём уме «мысли» Высших Иерархий, но тяжести оных не выдержал и ... одичал.
Четвёртый философ был почти невидим...
#мамлеев
210
Виссарион Белинский. Письмо В. П. Боткину, 28 июня 1841 г.
Кстати о Шекспире: его «Генрих VI» мерзость мерзостью. Только гнусное национальное чувство отвратительной гадины, называемой англичанином, могло исказить так позорно и бесчестно высокий идеал Анны д'Арк. Он сделал её колдуньею и <...> – фуй, какая свинья англичанин! Но довольно об этом: я ненавижу англичан больше, чем китайцев и каннибалов, и не могу иначе говорить о них, как языком похабщины и проклятий. Но обе части «Генриха IV», «Генрих V» – что это за дивные, колоссальные создания; даже в «Генрихе VI» всё, что не касается до Жанны д'Арк, велико и грандиозно. Да будет проклята всякая народность, исключающая из себя человечность! Она заставила написать глупейшую мерзость такого мирового гения.
#белинский
210
Константин Паустовский. Повесть о жизни
Мы увлекались поэзией и литературой. Но понимание русской литературы, всей её классической ясности и глубины, пришло к нам позже, чем понимание более лёгкой литературы Запада.
Мы были молоды, и западная литература привлекала нас изяществом, спокойствием и совершенством рисунка. Холодный и прозрачный Мериме был легче для нас, чем мучительный Достоевский. У Мериме или у Флобера всё было ясно, как в летнее утро, а Достоевский надвигался, как гроза с её тревогой и желанием спрятаться под надёжную крышу. И Диккенс не знал сомнений. И Гюго. И Бальзак.
А может быть, в увлечении нашем западной литературой повинны и дешёвые жёлтенькие книжки «Универсальной библиотеки». Они наводняли тогда книжные магазины. За двадцать копеек можно было прочесть «Монт Ориоль», «Евгению Гранде», «Дикую утку» и «Пармский монастырь». Мы читали всё это запоем. Одно время мы особенно увлекались французской поэзией — Верленом, Леконтом де Лиллем и Теофилем Готье. Мы читали их в подлинниках и в переводах. Лёгкий, временами почти неуловимый, как отдалённый запах, а временами твёрдый, как металл, французский язык звучал у этих поэтов колдовством.
Эта поэзия привлекала нас не только певучестью и туманным содержанием, похожим на весеннюю дымку, но и тем, что она вызывала представление о самих поэтах, о Париже. Поэзия эта существовала как одна из заманчивых вещей в ряду многих заманчивых вещей, связанных с Парижем. Аспидные крыши, кольцо бульваров, дождь, огни, Пантеон, розовая ночь над Сеной и, наконец, стихи. Так возникал в нашем наивном представлении Париж. Он был немыслим без стихов, как без баррикад и поцелуев.
Но очень скоро я, увлекавшийся французской поэзией, понял, что это — холодный блеск, тогда как рядом сверкают россыпи живой и чистой поэзии русской.
Роняет лес багряный свой убор, Сребрит мороз увянувшее поле...Мы росли, и постепенно могучая и, быть может, величайшая в мире русская литература овладевала нашими сердцами и вытесняла на второй, хотя и почётный, план литературу Запада. #паустовский
210
Андрей Машнин. Никому не нужны
👀 https://vkvideo.ru/video-95352944_171458414?ref_domain=vk.com
#машнин
210
Андрей Машнин. Никому не нужны
Накануне великих постов
На постели распутной весны
Под опекой смирительных снов
Мы с тобой никому не нужны
Вслед непрошенным скверным друзьям
Звякнет третий прощальный замок
Разойдутся по личным делам
Обсуждая исполненный долг
Ты наденешь малиновый шёлк
Я открою твой строгий секрет
Будет день, если кто-то пришёл
Будет ночь, если выключить свет
Мы не сможем друг друга сберечь
Но пока нам ещё повезло
Я согрею железную печь
И тебя приласкает тепло
Есть слова, но не хочется врать
Так давай помолчим ни о чём
Я поставлю часы под кровать
И усну у тебя за плечом...
За спиною холодной стены
Мы нашли ненадёжный уют
Мы с тобой никому не нужны
И поэтому нас не убьют.
#машнин
210
Евгений Вензель
С чужой женой, украв её у мужа, ночную водку дружно пили мы, стаканы поднимая как оружье от подступающей к окошкам нашим тьмы. Усталость нас обоих затворила. Но дождь пошёл и я глаза открыл. Она слова ночные говорила и я слова ночные говорил. Но было там одно, одно в предмете (а дождь всё шёл, блестя как чешуя), что оба мы лишь брошенные дети: она и я, она и я, она и я.1981 г. #вензель
210
Евгений Вензель. Записки с похмелья
96
Вобла! Вобла! Сушёная вобла!
Я куплю у пивного ларька на бывшей Введенской рыбку, и целую неделю, запершись с тобой в комнате, буду смотреть в твои прекрасные глаза днём и ночью, и трескать пиво, и говорить только о том, как я тебя люблю.
А руками трогать не буду ни за что, потому что они в вобле.
А ты будешь пить чай с бледным калачом. Ты будешь смотреть телевизор. Ты будешь читать мне вслух хронику искусства из журнала Иностранная литература.
Так и знай, что ты не будешь ходить на твою скушную службу, потому что ты, наверное, тоже меня любишь и хочешь всё время смотреть, как я раздираю свою единственную воблу и трескаю жигулевское пиво.
Так и просидим мы целую вечность, целую неделю, тебя выгонят со службы, а у меня начнётся белая горячка, потому что я всегда пью пиво с водкой!
Это будут самые счастливые наши дни.
Ты будешь приходить ко мне на 15-ю линию, и когда мы будем сидеть на скамейке, я буду целовать твои никотинные пальцы, а ты с грустью смотреть в мои безумные зрачки.
Я всё-таки выйду из больницы, ты не захочешь пойти ко мне домой и, когда мы выйдем из кино, ты скажешь, что собралась выйти замуж, а когда я спрошу: за кого? ты ответишь: за одного мальчика и что это ничего не значит. Вот это любовь, скажу я, вот это я понимаю!
И тогда я опять куплю у пивного ларька на бывшей Введенской воблу и запрусь с одной работницей умственного труда и разрушу коммунальный телефон гантелью, сохранившейся от атлетических наклонностей моей печальной юности...
А по радио будут передавать по просьбам трудящихся одни только Дунайские волны и Прощание славянки.
И ещё разные песни.
1982 г.
#вензель
