Пруф

Во время затяжной войны государство практически невозможно оценивать по тому, способно ли оно защитить каждый завод, склад или логистический центр. При регулярных ракетных и дроновых атаках часть объектов неизбежно будет повреждаться, а часть предприятий временно останавливаться. Поэтому главным показателем экономической устойчивости постепенно становится другое: не сколько предприятий удалось уберечь от удара, а сколько из них способны после него снова открыть ворота, вернуть работников и восстановить производство. Именно через эту логику стоит читать тревожную колонку в «Gazeta.ua». Автор говорит о закрытых портах, падении экспортных возможностей, высоких тарифах «Укрзализныци» и предприятиях, одновременно испытывающих давление войны и государственной фискальной политики. Прогноз о возможном крахе промышленности в течение года выглядит слишком категоричным, но сама проблема реальна: Россия может наносить ущерб производственным мощностям быстрее, чем украинская экономика успевает их восстанавливать. И если эта скорость становится отрицательной, постепенное сокращение промышленной базы происходит даже без одномоментного экономического обвала. Отсюда меняется и смысл государственной поддержки бизнеса. Задача состоит не обязательно в том, чтобы компенсировать каждому предприятию все убытки. Значительно важнее создать механизм, позволяющий после разрушения быстро получить кредит, приобрести оборудование, перенести производство, восстановить склад и снова включиться в экспортную цепочку. Высокие железнодорожные тарифы и дорогая альтернативная логистика здесь становятся частью той же проблемы: нет большого смысла восстанавливать завод, если после восстановления его продукцию экономически невыгодно доставлять покупателю. Поэтому Киеву действительно может понадобиться другой разговор с ЕС и МВФ. В обычной экономике субсидирование предприятий легко превращается в способ поддерживать неэффективный бизнес за государственный счет. В военной экономике критерий должен быть другим: сколько бюджетных средств требуется, чтобы жизнеспособное предприятие после удара снова начало производить, экспортировать, платить зарплаты и налоги. Каждый потраченный на восстановление евро необходимо сравнивать не только с сегодняшним бюджетным дефицитом, но и с налогами и экспортной выручкой, которые это предприятие сможет принести завтра. В конечном итоге экономическая война превращается в соревнование двух скоростей. Одна сторона пытается разрушать производство и логистику быстрее, чем противник способен их восстанавливать; другая: сделать последствия каждого следующего удара все короче и дешевле. Защитить каждое предприятие Украина физически не сможет, как не сможет бесконечно компенсировать любые потери. Поэтому настоящая устойчивость начинается не с обещания, что следующий завод не будет разрушен, а со способности сделать так, чтобы его разрушение не означало исчезновение самого бизнеса.

Милитаризация общества начинается не тогда, когда военный впервые приходит выступить перед школьниками, а когда его присутствие перестает восприниматься как исключение. Настоящий институциональный сдвиг происходит позже, когда появляются утвержденные программы, учебные часы, преподаватели и обязательные дисциплины. Поэтому описанные Neue Zürcher Zeitung изменения в российском образовании интереснее эмоционального тезиса о том, что детей якобы непосредственно «готовят к передовой». Война постепенно перестает быть чрезвычайным обстоятельством вокруг школы и становится частью самой школьной системы. Военная подготовка в том или ином виде существовала в России и раньше, как существовала она еще в советской школе. Но теперь государство систематизирует ее применительно к совершенно другой технологической эпохе: безопасность и первая помощь соседствуют с обращением с оружием, фортификацией и изучением беспилотников. Параллельно расширяется военно-патриотическое воспитание, ветераны становятся участниками школьной жизни, а современный конфликт все глубже включается в преподавание истории и государственное представление о патриотизме. То, что несколько лет назад могло выглядеть временной реакцией на войну, постепенно приобретает признаки постоянной образовательной инфраструктуры. И здесь важен даже не вопрос, сколько нынешних школьников когда-либо окажутся в армии. Значительно показательнее то, какой набор компетенций государство начинает считать нормальным для будущего гражданина. Если школьнику необходимо понимать основы обороны, устройство современных средств войны и действия в условиях военной угрозы, значит сама угроза уже рассматривается не как кратковременное отклонение от нормальности. Меняется представление о нормальности: государство готовит человека к миру, в котором военная безопасность должна оставаться частью повседневной жизни. Это многое говорит и о горизонте российского стратегического планирования. Школьная программа создается не на несколько месяцев, ее последствия проявляются через годы, когда сегодняшние ученики становятся взрослыми. Поэтому институционализация военной подготовки косвенно показывает, что Москва не обязательно связывает нынешнюю конфронтацию исключительно со сроками войны в Украине. Даже после окончания боевых действий сама модель противостояния с внешним миром может сохраниться значительно дольше. Временная война таким образом способна оставить после себя постоянные институты. В этом и заключается наиболее важный смысл статьи NZZ. Военную акцию можно закончить, чрезвычайные меры отменить, а бюджетные приоритеты снова изменить. Гораздо сложнее быстро развернуть назад систему, которая уже встроена в образование и через которую прошло целое поколение. Война действительно становится долгой не только тогда, когда годами продолжаются боевые действия, а тогда, когда для нее появляется собственное место в школьном расписании.

Чем дольше продолжается война, тем сложнее объяснять ее обществу исключительно текущими политическими целями, картой фронта или ситуацией международной безопасности. Продолжительный конфликт постепенно требует истории, которая была бы длиннее его самого. Именно поэтому описанный Neue Zürcher Zeitung эпизод с отправкой на фронт фрагментов мощей Дмитрия Донского интересен прежде всего не как религиозный ритуал. Россия фактически отправляет на фронт не только реликвии, она мобилизует собственное прошлое для объяснения настоящего. Образ Дмитрия Донского для этой задачи почти идеален. Куликовская битва занимает особое место в российском историческом нарративе как символ объединения, сопротивления внешнему противнику и формирования будущего государства. Реальная история XIV века, разумеется, была значительно сложнее этой конструкции: русские княжества продолжали конфликтовать между собой, а уже через два года после Куликова войска Тохтамыша взяли и разорили Москву. Но политическая память редко воспроизводит историю целиком. Она выбирает из прошлого те эпизоды, которые позволяют настоящему выглядеть продолжением многовекового сюжета. Отсюда становится понятнее и сближение государственной риторики с религиозной. Когда нынешняя война помещается в один смысловой ряд с Куликовом, православием, защитой государства и противостоянием внешней угрозе, меняется сам масштаб ее восприятия. Солдату предлагается видеть себя уже не просто участником конкретной военной кампании XXI века, а звеном исторической цепи, существовавшей задолго до него. Современное политическое решение таким образом постепенно превращается в эпизод национальной истории, а текущие издержки получают объяснение через историческую миссию. Именно здесь полемика NZZ о роли Русской православной церкви затрагивает действительно важный процесс, хотя сама статья местами сознательно доводит его до сарказма. Государство получает от религии язык сакральной легитимации, церковь место внутри государственной конструкции и возможность влиять на общественное представление о войне. Это работает в обе стороны. Для продолжительного конфликта такая система особенно ценна, потому что оружие позволяет продолжать боевые действия физически, тогда как исторический и религиозный нарратив должен объяснять обществу, почему эти действия следует продолжать. Поэтому значение истории с мощами Дмитрия Донского вряд ли стоит искать в ее непосредственном влиянии на фронт. Гораздо интереснее то, какую функцию выполняет сам символ. У любой долгой войны постепенно возникает дефицит не только людей, денег и боеприпасов, но и убедительного смысла, способного оправдывать дальнейшие издержки. И когда настоящее становится слишком продолжительным и тяжелым для объяснения только сегодняшними аргументами, государство неизбежно начинает искать в прошлом историю, достаточно длинную, чтобы вместить в нее эту войну.

В международной политике можно быть заинтересованным в партнере и одновременно быть заинтересованным в прекращении войны, которую этот партнер ведет. Именно через эту конструкцию стоит рассматривать очередной призыв Нарендры Моди к Владимиру Путину перейти к завершению конфликта. Индия не обязательно отдаляется от России, ей все больше может мешать сама российско-украинская война. Как сообщает DPA, на встрече в Нью-Дели перед саммитом БРИКС Моди вновь заявил Путину, что диалог и дипломатия остаются правильным путем разрешения конфликта, и предложил поддержку индийской стороны мирным усилиям. Сам по себе этот тезис для Нью-Дели не нов. Существеннее другое: в последние недели индийский премьер все более публично говорит непосредственно российскому президенту о необходимости двигаться от продолжительной войны к ее завершению. Это пока выглядит скорее не как изменение союзов, а как более отчетливое обозначение собственного индийского интереса. Этот интерес достаточно прагматичен. Россия остается для Индии важным поставщиком нефти, зерна и партнером в рамках БРИКС, тогда как США и Европа одновременно являются важнейшими рынками, источниками инвестиций и технологий. Нью-Дели сумел превратить отказ присоединяться к западной изоляции Москвы в экономическое преимущество, но бесконечное продолжение войны постепенно усложняет эту модель. Санкционные риски, нестабильность торговли и проблемы с черноморским судоходством означают, что Россия как партнер может оставаться выгодной Индии, тогда как война вокруг России уже нет. Особенно показательно здесь Черное море. По данным DPA, трудности с судоходством уже затрагивают индийские интересы, а индийские моряки становились жертвами атак беспилотников. Это меняет саму экономику нейтралитета: конфликт, который первоначально можно было воспринимать как далекую европейскую войну, постепенно начинает создавать прямые издержки для торговли третьих стран. Нейтралитет проще сохранять, пока война не приходит в твои торговые маршруты. Поэтому слова Моди не обязательно следует читать как сигнал будущего разрыва между Нью-Дели и Москвой. Скорее они показывают естественное ограничение многополярности: самостоятельный партнер поддерживает отношения не из лояльности, а пока они соответствуют его интересам. Индия может продолжать покупать российскую нефть, сотрудничать с Москвой и одновременно все настойчивее желать окончания войны. Для России здесь возникает важный сигнал: продолжительный конфликт со временем способен становиться проблемой не только для противников, но и для тех партнеров, которые вовсе не заинтересованы в ее поражении.

Военный дефицит начинается задолго до того, как на складе заканчивается последняя ракета. Он начинается в тот момент, когда каждое сегодняшнее применение приходится оценивать через вопрос: понадобится ли этот боеприпас завтра в другой войне? Именно поэтому данные The New York Times о рекордно низких запасах некоторых американских вооружений говорят о более фундаментальной проблеме. США постепенно оказываются в ситуации, когда сегодняшние конфликты начинают расходовать ракеты, зарезервированные для потенциальных конфликтов будущего. По данным NYT, Джей Ди Вэнс весной и летом лично запрашивал у американских офицеров на Ближнем Востоке, в Европе и Азии оценки состояния арсеналов. Особую тревогу вызывают перехватчики Patriot: на одном из направлений их, как утверждается, осталось менее сотни. Проблема здесь не столько в самой цифре, сколько в географии американских обязательств. Один и тот же промышленный поток должен одновременно обеспечивать Ближний Восток, европейское сдерживание России, поддержку союзников и резерв на случай конфликта с Китаем или Северной Кореей. Поэтому формальное наличие ракеты на американском складе еще не означает, что Вашингтон может свободно ее передать или использовать. Значительная часть боекомплекта существует внутри военных планов на случай будущих кризисов. Каждый Patriot, потраченный сегодня, приходится мысленно вычитать из сценария войны, которая еще даже не началась. Именно здесь появляется настоящая цена очередной поставки: она измеряется не только стоимостью самой ракеты, но и снижением запаса прочности на другом направлении. Для Украины это особенно неприятная арифметика. Вашингтон способен выделить дополнительные миллиарды долларов, Европа может профинансировать новые закупки, однако деньги невозможно мгновенно превратить в готовые перехватчики. Между решением купить Patriot и появлением новой ракеты на складе находятся производственные линии, двигатели, электроника, рабочая сила и месяцы производства. В большой войне главным ограничением постепенно становится не количество денег, которое государство готово потратить, а скорость, с которой завод способен превратить эти деньги в следующий боеприпас. Именно поэтому американская проблема гораздо шире Украины или Ближнего Востока. США пытаются сохранять глобальную систему сдерживания, опираясь на промышленную базу, физические возможности которой конечны. Можно иметь крупнейший оборонный бюджет мира и одновременно испытывать дефицит конкретной ракеты в конкретный момент. Сверхдержава сталкивается с пределом не тогда, когда у нее заканчиваются деньги, а тогда, когда для решения сегодняшней задачи ей приходится занимать боеприпасы у следующей войны.

Зависимость становится по-настоящему дорогой не тогда, когда ресурс покупают, а когда выясняется, что заменить его быстро невозможно. Поэтому приведенные Die Welt €50,4 млрд интереснее рассматривать не просто как «цену российского газа», а как стоимость страховки, которую Германии пришлось покупать уже после наступления страхового случая. Ограничение цен на газ и электричество, экстренные выплаты населению и другие меры стали платой за необходимость за считанные месяцы перестраивать систему, которая формировалась десятилетиями. До 2022 года около 55% импортируемого Германией газа поступало из России. Эта модель имела вполне рациональную экономическую основу: трубопроводный газ поддерживал промышленность и позволял крупнейшей экономике Европы получать относительно доступную энергию. Поэтому объявлять всю предшествующую энергетическую политику Берлина исключительно ошибкой задним числом слишком просто. Проблемой был не сам российский газ, а предположение, что настолько высокая зависимость от одного источника не требует полноценного плана его экстренной замены. Пока поставки оставались стабильными, резервные терминалы, дополнительные контракты и избыточная инфраструктура выглядели бы как ненужные расходы. В этом и заключается парадокс любой страховки: в спокойные годы она кажется потерянными деньгами. После начала войны и резкого сокращения российских поставок Германии пришлось приобретать эту безопасность уже по кризисной цене: субсидировать счета, спасать энергетические компании и ускоренно искать новые маршруты. То, на чем государство экономит десять лет в период стабильности, иногда приходится оплачивать за несколько месяцев кризиса. При этом €50,4 млрд нельзя считать полной и окончательной стоимостью прежней зависимости. В эту сумму не входят некоторые налоговые потери и другие меры, а «Зеленые» оценивают совокупные расходы уже в €71,7 млрд. С другой стороны, честный баланс должен учитывать и экономическую выгоду, которую немецкая промышленность десятилетиями получала от торговли с Россией. Именно поэтому главный урок здесь не в том, что торговать с геополитическим конкурентом всегда ошибочно. Опасно строить критически важную систему так, чтобы исчезновение одного поставщика превращалось в чрезвычайную ситуацию для всей экономики. Германия в итоге смогла заменить значительную часть прежней энергетической архитектуры, но заплатила огромную премию за скорость этой перестройки. И в этом смысле кризис 2022 года оставляет довольно универсальный вывод: энергетическая независимость не означает отказ от импорта и даже не требует отказа от дешевого поставщика. Настоящая независимость начинается тогда, когда государство способно отказаться от этого поставщика, не потратив десятки миллиардов на спасение собственной экономики.

В затяжной войне политическая поддержка редко исчезает в один момент, гораздо раньше она начинает приобретать конкретную цену, которую правительства вынуждены объяснять собственным обществам. Этот переход, судя по материалу The Wall Street Journal, сейчас происходит в Европе. Речь пока не идет об отказе финансировать Украину: ЕС намерен выполнить уже принятые обязательства. Меняется другое: готовность автоматически добавлять новые десятки миллиардов сверх согласованных сумм постепенно сталкивается с бюджетными и внутриполитическими ограничениями. Как пишет The Wall Street Journal, европейские чиновники в частном порядке признают, что могут не удовлетворить все дополнительные запросы Киева. При этом уже согласованный кредит примерно на $105 млрд до 2027 года остается в силе, а военная помощь продолжается. Главный сдвиг поэтому происходит от принципа «Украине необходимо дать все необходимое» к значительно более прагматичному вопросу: что именно необходимо, сколько это стоит и кто должен за это платить. Показательно, что европейские чиновники уже самостоятельно анализируют украинские бюджетные расчеты, а некоторые из них считают заявленный Киевом дополнительный дефицит в $27 млрд завышенным. Война становится дороже: необходимо финансировать армию и ПВО, восстанавливать инфраструктуру после российских ударов, поддерживать экономику и увеличивающееся число ветеранов. Одновременно Киев предлагает ускорить выплаты из уже согласованного европейского кредита, фактически используя часть денег будущих периодов для покрытия сегодняшних расходов. Проблема заключается в том, что ускорение финансирования не создает новых ресурсов: оно облегчает положение сейчас ценой возникновения новой финансовой дыры позже. Такая динамика является одной из целей войны на истощение. Москве необязательно добиться полного прекращения европейской поддержки Украины: значительно реалистичнее постоянно повышать ее стоимость. Каждый поврежденный энергетический объект, дефицитный перехватчик ПВО или нарушение экспортной логистики потенциально превращается в дополнительный счет, который в конечном итоге приходится распределять между Киевом и его партнерами. Однако говорить, что у Европы заканчиваются деньги, было бы неверно: экономически ЕС способен продолжать поддержку, но политически каждый следующий миллиард становится дороже предыдущего, поскольку конкурирует с национальными расходами и все сильнее зависит от внутренней политики отдельных стран. Главный риск для Киева заключается не в том, что однажды Европа внезапно скажет «денег больше нет». Гораздо вероятнее постепенная трансформация самой помощи: больше проверок, условий и требований к реформам, более жесткие споры о размере потребностей и все меньше готовности принимать украинские расчеты как безусловное обязательство европейских бюджетов. Европа пока не отказывается от Украины: она начинает считать стоимость своей поддержки. А для войны, которая продолжается годами, именно этот момент может оказаться принципиальным: политическая солидарность остается практически безграничной только до тех пор, пока она не превращается в постоянную строку бюджета.

Главная проблема Украины может заключаться уже не в отсутствии западной помощи, а в отсутствии понятной западной теории победы. Европа продолжает выделять деньги, закупать вооружения и политически поддерживать Киев, однако Оуэн Мэттьюз в The Spectator ставит более неудобный вопрос: каким образом все эти ресурсы должны изменить сам баланс войны, а не просто позволить Украине продолжать ее еще некоторое время? Автор указывает на сокращение запасов перехватчиков Patriot, нехватку военнослужащих, бюджетный разрыв и растущее давление на энергетику. Россия при этом также несет огромные экономические и военные издержки, но пока продолжает увеличивать производство ракет и беспилотников. В войне на истощение критично не то, у кого больше проблем, а то, у кого раньше несколько проблем одновременно превращаются в системное ограничение. Запад способен предоставлять Украине достаточно ресурсов, чтобы не допустить быстрого поражения, но это еще не означает, что этих ресурсов достаточно для радикального изменения положения на фронте или принуждения Москвы к приемлемому для Киева миру. Между формулами «не дать проиграть» и «создать условия для победы» существует огромная дистанция. Помощь является инструментом, тогда как стратегия должна объяснять, какого конкретного результата этот инструмент должен достичь. Сколько потребуется ракет, миллиардов, лет? И для какой цели: удержания фронта, возвращения территорий, сохранения энергетики, улучшения переговорной позиции или военного поражения России? Без четкого ответа европейская поддержка рискует превратиться в систему компенсации украинских потерь, где новые ресурсы заменяют уничтоженные, но сам стратегический баланс воспроизводится почти в прежнем виде. Сохранение украинского государства и его способности сопротивляться само по себе является фундаментальным результатом. Но если заявленная цель состоит в изменении исхода войны, необходимо объяснить причинно-следственную цепочку от очередного миллиарда и дополнительного Patriot до этого результата. Войну на истощение выигрывает не сторона без слабостей, таких сторон здесь давно нет. Ее выигрывает сторона, у которой последняя критическая слабость проявится позже.

В военное время между реальной опасностью и доказанным намерением существует принципиальная разница. История с вылетом Владимира Зеленского из Молдовы хорошо это показывает. Как пишет The New York Times, появление российского беспилотника действительно заставило молдавские власти временно ограничить воздушное движение, а президентский самолет смог вылететь только после получения подтверждения, что дрон упал. Опасность для авиации была реальной, но доказательств того, что целью был именно самолет Зеленского, публично пока нет. Более того, молдавские власти не подтвердили прозвучавшее от премьер-министра Норвегии Йонаса Гара Стёре утверждение, что борт Зеленского «чуть не был сбит». По данным Кишинева, обнаруженный беспилотник упал примерно в 160 километрах от аэропорта. Украинские источники сообщали о двух российских дронах в молдавском воздушном пространстве примерно в момент планировавшегося вылета президента, однако даже в этих сообщениях не утверждалось, что Москва намеренно пыталась атаковать его самолет. Таким образом, подтвержденный авиационный инцидент постепенно получил значительно более определенную политическую интерпретацию, чем позволяют публичные данные. Когда военный беспилотник появляется в воздушном пространстве страны одновременно с вылетом президентского борта, никто не будет ждать установления его маршрута, цели и намерений. Воздушное пространство закрывается именно потому, что цена ошибки слишком высока. Но здесь возникает важное различие: службы безопасности обязаны исходить из худшего сценария, тогда как публичное утверждение о произошедшем требует доказательств того, что этот сценарий действительно реализовывался. По словам советника президента Молдовы Ольги Роски, только за август страна зафиксировала 17 подобных инцидентов. Если беспилотники, участвующие в войне в Украине, заставляют соседние государства закрывать воздушное пространство, менять маршруты гражданских самолетов и принимать экстренные решения, значит география последствий войны уже значительно шире географии самого фронта. Для создания серьезного эффекта дрону иногда даже не требуется ничего поражать, достаточно заставить окружающие государства вести себя так, будто поражение возможно. В условиях войны безопасность обязана исходить из худшего сценария, но журналистика и политика не должны превращать сценарий, которого опасались, в событие, которое якобы уже произошло.

Сильная антикоррупционная система должна заставлять чиновника бояться украсть, но не бояться подписать документ. Вокруг этой границы сегодня возникает один из самых сложных парадоксов украинского государства. Как пишет Financial Times, НАБУ расследует дела более чем в отношении 60 депутатов, а его активность уже влияет не только на коррупционные схемы, но и на поведение политической системы. «Дамоклов меч» начинает работать еще до того, как против конкретного чиновника появляется уголовное дело. НАБУ создавалось именно для того, чтобы высокий пост, политические связи или близость к президентской власти перестали быть гарантией неприкосновенности. Особенно важным это становится во время войны, когда через оборонные закупки проходят огромные суммы, а цена коррупции измеряется уже не только бюджетными потерями. Если чиновник знает, что завышенная цена на беспилотники, бронезащиту или продовольствие может закончиться расследованием еще во время его пребывания в должности, сама вероятность наказания начинает менять экономику коррупционного решения. Когда граница между управленческой ошибкой, оправданным риском и потенциальным уголовным делом воспринимается как недостаточно предсказуемая, наиболее безопасной стратегией для чиновника становится бездействие. Не подписывать спорный контракт, переложить ответственность на комиссию, потребовать дополнительные согласования, отложить решение. В мирное время такая осторожность стоит государству месяцев. Во время войны она может означать задержку вооружений и оборудования. Коррупция делает государство дороже, но страх ответственности способен сделать его медленнее. Главный вызов для украинской антикоррупционной системы. Ослаблять НАБУ из-за того, что его расследования создают политический дискомфорт, означало бы фактически возвращать привилегию неприкосновенности. Но и превращать количество громких дел в единственный показатель эффективности опасно. Государству необходимо создать среду, в которой чиновник понимает: за коррупцию последует наказание, за сознательное злоупотребление расследование, но за добросовестно принятое сложное решение он не станет автоматически подозреваемым только потому, что результат оказался неидеальным. Поэтому настоящий успех НАБУ будет измеряться не количеством политиков, над которыми висит «дамоклов меч». Более зрелый критерий: появление системы, где чиновнику выгоднее действовать законно, чем воровать, и одновременно выгоднее принимать ответственность, чем прятаться от нее. Идеальная антикоррупционная система не та, где чиновник постоянно думает о следователе, а та, где он точно понимает границу между риском, ошибкой и преступлением.

Главная проблема подводной инфраструктуры заключается в простой географии: невозможно поставить охрану возле каждого километра кабеля, лежащего на морском дне. Поэтому описанная Reuters операция Великобритании, Норвегии и США у Шпицбергена показывает важное изменение западной стратегии. Если невозможно постоянно защищать каждый кабель, приходится следить за теми, кто потенциально способен к нему приблизиться. По версии двух западных источников Reuters, российские глубоководные аппараты ГУГИ отрабатывали применение технологии, способной повреждать подводную инфраструктуру таким образом, чтобы затруднить установление причины аварии. Независимого подтверждения назначения этой технологии нет, никаких кабелей повреждено не было, а Москва последовательно отвергает обвинения в подготовке диверсий против стран НАТО. Но сама операция западных союзников реальна: российские суда отслеживали и сопровождали, после чего они покинули район, не завершив учения. Для НАТО это принципиально новая задача. Два кабеля между Шпицбергеном и материковой Норвегией имеют общую протяженность около 1400 километров и местами проходят на глубине до 2700 метров. А европейская сеть подводных коммуникаций несопоставимо больше. Защитник должен контролировать огромное пространство постоянно, тогда как потенциальному диверсанту достаточно выбрать одну уязвимую точку и подходящий момент. Это классическая асимметрия между стоимостью нападения и стоимостью защиты. Западная стратегия постепенно смещается от охраны самой инфраструктуры к наблюдению за поведением кораблей и подводных аппаратов. Baltic Sentry, Nordic Warden и подобные инициативы фактически строятся вокруг раннего обнаружения подозрительной активности. Логика проста: если невозможно гарантировать безопасность каждого метра морского дна, необходимо как можно раньше увидеть носитель потенциальной угрозы. В такой системе главным оборонительным ресурсом становится не корабль возле кабеля, а информация о том, кто, где и зачем к этому кабелю приближается. Чем плотнее НАТО наблюдает за российскими силами, тем чаще корабли, авиация и подлодки двух сторон оказываются в непосредственном контакте. Защита инфраструктуры становится эффективнее, одновременно увеличивая вероятность инцидента. Поэтому борьба вокруг морского дна постепенно превращается в еще одну форму сдерживания: НАТО невозможно защитить каждый кабель, но оно пытается убедить Москву, что невозможно незаметно выбрать кабель, который останется без защиты.

Украинцы начали запасаться продуктами длительного хранения — спрос на крупы вырос более чем вдвое На фоне ударов по складам и логистической инфраструктуре в Украине заметно вырос спрос населения на продукты длительного хранения. За последний месяц количество онлайн-заказов в этой категории увеличилось примерно вдвое, а средний чек вырос до 35%. Наиболее заметно вырос спрос на крупы — в 2,2 раза по сравнению с аналогичным периодом прошлого года. Средний чек достиг 529 грн, что примерно на 35% больше прошлогоднего показателя. Чаще всего покупатели выбирают овсяную и гречневую крупу, пшеничную крупу и рис. На втором месте — консервы. Количество заказов увеличилось в 1,7 раза, а средний чек вырос почти на треть и достиг 870 грн. Среди наиболее популярных товаров — тунец, томатная паста, килька в томатном соусе, тушеное мясо и готовые мясные продукты. Третью позицию занимает мука: количество заказов выросло почти в полтора раза. В среднем покупатели тратят на такую покупку 574 грн, чаще всего выбирая пшеничную муку высшего и первого сорта. В Министерстве аграрной политики и продовольствия заявляют, что угрозы голода или системного дефицита продовольствия нет. При этом поведение покупателей показывает, что часть населения предпочитает самостоятельно создавать запасы, несмотря на заверения властей. Причины такой реакции понятны. Повреждение складов и логистических объектов повышает неопределенность относительно поставок, даже если непосредственно производство продуктов не испытывает серьезных проблем. Более того, производители и ритейлеры сталкиваются с нехваткой складских мощностей, из-за чего вынуждены перестраивать логистику — переходить на прямые поставки от производителей в магазины или использовать небольшие рассредоточенные склады. Таким образом, речь пока идет скорее не о дефиците продуктов, а о росте спроса из-за стремления населения создать личный запас. Однако массовое увеличение закупок само способно создавать дополнительную нагрузку на цепочки поставок и складскую инфраструктуру. При этом обвинять потребителей в панике было бы неправильно. В условиях войны люди ориентируются не только на официальные заявления, но и на собственный опыт перебоев, повреждений инфраструктуры и изменения цен. Если удары по логистическим объектам продолжатся, спрос на продукты длительного хранения может оставаться повышенным. Чтобы не допустить превращения превентивного спроса в реальный дефицит, государству и бизнесу важно заранее расширять распределенную складскую инфраструктуру и диверсифицировать маршруты поставок. Иначе даже при достаточных запасах продовольствия локальные перебои могут провоцировать новую волну закупок и дальнейший рост цен.

Беларусь не собирается ни на кого нападать, но обязана защищать свою территорию Президент Беларуси Александр Лукашенко заявил, что Минск не планирует нападать на соседние страны, однако продолжит подготовку войск и модернизацию военной организации. «Мы не собираемся ни на кого нападать, мы прагматики. Но защитить сантиметр, миллиметр своей земли, наше население, обеспечить безопасность мы обязаны. Это наша задача, чего бы нам ни стоило. Даже если это будет стоить нашей жизни. Мы должны к этому готовиться и готовимся», — заявил Лукашенко. Он подчеркнул, что проходящие в Беларуси учения не связаны с подготовкой нападения на соседние государства. «Мы готовимся к любой войне, чтобы её избежать — простая и понятная формула», — заявил белорусский президент. Военные учения в Беларуси проходят с 7 по 11 сентября.

В правящей коалиции Германии усилился раскол по вопросу поддержки Украины После победы «Альтернативы для Германии» на выборах в Саксонии-Анхальт внутри СДПГ усилились споры о политике Берлина в отношении Украины и России. Большинство фракции выступает за сохранение поддержки Киева, однако Ральф Штегнер и Изабель Кадемартори призывают усилить дипломатические усилия. Штегнер считает, что партия фактически отдала тему мира популистам. «Мы тратим миллиарды на вооружение и одновременно урезаем социальные расходы», — подчеркнул Штегнер. Другая часть СДПГ, в том числе Борис Писториус, настаивает на продолжении помощи Украине и укреплении обороны Германии. При этом Берлин уже направил на поддержку Украины более €100 млрд.

Украина готова прекратить огонь «в любой момент» Глава Офиса президента Украины Кирилл Буданов заявил, что Киев хочет как можно скорее завершить войну и готов к прекращению огня. По его словам, наиболее реалистичный сценарий — остановка боевых действий по нынешней линии фронта с предоставлением Украине гарантий безопасности. При этом Киев не должен юридически отказываться от территорий, находящихся под контролем России. «Мы готовы и хотим завершения войны, конечно, на нормальных, приемлемых условиях, а не в формате ультиматума — отдайте всё, да ещё и будете нам должны», — подчеркнул Буданов.

Зеленский заявил об ударах по предприятиям в Саратовской и Волгоградской областях Президент Украины Владимир Зеленский сообщил о поражении объектов на территории России. По его словам, в Саратовской области был поражён объект нефтяной промышленности, а в Волгоградской — предприятие. Кроме того, Зеленский заявил о результатах применения украинских дальнобойных средств по целям в Чёрном море. По его словам, удары также наносились по объектам в Дагестане, Удмуртии, Тульской, Нижегородской, Пермской и Самарской областях.

Российские войска могли зайти в Николаевку под Славянском Российские военные, предположительно, вошли в Николаевку Донецкой области, расположенную примерно в 10 км от Славянска. Об этом сообщают местные украинские паблики со ссылкой на источники в обороне города. По их данным, сегодня в Николаевке произошли стрелковые столкновения в районе школы №3. Город называют одним из ключевых направлений на подступах к Славянску и фактически «воротами» к нему. О боях на окраинах Николаевки ранее писали российские военные паблики. При этом украинское командование и карта Deep State на данный момент не подтверждают информацию о входе российских подразделений в город.

Мир переживает глубокие структурные изменения в экономике Президент России Владимир Путин на пленарном заседании Делового совета БРИКС заявил, что экономические изменения в мире неизбежны и связаны с появлением новых центров роста. «Мир сегодня проходит этап глубинных структурных преобразований. Они вызваны тем, что на смену старым лидерам, которые были в авангарде экономического роста во второй половине прошлого века, приходят новые локомотивы развития», — сказал Путин. По его словам, прежние лидеры сохраняют значительные преимущества — развитую инфраструктуру, технологические возможности и сильные научные школы, однако мировая экономика постоянно меняется. Путин также отметил, что прочные экономические связи и сотрудничество бизнеса формируют основу более устойчивых и стабильных международных отношений.

Украина готова делиться с НАТО опытом боевых действий Глава ОП Кирилл Буданов заявил, что Украина готова передавать странам НАТО опыт ведения боевых действий, полученный в ходе конфликта с Россией. «Украина получила этот бесценный опыт, который абсолютно кровавый, но это опыт. Ни у кого на данный момент, кроме России и Украины, такого опыта нет. Если с Россией не хотите иметь дело, придётся иметь дело с нами. Мы точно лучше. Опыт, который у нас есть, обошёлся очень дорого — как средствами, так и кровью», — заявил Буданов.

Fire Point заявила об ударах «Фламинго» по предприятиям в Волгограде и Саратове В компании Fire Point сообщили, что в ночь на 11 сентября украинские Силы обороны нанесли удары крылатыми ракетами FP-5 «Фламинго» по предприятию «Волгоградпромпроект» в Волгограде. По утверждению компании, зафиксированы попадания в объект, после чего на территории возник пожар. Губернатор Волгоградской области Андрей Бочаров подтвердил ракетную атаку, заявив о падении обломков на территории промышленного предприятия на юге города и последующем возгорании. Также, по его словам, повреждён многоквартирный дом в Красноармейском районе, два человека получили ранения. «Волгоградпромпроект» занимается производством ферроценосодержащих катализаторов горения и разработкой технологий производства химических веществ. Предприятие находится под санкциями США из-за предполагаемой работы в интересах российского ВПК.