Марш лесных пожаров

Ходил по узкому коридорчику маленький лейтенант татарин по своей природе по культуре же румын маленькие глазки его успокаивали и расслабляли нас но вот рот его нас пугал кусал он был такой большой и мягкий как шапка леса как дымка. Тощие деревенские татары выдернутые неугасаемым чувством долга из культурной среды на корточках из себя выдавливали остатки правды в биотуалете двери не запирали то ли от безразличия то ли из-за легкого безрассудства и когда в открывшуюся дверь смотрел на них то недоумевал от их взгляда такого пронзительного и несокрушимого от взгляда человека не порабощенного. Концептуализм - это когда тебя бьют два полковника и майор в военно-следственном отделе города Хабаровск, и главное, чтобы ты ни в коем случае не взял на себя вину, потому что следующий допрашиваемый признал и получил нежную и волнующую уголовку, домой вовремя не уехал, и, наверное, до сих обитает в желтовато-зелёных комнатках казармы первого мотострелкового батальона под бдительным присмотром вышестоящих пацанов. Очень сложно избегать подробностей при описании, фамилий, которые целую вечность мелькали у тебя перед глазами высеченными на шевронах узорами. Легче избегать лица знакомых в мимопроходящей толпе топленым молочком стекая по асфальту легче не замечать страшной грусти родственника легче только пыль да пепел. На почерневших скамейках города в случайном порядке раскиданы бабушки в тёплых куртках в них свойство существует странное глазами томными угрюмо опускать на землю любой предмет парящий в них отрезвляющая правда сомнения во всех начинаниях любителей жизни ночной в них закупорены пророки-отшельники такие грубые такие чёрные а во рту у каждой кости летающей рыбы и пахнут они далеко не цветами но в чем суть рассказа если они к богу ближе чем к нам и оттого я в них читал так часто безынтересное соучастие в моих маленьких трагедиях. Ещё один глоток чая и тарелочка с ломтиками докторской колбасы превращается в песнь о солдате покончившем с собой в караульном помещении и дырок я много вижу и ту кровать слева от меня которая больше не заправлялась и отвратительные для меня поиски причин смерти такие мелочные глупые но важные для офицеров и им важно чтобы этой причиной оказалась какая-нибудь девочка которая совсем недавно научилась петь а ещё проще будет если вина в неаккуратном обращении с оружием тогда только начальника караула накажут а вот и командир батальона нашего уехал и гроб уехал они едут на родину солдата вдвоём на чай на пряники и салфетки к маме с папой. Горели лампы толстые как шар я жаром весь покрылся убиенный и тех ночей что я забыл пожар меня охватит в области коленей и я скажу что мысли это лес в котором погибают звери странные и кто меня почувствует тот улыбнётся от небольшого волнительного ощущения. На тропинке, пролегающей между казармой и медицинским пунктом войсковой части мне попался на глаза небольшой сверток, который обязательно подлежит публикации. Небольшая повесть, очень рассудительная и деликатная, рассказывающая о жизни в небольшом селе люда простого и скромного.

Введение к небольшой повести, которую я в армии написал. Потом будет она сама. Я закрываю глаза, которых так много во мне, и мной овладевает выдуманная темнота кухни - подоконник подобен богу в своей странной глубине, от него идёт пар, как от обнаженного женского тела, которому я раньше доверял, стулья стоят в отвратительном порядке и это меня беспокоит, как отца ещё не рождённых детей, а кошка умерла несколько месяцев назад вместе с моей черствостью. Кинжалом на небе бегала тощая и сухая луна - она свидетелем смерти Петра Максимовича стала, она подсматривала через ветки осин, предотвращала отражение своё от окна самоубийцы, она была грустна, как материнский взгляд, свежа, как дынный сок, ей было безразлично, как и всем нам. Я почему-то до сих пор о нем вспоминаю и в армии вспоминал, хотя, казалось бы, ничего из ряда вон выходящего не произошло, был человек, и его не стало. Не выпивал Петр Максимович, женщин у него не было, сутками напролёт он бродил по двору неспешной походкой, а иногда на скамейке сидел и смотрел, как мне казалось, на меня, а я на него, и взгляд его был отрешенным, прозрачным и далёким, как Аргентина. Лестничный пролёт между вторым и третьим этажом нашего дома был его письменами наполнен, такими сильными и тревожащими меня. Помню, как впервые прочёл синей краской небрежно выведенное "тихо падает тыква", и в школе на вопрос о своём любимом писателе Люцие Назиповне гордо отвечал, что это Петр Максимович с нижнего этажа, который на меня смотреть любил, или не на меня, а на Андрея - я сомневаюсь по сей день. Какое-то бетонное или дурное ощущение смерти витало с раннего детства во дворе нашего дома в этом безжизненном и вывернутым наизнанку комбре вот например я вижу как Альбина подбегает ко мне и в ее грязных руках охапка чипсов читос с сыром и она своим воздушными платьем мне открывает рот и летят туда чипсы вперемежку с ее нежными руками и она убегает и она кричит что я очень скоро умру потому что она нарочно потрогала перед этим использованный шприц и от этого я влюбляюсь в неё и зову к себе на балкон играть смотреть на мертвых шмелей которых я ловил в горлышко бутылки из под тархуна когда те сидели на мальвах прекрасных розовых мальвах. А за домом родимым столь могучим столь монументальным столь белым и столь зелёным была стройка там детки ломали ножки и целовались а ещё там собаки гуляли и бандиты и убивали детей там после шести часов вечера нельзя было находиться потому что ветер с чёрного пустыря задувал мотивы насилия и тишину, которая способствовала пробуждению в нас худшего. Сухарик опускается в кружку с принцессой Нурри, подобно тому, как опускалось много лет назад печенье Мадлен в сосуды с более привлекательными сортами чая, и узоры прошлого сплетаются воедино, предстают перед мной, моим больным сознанием, в странной последовательности без закономерностей, скорее продиктованных моей томной импульсивностью. Интерес к азиатской наружности, настоящей, не адаптированной под европейскую, мне вселили сослуживцы из Якутии, Тувы и Бурятии, их странный способ разговаривать переглядываться между собой трогать там все шебуршать плевать зубы гнилые то ли по природе своей то ли от воды которая текла в наших кранах с устрицами всякими топорами грязь грязь грязь рыжий гном тувинцы и якуты следующим отличаются первые нападают на тебя с заточками а вторые просто с ножами какими-то мемориальными которые привезли со своей глубинки там отец им нож точил всемирный якут он стар как белое дерево он мудр как подстаканник шумевший в поезде моих воспоминаний. Помню, как проезжали Байкал - он чёрный и страшный, как ночь, окутывающая в ту ночь наш вагон. Злые деревенские татары орали от чувства пустоты, они кусали пастью кусочки грусти из ржавого ТВНа, они смотрели в лица соседей с волнением, мол, куда это нас всех везут и почему от слова "млечник" так страшно, о чем говорит тот сержант с чёрными глазами и красными глазами.

Вчера утром, после долгого ночного сна и между коротким утренним, я представил, как: Я опускаю руку в чёрное отверстие земли - там змеи, разветвляясь, кашляют, Там гуща чернозема яблоням скандирует стихи, укрывшись под пурпурными стекляшками. Там разбивали рыбы лбами грань стеклянного-стеклянного тетраэдра, На тротуары падая плашмя под отголоски марша траурного, И, несмотря на влажность ауры своей, черствели под палящим солнцем оболочкой, И в архетипах спрятав трикстера края, как нужные, но не сейчас, листочки. Шлепок по сонным щёчкам. Пробуждение. Ещё не успокоились духи быстрого сна. Мельтешат в полусумраке. Лампа горящая сожжена. Там за окном-порталом можжевельник во мне цветёт - Утром пойду шестипалым и провалюсь под лёд. Станет моим вместилищем то гиацинт водяной, То пресноводный окунь с разорванной синей губой. Нос шерстяной. Пса. Сад расходящихся тропок ждёт у себя, искоса Взглядом сплетая из растений косы. Голосом сонных лощин, ленными лозами, воздухом вспененным, Чёрный в меня георгин корни пускает в точки коленей.