Время Ч

Иван Зацепин. Западные европейцы и русские / [соч.] доктора и орд. профессора Панезица, 1860 г. (Научная работа представляет собой оригинальную антизападную пропаганду второй половины 19 века) Давно известно что в парижские паштеты, рассылаемые по всем сторонам, входит в состав кошачье мясо, приготовленное так, что прежде кошку повесят и стегают прутом до крови, потом измученную заколят. <...> Подчёркивая в очередной раз, что европейская цивилизация — кровь от крови цивилизация богомерзкая и Вавилонская, он приводит особенно омерзительные примеры французской кухни. Цитируя медицинский журнал, он упоминает, как поедание лягушек и улиток, так и неожиданные блюда из замученных кошек и конины. Лошадиная кровь особенно хороша в виде молочного пудинга. <...> Доктор Копланд в недавно напечатанной части своего Учёного Словаря говорит: Весьма большая часть молодых людей у нас (в Англии) в 30-35 лет своего возраста неспособны к брачной жизни (импотенты) и, сознавая преждевременное истощение своих сил, благоразумно воздерживаются от брака, чтоб не пожертвовать счастьем другого пола. Иван Яковлевич Зацепин — ординарный профессор Московской медико-хирургической академии, автор оригинальных и переводных научных работ. В 1837 году приступил к изданию одного из первых медицинских печатных органов — «Терапевтического журнала», который выходил до 1844 года. Панезиц — это псевдоним, созданный как анаграмма фамилии автора. #зацепин

Михаил Булгаков. Самоцветный быт III. Сколько Брокгауза может вынести организм В провинциальном городишке лентяй-библиотекарь с лентяями из местного культотдела плюнули на работу, перестав заботиться о сколько-нибудь осмысленном снабжении рабочих книгами. Один молодой рабочий, упорный человек, мечтающий об университете, отравлял библиотекарю существование, спрашивая у него советов о том, что ему читать. Библиотечная крыса, чтобы отвязаться, заявила, что сведения «обо всем решительно» имеются в словаре Брокгауза. Тогда рабочий начал читать Брокгауза. С первой буквы А. Изумительно было то, что он дошёл до пятой книги (Банки — Бергер). Правда, уже со второго тома слесарь стал мало есть, как-то осунулся и сделался рассеянным. Он со вздохом, меняя прочитанную книгу на новую, спрашивал у культотделовской грымзы, засевшей в пыльных книжных баррикадах, «много ли осталось?». В пятой книге с ним стали происходить странные вещи. Так, среди бела дня он увидал на улице, у входа в мастерские, Банна-Абуль-Аббас-Ахмед-ибн-Могаммед-Отман-ибн-аля, знаменитого арабского математика в белой чалме. Слесарь был молчалив в день появления араба, написавшего «Талькис-амаль-аль-хисаб», догадался, что нужно сделать антракт, и до вечера не читал. Это, однако, не спасло его от двух визитов в молчании бессонной ночи — сперва развязного синдика вольного ганзейского города Эдуарда Банкса, а затем правителя канцелярии малороссийского губернатора Димитрия Николаевича Бантыш-Каменского. День болела голова. Не читал. Но через день двинулся дальше. И всё-таки прошёл через Баньювангис, Баньюмас, Беньер-де-Бигор и через два Баньякавалло — человека и город. Крах произошёл на самом простом слове «Барановские». Их было 9: Владимир, Войцех, Игнатий, Степан, 2 Яна, а затем Мечислав, Болеслав и Богуслав. Что-то сломалось в голове у несчастной жертвы библиотекаря: — Читаю, читаю,— рассказывал слесарь корреспонденту, — слова лёгкие: Мечислав, Богуслав и, хоть убей, — не помню — какой кто. Закрою книгу — все вылетело! Помню одно: Мадриан. Какой, думаю, Мадриан? Нет там никакого Мадриана. На левой стороне есть два Бранецких. Один господин Андриан, другой Мариан. А у меня Мадриан. У него на глазах были слёзы. Корреспондент вырвал у него словарь, прекратив пытку. Посоветовал забыть всё, что прочитал, и написал о библиотекаре фельетон, в котором, не выходя из пределов той же пятой книги, обругал его Безголовым моллюском и Барсучьей шкурой. 1923 г. #булгаков

Владимир Набоков. Лекции по зарубежной литературе Пусть это покажется странным, но книгу вообще нельзя читать – её можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, – это перечитыватель. Сейчас объясню почему. Когда мы в первый раз читаем книгу, трудоёмкий процесс перемещения взгляда слева направо, строчка за строчкой, страница за страницей, та сложная физическая работа, которую мы проделываем, сам пространственно-временной процесс осмысления книги мешает эстетическому её восприятию. Когда мы смотрим на картину, нам не приходится особым образом перемещать взгляд, даже если в ней тоже есть глубина и развитие. При первом контакте с произведением живописи время вообще не играет роли. А на знакомство с книгой необходимо потратить время. У нас нет физического органа (такого, каким в случае с живописью является глаз), который мог бы разом вобрать в себя целое, а затем заниматься подробностями. Но при втором, третьем чтении мы в каком-то смысле общаемся с книгой так же, как с картиной. Не будем, однако, путать глаз, этот чудовищный плод эволюции, с разумом, ещё более чудовищным её достижением. Любая книга – будь то художественное произведение или научный труд (граница между ними не столь чёткая, как принято думать) – обращена прежде всего к уму. Ум, мозг, вершина трепетного позвоночника, – вот тот единственный инструмент, с которым нужно браться за книгу. #набоков

Юрий Олеша. Книга прощания Берёза действительно очень красивое дерево. Я просто, родившись на юге, воспринял её с настороженностью, с насмешкой, скорее думая о литературных надоевших берёзах, чем о настоящих. Некоторые из них очень высоки, объёмисты. Белый ствол, прозрачная, ясная листва. Чёрные поперечные взрезы на коре ствола похожи на пароходы, топоры, на фигуры из диаграмм. В листве сидят чижики, сами маленькие и зелёные, похожие на листы. Одна на пригорке смотрела на меня, как женщина, раздвинувшая вокруг лица края шали… #олеша

Борис Зайцев. Странник. Париж, 1925 г. 21 ноября Здесь топят углём, а растапливают щепочками — ligots. На днях среди своих лигошек встретил одну, в белом. Боже мой, берёза! Белая кора, с коричневыми чёрточками, с оторванной, тончайшей кожицей — всегда она трепещет, нежно дрожит в ветерке — Россия. Зачем же Западу берёза, это наше древо, тут каштаны, вязы, дубы, буки и платаны — а берёза наша. Да, берёза облик чистоты и скромной непорочности, бедности и суровости. Святая Русь. Простенькими цветочками украшены поля Руси, простым и светлым деревом ознаменованы Её леса, и под берёзами, под елями спасались Сергий и Серафим, русская берёза есть у Пушкина, Толстого и Тургенева, и в музыке, и в живописи, да и в жизни каждого из нас: весной ли, в нежном дымку, бледно зеленеющем, с тихой зарёй, просвечивающей сквозь листки — а сама роща полна белой чистоты стволов. Или зимой, во вьюгу, в той же роще, по сугробам, с жалобным стенаньем той же вот полуоторванной кожурки. Монашенка и девственница, и заступница. Брошу ли тебя в печь, французская сестра? Нет, лежи, спрятанная. Память, вздох, надежда. Когда-нибудь и на родной земле я обниму твой ствол. #зайцев

Монгол Шуудан. Москва 🔈 Смотреть на Яндекс 🎶 🔈 Смотреть на YouTube 🎶 #монголшуудан

Сергей Есенин. Да! Теперь решено. Без возврата…

Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул родные поля. Уж не будут листвою крылатой Надо мною звенеть тополя. Низкий дом без меня ссутулится, Старый пёс мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне Бог. Я люблю этот город вязевый, Пусть обрюзг он и пусть одрях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах. А когда ночью светит месяц, Когда светит… чёрт знает как! Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак. Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролёт, до зари, Я читаю стихи проституткам И с бандитами жарю спирт. Сердце бьётся всё чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: — Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад. Низкий дом без меня ссутулится, Старый пёс мой давно издох. На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне Бог.

1922 г. #есенин

Александр Вертинский. Дорогой длинною... Кокаин продавался сперва открыто в аптеках, в запечатанных коричневых баночках, по одному грамму. Самый лучший, немецкой фирмы «Марк» стоил полтинник грамм. Кокаин был проклятием нашей молодости. Им увлекались многие. Актёры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах. Поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин чаще всего не было денег. <...> Вернулась из поездки моя сестра. Мы поселились вместе, сняв большую комнату где‑то на Кисловке. К моему великому огорчению, она тоже не избежала ужасного поветрия и тоже «кокаинилась». Часто целыми ночами напролёт мы сидели с ней на диване и нюхали этот проклятый белый порошок. И плакали, вспоминая своё горькое детство. Нас подобралась небольшая компания. Мы вместе ходили по ресторанам, вместе нюхали до утра. Куда только мы не попадали! В три-четыре часа ночи, когда кабаки закрывались, мы шли в «Комаровку» — извозчичью ночную чайную у Петровских ворот, где в сыром подвале пили водку с проститутками, извозчиками и всякими подозрительными личностями и нюхали, нюхали это дьявольское зелье. <...> Помню, однажды я выглянул из окна мансарды, где мы жили (окно выходило на крышу), и увидел, что весь скат крыши под моим окном усеян коричневыми пустыми баночками из‑под марковского кокаина. Сколько их было? Я начал в ужасе считать. Сколько же я вынюхал за этот год! И в первый раз в жизни я испугался. Мне стало страшно! Что же будет дальше? Сумасшедший дом? Смерть? Паралич сердца? А тут ещё галлюцинации… Я уже жил в мире призраков! В одну минуту я понял всё. Я встал. Я вспомнил, что среди моих знакомых есть знаменитый психиатр — профессор Баженов. Я вышел на Тверскую и решил ехать к нему. Баженов жил на Арбате. Подходя к остановке, я увидел совершенно ясно, как Пушкин сошёл со своего пьедестала и, тяжело шагая «по потрясённой мостовой» (крутилось у меня в голове), тоже направился к остановке трамвая. А на пьедестале остался след его ног, как в грязи остаётся след от калош человека. «Опять галлюцинация! — спокойно подумал я. — Ведь этого же быть не может». Тем не менее Пушкин стал на заднюю площадку трамвая, и воздух вокруг него наполнился запахом резины, исходившим от его плаща. Я ждал, улыбаясь, зная, что этого быть не может. А между тем это было! Пушкин вынул большой медный старинный пятак, которого уже не было в обращении. — Александр Сергеевич! — тихо сказал я. — Кондуктор не возьмёт у вас этих денег. Они старинные! Пушкин улыбнулся. — Ничего. У меня возьмёт! Тогда я понял, что просто сошёл с ума. Я сошёл с трамвая на Арбате. Пушкин поехал дальше. #вертинский

Владимир Сорокин. Метель Медленно поехали по дороге. Перхуша правил, вглядываясь вперёд. Снег валил и ветер усилился, задул в лицо, заставил и ездока и возницу заслоняться от него. Доктор сидел с поднятым воротником, закрывшись полостью по самые глаза. Но снег лез и в самые глаза, под пенсне, норовил забиться в нос. «Проклятье... – думал доктор. – Вешки не ставят на дорогах... Подсудное дело, если разобраться... Никому не нужно... ни дорожной управе, ни лесникам, ни объездчикам... Чего проще – нарубить телегу вешек по осени, вбить через полверсты хотя бы, лучше и почаще, конечно, чтобы зимой люди ездили спокойно... Блядство это... форменное блядство...» А спереди наползало и наползало бесконечное, бескрайнее поле, словно ничего другого и не осталось на земле, кроме него, кроме этих убогих кустов и охвостьев бурьяна. – До Старого Посада доползём, а там легче пойдёт! – крикнул Перхуша. «Как же он примечает эту дорогу? – удивлялся доктор, прячась от метели. – Чутье, наверно, профессиональное...» Но вскоре снова сбились. – Ах, засади тя... – спешился Перхуша. И снова пошёл назад, тыча в снег своим кнутиком. Доктор сидел, как снеговик, заносимый метелью и лишь стряхивающий снег с пенсне и носа. Перхуша отсутствовал долго, доктор уже трижды подумал, а не пальнуть ли в воздух из револьвера, лежащего в одном из его саквояжей. Перхуша вернулся совершенно измученный, полушубок на его груди был распахнут, лицо раскраснелось. – Ну как, нашёл? – спросил доктор, шевелясь и стряхивая с себя куски снега. – Нашёл, – тяжело дышал Перхуша. – Да сам чуть не заплутал: не видать ничего... Он зачерпнул с самоката снегу, схватил губами, зажевал. – И как же мы поедем? – Потихоньку, барин. Бог даст, до Посада доберёмся. А там путь широкай, наезженнай. #сорокин

Лев Толстой. Метель Долго после этого мы ехали, не останавливаясь, по белой пустыне, в холодном, прозрачном и колеблющемся свете метели. Откроешь глаза – та же неуклюжая шапка и спина, занесённые снегом, торчат передо мной, та же невысокая дуга, под которой между натянутыми ременными поводками узды поматывается, всё в одном расстоянии, голова коренной с чёрной гривой, мерно подбиваемой в одну сторону ветром; виднеется из-за спины та же гнеденькая пристяжная направо, с коротко подвязанным хвостом и вальком, изредка постукивающим о лубок саней. Посмотришь вниз – тот же сыпучий снег разрывают полозья, и ветер упорно поднимает и уносит всё в одну сторону. Впереди, на одном же расстоянии, убегают передовые тройки; справа, слева всё белеет и мерещится. Напрасно глаз ищет нового предмета: ни столба, ни стога, ни забора – ничего не видно. Везде всё бело, бело и подвижно: то горизонт кажется необъятно-далёким, то сжатым на два шага по все стороны, то вдруг белая высокая стена вырастает справа и бежит вдоль саней, то вдруг исчезает и вырастает спереди, чтобы убегать дальше и опять исчезнуть. Посмотришь ли наверх – покажется светло в первую минуту, – кажется, сквозь туман видишь звёздочки; но звёздочки убегают от взора выше и выше, и только видишь снег, который мимо глаз падает на лицо и воротник шубы; небо везде одинаково светло, одинаково бело, бесцветно, однообразно и постоянно подвижно. Ветер как будто изменяется: то дует навстречу и лепит глаза снегом, то сбоку досадно закидывает воротник шубы на голову и насмешливо треплет меня им по лицу, то сзади гудит в какую-нибудь скважину. Слышно слабое неумолкаемое хрустение копыт u полозьев по снегу и замирающее, когда мы едем по глубокому снегу, звяканье колокольчиков. Только изредка, когда мы едем против ветра и по голому намёрзлому черепку, ясно долетают до слуха энергическое посвистыванье Игната и заливистый звон его колокольчика с отзывающейся дребезжащей квинтой, и звуки эти вдруг отрадно нарушают унылый характер пустыни и потом снова звучат однообразно, с несносной верностью наигрывая всё тот же самый мотив, который невольно я воображаю себе. Одна нога начала у меня зябнуть, и, когда я поворачивался, чтобы лучше закрыться, снег, насыпавшийся на воротник и шапку, проскакивал за шею и заставлял меня вздрагивать; но мне было вообще ещё тепло в обогретой шубе, и дремота клонила меня. #толстой

Александр Пушкин. Метель — В начале 1812 года, — сказал Бурмин, — я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем метель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонёк и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» — закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. «Помилуй, где ты замешкался? — сказал мне кто-то, — невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее». Я молча выпрыгнул из саней и вошёл в церковь, слабо освещённую двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в тёмном углу церкви; другая тёрла ей виски. «Слава богу, — сказала эта, — насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священник подошёл ко мне с вопросом: «Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте, батюшка», — отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне недурна... Непонятная, непростительная ветреность... я стал подле неё перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. «Поцелуйтесь», — сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное своё лицо. Я хотел было её поцеловать... Она вскрикнула: «Ай, не он! не он!» — и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: «Пошёл!» — Боже мой! — закричала Марья Гавриловна, — и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою? — Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена. — Боже мой, боже мой! — сказала Марья Гавриловна, схватив его руку, — так это были вы! И вы не узнаете меня? Бурмин побледнел... и бросился к её ногам... #пушкин

Аркадий Аверченко. Прекрасное воспитание — По-моему, детей нужно воспитывать именно так: дисциплина, уважение к старшим и отсутствие нелепой привычки — без толку каждую минуту напоминать о своём существовании. Не правда ли? — Пожалуй, — нерешительно сказал я. 📚 Читать 2 минуты 😅 #аверченко

Виктор Кривулин. Путь к дому

Бренные дома замученного цвета, слева пустыри, бетон, задворки автобаз — даже сладко-пасмурное лето в человечности не уличает вас! Да и люди здесь, как письма без ответа, будто чем-то виноваты, вечерами возвращаются с работы... Вековечный транспорт, голос монотонный, выкликающий поштучно, поименно эти самые народные пенаты – ОБОРОННАЯ, ЗЕНИТЧИКОВ, ПОРТНОВОЙ... Край земли не за морем, не где-то вот он, край земли, у каждой остановки! Выйти — всё равно что умереть, в точку на листе миллиметровки, в точку (не приблизить, но и не стереть) — обратиться в точку; выйдя из трамвая, в собственной тени бесследно исчезая.

1987 г. #кривулин

Мамлеев. Шатуны Понемногу огромный, внешне безобразный, точно составленный из лоскутьев, город охватывал их. Они видели родную грязь, бездонную пыль, нелепые переулочки без единого деревца, как будто стиснутые бракованным железом. Изредка в таких переулочках попадались похожие на деревянные клозеты пивные ларьки, окруженные скопищем обмякших людишек. Иногда вырывались зеленые садики, поганя сердце напоминанием о жизни. И наконец люди — огромное их скопление, поток; и среди них вдруг — странные, радующие глаз, игриво-потусторонние. <...> Район Москвы, где оказался Федор, напоминал своею прелестью подножие ада. В стороне по холмам виднелись прилепившиеся друг к другу, словно в непотребной, грязной сексуальной ласке, бараки. Деревца, хоронившиеся между, казалось, давно сошли с ума. Слева от Федора на бараки наступали бесконечными идиотообразными рядами новые, не отличимые друг от друга, дома-коробочки. Это была испорченная Москва, исковерканный район. #мамлеев

Лев Толстой. Воскресение С Нехлюдовым не раз уже случалось в жизни то, что он называл «чисткой души». Чисткой души называл он такое душевное состояние, при котором он вдруг, после иногда большого промежутка времени, сознав замедление, а иногда и остановку внутренней жизни, принимался вычищать весь тот сор, который, накопившись в его душе, был причиной этой остановки. Всегда после таких пробуждений Нехлюдов составлял себе правила, которым намеревался следовать уже навсегда: писал дневник и начинал новую жизнь, которую он надеялся никогда уже не изменять, — turning a new leaf (перевернуть страницу, англ.), как он говорил себе. Но всякий раз соблазны мира улавливали его и он, сам того не замечая, опять падал, и часто ниже того, каким он был прежде. #толстой

Константин Бальмонт. В домах (М. Горькому)

В мучительно-тесных громадах домов Живут некрасивые бледные люди, Окованы памятью выцветших слов, ‎Забывши о творческом чуде. Всё скучно в их жизни. Полюбят кого, Сейчас же наложат тяжёлые цепи. «Ну, что же, ты счастлив?» — «Да что ж… Ничего…» ‎О, да, ничего нет нелепей! И чахнут, замкнувшись в гробницах своих. А где-то по воздуху носятся птицы. Что птицы? Мудрей привидений людских ‎Жуки, пауки и мокрицы. Всё цельно в просторах безлюдных пустынь, Желанье свободно уходит к желанью. Там нет заподозренных чувством святынь, ‎Там нет пригвождений к преданью. Свобода! Свобода! Кто понял тебя, Тот знает, как вольны разливные реки. И если лавина несётся губя, ‎Лавина прекрасна навеки. Кто близок был к смерти и видел её, Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна. О, люди, я вслушался в сердце своё, ‎И знаю, что ваше — несчастно! Да, если бы только могли вы понять… Но вот предо мною захлопнулись двери, И в клеточках гномы застыли опять, ‎Лепечут: «Мы люди, не звери». Я проклял вас, люди. Живите впотьмах. Тоскуйте в размеренной чинной боязни. Бледнейте в мучительных ваших домах. ‎Вы к казни идёте от казни!

1903 г. #бальмонт

Иван Гончаров. Обломов — Ни у кого ясного, покойного взгляда, — продолжал Обломов, — все заражаются друг от друга какой-нибудь мучительной заботой, тоской, болезненно чего-то ищут. И добро бы истины, блага себе и другим — нет, они бледнеют от успеха товарища. У одного забота: завтра в присутственное место зайти, дело пятый год тянется, противная сторона одолевает, и он пять лет носит одну мысль в голове, одно желание: сбить с ног другого и на его падении выстроить здание своего благосостояния. Пять лет ходить, сидеть и вздыхать в приёмной — вот идеал и цель жизни! Другой мучится, что осуждён ходить каждый день на службу и сидеть до пяти часов, а тот вздыхает тяжко, что нет ему такой благодати... — Ты философ, Илья! — сказал Штольц. — Все хлопочут, только тебе ничего не нужно! — Вот этот жёлтый господин в очках, — продолжал Обломов, — пристал ко мне: читал ли я речь какого-то депутата, и глаза вытаращил на меня, когда я сказал, что не читаю газет. И пошёл о Людовике-Филиппе, точно как будто он родной отец ему. Потом привязался, как я думаю: отчего французский посланник выехал из Рима? Как, всю жизнь обречь себя на ежедневное заряжанье всесветными новостями, кричать неделю, пока не выкричишься? Сегодня Мехмет-Али послал корабль в Константинополь, и он ломает себе голову: зачем? Завтра не удалось Дон-Карлосу — и он в ужасной тревоге. Там роют канал, тут отряд войска послали на Восток; батюшки, загорелось! лица нет, бежит, кричит, как будто на него самого войско идёт. Рассуждают, соображают вкривь и вкось, а самим скучно — не занимает это их; сквозь эти крики виден непробудный сон! Это им постороннее; они не в своей шапке ходят. Дела-то своего нет, они и разбросались на все стороны, не направились ни на что. Под этой всеобъемлемостью кроется пустота, отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею — это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в глаза пустить некому. #гончаров

Billy's Band. Я не стеклянный https://t.me/billysband/1481 #billysband

Вадим Новик. Я не стеклянный Я не стеклянный, Не деревянный. Я не графитовый, И не победитовый, Не позолоченный, Ржавый и сточенный. Я не титановый, Не марципановый, Не пластилиновый И не поролоновый, Резано-колотый, Чёрствый и стоптанный. Я – эбонитовый! Ты туманно-сладкая, Призрачно-мягкая, Придуманно-яркая... И в лихорадке я, В щепки разбитого Хочешь спасти меня? Ты – ненормальная! Мы – сумасшедшие! #новик

Геннадий Алексеев. С ума сойти – какая благодать!.. с ума сойти – какая благодать! какие белые бесчувственные зимы! какие зайцы прыгают в лесах! да и у женщин встретишь иногда такие дивные породистые руки что дух захватывает море есть на юге с водой прозрачной и такой зелёной что просто смех! с ума сойти, как хитро устроен мир! какие тут герои встречаются какие водопады! какие камни попадаются порой на пыльных и ухабистых дорогах! с ума сойти – какая красота! вороны каркают а где-то вдалеке Сатурн-красавец, опоясанный кольцом летит кокетливо средь пустоты кромешной но может быть и впрямь с ума сойти? сойти на полустанке преспокойно как будто бы в буфет за бутербродом сойти и спрятаться в кустах неподалёку и там тихонечко сидеть чтоб не нашли а поезд тронется #алексеев