Время Ч

Геннадий Алексеев. С ума сойти – какая благодать!.. с ума сойти – какая благодать! какие белые бесчувственные зимы! какие зайцы прыгают в лесах! да и у женщин встретишь иногда такие дивные породистые руки что дух захватывает море есть на юге с водой прозрачной и такой зелёной что просто смех! с ума сойти, как хитро устроен мир! какие тут герои встречаются какие водопады! какие камни попадаются порой на пыльных и ухабистых дорогах! с ума сойти – какая красота! вороны каркают а где-то вдалеке Сатурн-красавец, опоясанный кольцом летит кокетливо средь пустоты кромешной но может быть и впрямь с ума сойти? сойти на полустанке преспокойно как будто бы в буфет за бутербродом сойти и спрятаться в кустах неподалёку и там тихонечко сидеть чтоб не нашли а поезд тронется #алексеев

Эрих Фромм. Искусство любить Человеческое счастье сегодня состоит в том, чтобы развлекаться. Развлекаться это значит получать удовольствие от употребления и потребления товаров, зрелищ, пищи, напитков, сигарет, людей, лекций, книг, кинокартин — всё потребляется, поглощается. Мир это один большой предмет нашего аппетита, большое яблоко, большая бутылка, большая грудь; мы — сосунки, вечно чего-то ждущие, вечно на что-то надеющиеся — и вечно разочарованные. #фромм

Бён Чхоль Хан. Аромат времени Общество потребления и свободного времени указывает на особую темпоральность. Избыток времени, появляющийся благодаря мощному росту производительности, наполняется мимолётными и краткосрочными событиями и переживаниями. Поскольку ничто длительно не связывает время, возникает впечатление, что время проходит очень стремительно или что всё ускоряется. Потребление и длительность противоречат друг другу. Потребительские товары не длятся. В них вписан распад как конститутивный элемент. Цикл появления и распада вещей при этом становится всё короче. Капиталистический императив роста велит, чтобы вещи производились и потреблялись во всё более быстром темпе. Необходимость потребления имманентна системе производства. Экономический рост зависит от быстрого потребления и использования вещей. Основывающаяся на росте экономика пришла бы в полный упадок, если бы люди начали вдруг беречь вещи, предохранять их от распада, способствовать их длительности. В обществе потребления люди разучиваются пребывать. Предметы потребления не допускают созерцательного пребывания. Они используются и потребляются как можно быстрее, чтобы освободить место для новых продуктов и потребностей. Созерцательное пребывание предполагает вещи, которые длятся. Но необходимость потребления уничтожает длительность. Суть проблемы в том, что длительное, продолжительное и медленное грозят исчезнуть или уходят из жизни. <...> такие способы бытия, как «промедление», «отрешённость», «робость», «ожидание» или «сдержанность» <...> покоятся на опыте длительности. Но время труда или время как труд не содержит длительности. #хан

Андрей Битов. Пушкинский дом Инерция потребления и размножения будет столь массивна и велика, что и поняв, что происходит, можно будет лишь сознательно наблюдать момент падения, миг отрыва лавины с гребня. И пружина уже не сожмётся обратно, а растянется в проволочку и порвётся — природа расползётся, как спущенный чулок, причем это не будет спуск хотя бы равный подъёму — это будет мгновенно и на глазах, испарение облачком, останется злая лысина, с которой внезапно сдернули парик при всём народе, всем на позор. Это «прогрессивный паралич» земли — простите за каламбур… Лавинообразное потребление и размножение на базе грабежа природы, паразитирование на природе и замена всех форм созидания всякого рода исполнительством, стремительное, фантастическое падение под самого себя, где ты сам, собственным весом, будешь себя тискать и ломать собственные кости всей тяжестью потреблённого, отнятого и непроизведённого, невозвращённого — ноль из человека — вот путь прогресса. Может быть — и это ещё самый оптимистический взгляд — то, что сейчас происходит в мире, не на социальной поверхности процессов, а в невидимой глубине их содержания — есть борьба, соревнование человеческого разума и прогресса (Бога и Дьявола, по-старому). Тогда задача разума — успеть во что бы то ни стало, до критической точки (необратимости) разорения Земли прогрессом, развенчать все ложные понятия, остаться ни с чем и внезапно постичь тайну… Тут происходит революция в сознании — и земля спасена. И всё это утопия, хотя и желанная. Если и есть тайная сила разума, противостоящая прогрессу, то действие её параллельно прогрессу — это гонка с общим стартом и общим финишем. Может, разум и нагонит прогресс, но тогда они придут к финишу вместе, грудь в грудь (критическая линия необратимости — и будет линией финиша) — и будет поздно воспользоваться плодами духовной революции, она не успеет их принести, завязи лопнут на космическом морозе, наступит необратимость — возмездие. Возмездие ведь и возможно лишь с момента осознания… Так всё сходится. #битов

Геннадий Шпаликов. Дневники, 2 июля, 1961 г.

В таком благодушном и приветливом состоянии я дошёл до Никитского бульвара, поднялся вверх на Пушкинскую площадь... У Пушкина лежали мокрые цветы. Пушкин блестел, чисто вымытый дождём, и около него — три киргиза в тюбетейках. Четвёртый их снимал на память. Наверно, им бы хотелось сняться всем вместе, вчетвером. «Давайте я вас сниму», — сказал я и снял их всех вместе, и не только на фоне памятника, а ещё и с видом на газету «Известия», кинотеатр «Центральный» и улицу Горького в перспективе. Они растрогались и попросили меня сняться с ними на память о Москве. Я с удовольствием снялся, они записали мой адрес, обещая прислать карточку.

#шпаликов

Наше всё. Пушкинская. #пушкин

Александр Пушкин. Выстрел «Я вошёл в эту комнату и увидел в темноте человека, запылённого и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошёл к нему, стараясь припомнить его черты. „Ты не узнал меня, граф?“ — сказал он дрожащим голосом. „Сильвио!“ — закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. — „Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?“ Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился... Я считал секунды... я думал о ней... Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. „Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне всё кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнём сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому“. Голова моя шла кругом... Кажется, я не соглашался... Наконец мы зарядили ещё пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. „Ты, граф, дьявольски счастлив“, — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить... но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.) — Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио... (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Её присутствие возвратило мне всю бодрость. „Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища“. Маше всё ещё не верилось. „Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?“ — „Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио; — однажды дал он мне шутя пощёчину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить...“ С этим словом он хотел в меня прицелиться... при ней! Маша бросилась к его ногам. „Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве, — а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?“ — „Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твоё смятение, твою робость, я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести“. Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в неё, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться». Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. #пушкин

Размер еврейской диаспоры в мире в 1930 и в 2026 году. Приведены восемь крупнейших по численности евреев стран.

Нина Искренко * * *  сидит еврей и что-то пишет в автобусе сидит и пишет в автобусе листая книгу с изображением другого еврея на обложке ну вот посмотрит в бок и пишет потом в окно и снова пишет и так спокойно и я бы даже сказала мудро без аффектации (вот дескать я писатель) а так увидел понял чирк (а может он и не еврей) а рядом русский — еле дышит вздохнёт и снова еле дышит моргает морщится икает куда-то вглубь себя в потёмки  души своей неосветлённой глаза закроет — как не дышит моргнёт и снова вглубь икает автобус дёрнет — он страдает как дёрнет — морщится не дышит икает только морщится ну вот вот так они и едут рядом страданье с мудростью бок о бок в автобусе на сдвоенном сиденье сидят и едут едут едут две мудрости и два страданья ну вот 12 декабря 1991 г. #искренко

Василий Розанов. Опавшие листья. Короб первый Почти не встречается еврея, который не обладал бы каким-нибудь талантом; но не ищите среди них гения. Ведь Спиноза, которым они все хвалятся, был подражателем Декарта. А гений неподражаем и не подражает. Одно и другое – талант, и не более чем талант, – вытекает из их связи с Божеством. «По связи этой» никто не лишён некоторой талантливости, как отдалённого или как теснейшего отсвета Божества. Но, с другой стороны, всё и принадлежит Богу. Евреи и сильны своим Богом и обессилены им. Все они точно шатаются: велик – Бог, но еврей, даже пророк, даже Моисей, не являет той громады личного и свободного «я», какая присуща иногда бывает нееврею. Около Канта, Декарта и Лейбница все евреи-мыслители – какие-то «часовщики-починщики». Около сверкания Шекспира что такое евреи-писатели, от Гейне до Айзмана? В самой свободе их никогда не появится великолепия Бакунина. «Ширь» и «удаль», и – еврей: несовместимы. Они все «ходят на цепочке» перед Богом. И эта цепочка охраняет их, но и ограничивает. #розанов

Владимир Тучков. Колдун — Ну, а про нас-то можешь что-нибудь сказать? Мальчик замер. Глаза его остекленели, и лишь бьющаяся на виске жилка выдавала присутствие подкожного движения жизни и мыслей... Тени от костра плясали на лице мальчика, создавая ощущение хаотично мелькавших лампочек компьютера, переваривающего внутри себя сложную программу... Вдруг мальчик резко встал: — Спасибо вам за всё, дяденьки, — и как-то лубочно поклонился, явно намереваясь уходить. 📚 Читать 6 минут 😱 #тучков

Владимир Тучков. Колдун — Ну, а про нас-то можешь что-нибудь сказать? Мальчик замер. Глаза его остекленели, и лишь бьющаяся на виске жилка выдавала присутствие подкожного движения жизни и мыслей... Тени от костра плясали на лице мальчика, создавая ощущение хаотично мелькавших лампочек компьютера, переваривающего внутри себя сложную программу... Вдруг мальчик резко встал: — Спасибо вам за всё, дяденьки, — и как-то лубочно поклонился, явно намереваясь уходить. 📚 Читать 6 минут 😱 #тучков

Александр Тиняков. Чичерин растерян и Сталин печален

Чичерин растерян и Сталин печален, Осталась от партии кучка развалин. Стеклова убрали, Зиновьев похерен, И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен. И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом, И заняты все комсомолки абортом. И Ленин недвижно лежит в мавзолее, И чувствует Рыков верёвку на шее.

1926 г. Размышления у инженерного замка

[Уж головы лип полуголы, Остатки кудрей пожелтели, И ласточки, бабочки, пчёлы С карнизов дворца улетели.] Печальны осенние стоны, Нахмурился, ёжится замок. И каркают хрипло вороны, Быть может, потомки тех самых, Которые мартовской ночью Кричали в тревоге не зря, Когда растерзали на клочья Преступники тело Царя. И мудрый, и грустный, и грозный Закрылся безвременно взор — И пал на Россию несносный, Мучительно жгучий позор. Не так же ли грязные руки Взмятежили тихий канал, Когда на нём, корчась от муки, Израненный Царь умирал. Не та же ль преступная воля В Ипатьевском Доме вела Зверьё, — подпоив алкоголем, Терзать малолетних тела? Желябов, и Зубов, и Ленин — Всё тот же упырь-осьминог… По-своему каждый растленен, По-своему каждый убог, Но сущность у каждого та же: — У князя и большевика, У каждого тянется к краже, К убийству, да к буйству рука. А к делу? К работе? Смотри-ка, Взирай в изумлении мир, Как строют Калинин и Рыков Из русского царства сортир. И правильно, мудро, за дело Утонет Русь в кале своём, Когда не смогли, не сумели Прожить с светодавцем — Царём.

1929 г. #тиняков

Корней Чуковский. Дневник 1901-1929 1926 24 апреля. Суббота.  Был у меня Тиняков. Принёс свою книжку и попросил купить за рубль. — Что вы теперь пишете? — Ничего не пишу. Побираюсь. — То есть как? — А так, прошу милостыни. Сижу на Литейном. Рубля два с полтиной в день вырабатываю. Только ногам холодно. У меня и плакат есть «ПИСАТЕЛЬ». Если целый день сидеть, рублей пять можно выработать. Это куда лучше литературы. Вот я для журнала «Целина» написал статьи «о Некрасове», «о Есенине» и (ещё о чём-то), а они ни гроша мне не заплатили. А здесь — на панели — и сыт и пьян. И действительно, он даже пополнел. #чуковский #тиняков

Андрей Седых. Воспоминания об И. А. Бунине По существу, в современной русской литературе Бунин любил и даже в какой-то степени боготворил только двух человек: Толстого и Чехова... К другим же своим знаменитым современникам относился он более чем критически и даже, если по существу, многое из того, что он писал было справедливо, — никто так не чувствовал фальшь, пошлость и напыщенность, как Бунин, — оценку он давал беспощадную, а по форме очень уж жёсткую. У Горького была «болезненная страсть к изломанному языку», «редкая напыщенность» и непрестанное позёрство; поэзию Есенина называл «писарской сердцещипательной лирикой», а самого поэта — непревзойдённым по пошлости и способностям кощунства; впрочем, в этом отношении он несколько колебался и по линии кощунства пальму первенства готов был передать Блоку. Когда Бунин начинал говорить о «Двенадцати», он мгновенно терял всякое самообладание. Вы не должны огорчаться за Блока. Это был перверсный актёр, патологически склонный к кощунству: только Демьян Бедный мог решиться на такую, например, гнусность, как рифмовка (в последнем мерзком куплете «Двенадцати») — мне даже трудно это писать! — рифмовка «пёс» и Христос. Только последний негодяй мог назвать Петра Апостола (пришедшего в Рим на Распятие — и потребовавшего, чтобы Его распяли вниз головой, ибо Он считал, что недостоин быть распятым обычно, так, как распят был Христос) «дураком с отвислой губой», а Блок именно так и написал: «дурак с отвислой губой Симон удит рыбу». И это — о Петре, красота души которого даже увеличивала эту красоту, — вспомните, как горячо кинулся защищать Христа (ухо отсёк), как отрёкся трижды от Него и как плакал потом... Маяковский был «самый низкий, самый циничный и вредный слуга советского людоедства»; Алексей Толстой сочетал громадный талант с душой мошенника и уже иначе, как «Алёшкой» Бунин его и не называл... <...> Всем сёстрам доставалось по серьгам: «буйнейший пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавший в свирепое эротическое помешательство»; «морфинист и садистический эротоман Брюсов»; «обезьяньи неистовства Белого»; «запойный трагик Андреев»... Становилось страшно. Помню, я особенно обиделся за Максимилиана Волошина, которого в юности знал лично и любил. Бунин написал, что Волошин мог прервать самый горячий теософский спор, чтобы жадно наброситься на еду, и я не выдержал и упрекнул его: — Да ведь и вы, Иван Алексеевич, очень любите закусить пирожками, и селёдку любите, и водку. И, пожалуй, ради закуски пожертвуете любым теософским спором... Он на мгновенье уставился на меня и вдруг начал смеяться и потом несколько раз повторял: — Так вы думаете, пожертвую? Что же, может быть, может быть... #седых #бунин

Юрий Олеша. Книга прощания Никулин дал мне стопочку листков, на которых был перепечатан на машинке не больше, не меньше как Бунин. — Читайте здесь, — сказал Никулин. Я стал читать листки один за другим. Во-первых, приятно уже то, что листки небольшие, а шрифт машинки нереальный, от этого какая-то увесистость листков, они как бы пластинки. Бунин — вдали, в чужом мире, да ещё умер — и вот листки его: тоже как будто из иного мира, с иным способом писания и чтения. Иногда вся стопка — бела, чиста, пушиста — как вафля. Придя домой, прочёл наугад один из своих листков: после бунинских такое впечатление, как будто некоторое время просто смотрел на тряпку. Я не русский по происхождению — и это, может быть, главное; у меня нет языка — в особенности того, который надо быстро поворачивать, слабая фраза. Мир я, кажется мне, вижу. Иногда только бывают — ещё пока что не мешающие — склеротические туманы и оползни. У меня нет скорописи, помощного языка; может быть, это потому, что поскольку я поляк, то русский язык для меня всё же не родной. Это первая причина, по которой я так долго вожусь над статьями, которые от другого писателя не потребовали бы больше часа прямо-таки диктования машинистке. Вторая причина — страх появиться перед публикой. Мне всё кажется, что меня засмеют, будут издеваться надо мной, что всё написанное недостаточно хорошо… Другими словами, пиша статью, я ищу некоего настолько совершенного её вида, что иногда статья кажется мне просто сияющей в воздухе, давно сочинённой в веках кем-то. Стоит мне взяться за работу, предназначенную для печати, я начинаю прямо-таки вращаться на бумаге, как приколотое насекомое; стоит мне начать писать для себя, я пишу быстро, без остановок и хорошо… Пример — хотя бы этот отрывок, написанный мной без отрыва пера. Надо ли так писать, как Бунин? Он пессимист, злой, мрачный писатель. Хорошо, деревня была страшной в его времена, — но когда читаешь изображаемые им ужасы, то кажется, что он подделывался под тех, кто ужасался искренне, — для того, чтобы, как говорится, выйти в люди. Чего он хочет? Не знаю. Помещики ему безусловно милы. Кулаки — нет, а помещики милы. Что же, он думает, что уничтожение ужасов произойдёт от помещиков? Даже Чехов, с его пессимизмом, верил в то, что «через двести лет» жизнь будет прекрасной. У Бунина нет никакой веры. Тоска по ушедшей молодости, по поводу угасания чувственности… Его рассуждения о душе, сливающейся с бесконечностью, или в этом роде, — кажутся иногда просто глупыми. Пресловутый «Господин из Сан-Франциско» — беспросветен, краски в нём нагромождены до тошноты. Критика буржуазного мира? Не думаю. Собственный страх смерти, зависть к молодым и богатым, какое-то даже лакейство. Умение точно описывать — действительно поразительное. Однако молодая девушка, дочь господина из Сан-Франциско, с её нежными прыщами на оголённой спине — пришла из толстовского «После бала». #олеша #бунин

Александр Скалозубов. Выходной день, литография, 1980 г. #скалозубов

Евгений Вензель

Пока папаша пиво пьёт, младенец смотрит изумленно и по коляске соской бьёт размеренно и монотонно. Папаша, голову прикрыв, украсил спину чем-то красным. Он пиво пьёт, он кажется прекрасным. О пиво, о младенец, о порыв. О воздух утренний, колеблемый теплом дыхания унылых горожанок. Автомобиль, колдобиной влеком, трясёт созвездием своих железных планок. Негромко матюгается гаврош и сад глядит печальным подселенцем и гладит воздух мокрым полотенцем, когда домой от женщины идёшь.

1969 г. #вензель

Герман Гессе. Степной волк Ведь человек не есть нечто застывшее и неизменное (таков был, вопреки противоположным догадкам её мудрецов, идеал античности), а есть скорее некая попытка, некий переход, есть не что иное, как узкий, опасный мостик между природой и Духом. К Духу, к Богу влечёт его сокровеннейшее призвание, назад к матери-природе – глубиннейшая тоска; между этими двумя силами колеблется его жизнь в страхе и трепете. То, что люди в каждый данный момент вкладывают в понятие «человек», есть всегда лишь временная, обывательская договорённость. Эта условность отвергает и осуждает некоторые наиболее грубые инстинкты, требует какой-то сознательности, какого-то благонравия, какого-то преодоления животного начала, она не только допускает, но даже объявляет необходимой небольшую толику духа. «Человек» этой условности есть, как всякий мещанский идеал, компромисс, робкая, наивно-хитрая попытка надуть, с одной стороны, злую праматерь-природу, а с другой – докучливого праотца – Дух и пожить между ними, в индифферентной серёдке. Поэтому мещанин допускает и терпит то, что он называет «личностью», но одновременно отдаёт личность на произвол молоха – «государства» и всегда сталкивает лбами личность и государство. Поэтому мещанин сжигает сегодня, как еретика, вешает, как преступника, того, кому послезавтра он будет ставить памятники. #гессе