Марш лесных пожаров

Баскетбол намного лучше моих стихов о таджиках и Эрнсте Юнгере.

Каждый день из окна кричат голуби или праздничные салюты, но становится только хуже. Хуже, чем первые закаты, наблюдаемые не нами. Хуже картин с котами в подземках на Парке Культуры. Хуже, чем лужи-дуры, упавшие с неба на наши ноги. Хуже, чем родиться жестоким обжорой с ожогами розовощекими. Причмокивая органами, улыбнётся сердечно заведующий кардиологией. Внучки подводной бабушки живут на тучах, реинкарнация ездит на велосипеде по новым маршрутам. Полковник зацепился о штырь, и с неба звезда упала. Наша пенсия хороша - начинай сначала, с осознания существования через кресло-качалку до падений случайных. Я не знаю значение слова «электрофорез». Вместо сообщений «доброе утро» от друзей, только регулярные от МЧС смски.

За вишневый пирогом отправилась группа поисковая. Следующая остановка - рыболовная гавань имени Андрея Рублева. Ледниковый период - это когда из душа выходишь покурить на холодный балкон, громоотводом станет произнесенное в полутьме полуслово. Садовое общество разочаровано в твоем колючем терновнике, минутку терпения, а затем через тернии к гаснущим звездам. Диагностика воздуха на наличие воробьев с хвостиками не привела к положительным результатам. Я скорее «сестра в сестру», чем избитое «брат за брата». Тает тирамису на продолговатом кончике полнокомплектного автомата, а под березами сгнили подосиновики, к твоей шее чем-то резиновым прикасается росгвардеец. За плинтусом плесень и пластиковые медиаторы. Под лестницей монстры лохматые тянут длинные руки, цепляясь за тапочки. Заканчивается холод, тянущийся с ноября. Оплодотворив мимо пролетающие кометы, звёзды пронзительно догорят, посмеиваясь над бесплодными втихаря.

Кофе у Банин, настолько «турецкий», что всю вторую половину дня у меня сильно колотилось сердце. Она дала мне «Pilgrim’s Progress» Беньяна и «Brave New World» Хаксли, которые достала специально для меня. Беседа, сначала о гаремах, потом о Шопенгауэре и профессоре Залманове, наконец, об области чувств в империи языка — тема, меня активно занимающая. В связи с этим она сказала, что по-русски говорят: «слышать запах». Турок вместо «Он приковал взгляд к такому-то предмету» скажет: «Он его пришил». Я попросил ее поохотиться для меня за словами, мне вообще нужны сотрудники для моего замысла. В качестве названия я мог бы предложить: «Метаграмматика» или «Метаграмматические экскурсы». Париж, 17 июля 1943

Выкинутые на помойку старые телевизоры связаны с сетью безмолвного существования, экраны с пикселями пьяными целуются с кончиками насекомых остатками тока. Микросхемам из Токио одиноко. Океанологи выбирают в каталоге товаров вещи синего цвета. Автопортрет красной ручкой, вылетевший из сломанного арбалета. А летом отключат все турникеты в метро, чтобы дедушки с газетами заполонили каждый вагон невыносимым белым светом. Лучшая награда за преданность жизни - сезонный насморк. Лобстер, гарцующий в области старшеклассника, замечен в спонтанном святотатстве и частых репрезентациях образа оледенелости в клиповом сознании современного арт-пространства. Кураторов пучит новыми идеями с самоклеящейся бумагой, одинаковые дьяконы проводят сеанс экзорцизма на крыше пустого универмага. Выкидыши катапульты, пунктирной линией обозначенный надрез незрячей боеголовки. Фруктовый йогурт в трехлитровом бидоне продаёт бабушка в капюшоне на оживленной улице темно-зелёных покойников. Немногословная темнота в многослойном Наполеоне напоминает тебя, а кругом распад, пасть красных собак в цепях, и я, пятившись от гроулинга проспекта, засыпаю без четверти пять. А у тебя новый свитер.

Молекулярная Кухня - это объедки со стола и дырявые окурки с торчащими из фильтров зубочистками, шелковистая скатерть, которую мы так и не купили, автомобили и бегемоты из киндер-сюрприза, подставка под телевизор без телевизора, пакетики с рисом и застрявшая в раковине слизь, а ещё открытки с надписью «не сердись», стулья со сломанными ножками и отверстие в дверях для кошки, которой нет. Автопортрет ручкой на скомканной салфетке с узором несложным в полоску и клетку. Расколотые диски потрескивают в dvd-проигрывателе, победители - это дети богинь, георгинами им дорогу выстели под оглушительные выстрелы вслед. Не вижу разницы между искусствоведом и муравьедами, сующими нос в чужие дела - их тропа изгибами тихими в бесконечные чащи завела. Я погуляю с тобой, только если покажешь под худи спрятанные антитела. Стеллаж с батончиками шоколадными в гипермаркете не найти, одни только колбасные ассорти и беспросветные ряды газировки со вкусом вакуумной пустоты.

От толстого омоновца пахнет докторской колбасой с заветренными краями, у меня из рук учебник по аэродинамике вырвал ревнивый ветер - наивности перхоть опустилась на голые руки ясеня, желтоглазая яблоня высморкалась в носовой платок, которым я подвязал переломанные ветви, посоветуй мне выигрышную фотографию для свидетельства о смерти. Ветер - это добродетельный крик из пасти хтонических подводных созданий, мания медного флюгера в форме бегущего зайца, о который так просто пораниться. Окно нечистое. Ночь забирает глаза мои, дзюдоистами душит шейных позвонков эгоизм, лампы шершавого ребра коснись, сегодня светится только квадрат объекта строительного. Подстаканники в вагоне СВ молчат утомительно, они поют песни о вечной любви только в простуженных складках плацкарта. Если бы у меня был миллиард, я бы купил себе чёрную гитару, патриархальность, которой я не знал, и в тоталитарности своей обрушился бы цистерной мёртвой воды на бесчувственную солидарность к переломанным крыльям переплётных птиц.

Границы закрыты, пахнет закрытой пиццей из киоска напротив, я сегодня неразговорчивый, нарушил главные пункты кодекса Хаммурапи. Прошляпили криволапые члены синдиката звукозапись с истошными жабьими криками, под которые мы целовались в зарослях танцующей ежевики. Пожилые таджики на лестничной клетке мне предложили понюхать на поручнях дорожки пыли, я отказался, сославшись на север расшатанным декабристом. У меня сегодня серебристые глаза и букет на руку нечистых нарциссов с грядки то ли алкоголика, то ли обездоленного каратиста. Нет ничего лучше, чем лететь на самолете и рассматривать занесённые снегом татарские деревни - они, как древние ископаемые, по которым на раскопках провели щёткой шершавой. Расправой мне угрожает приправа в выцветшем пакетике, диалектика – это когда мы вошли в новое тысячелетие с трагедией прошлых лет, это свидетельство о рождении несовершеннолетнего на пачке лёгких, как облачность, сигарет – переодетые учёные вместо кибернетики изучают показания свидетелей по делу о моём равнодушии. Окружность луны сконфужена до серого полумесяца, за окном в то утро бушевала моя красота – метелица, выдёргивала с корнем деревья, вонзала себя в основанья рельефа гранями ветра.

Бытовые электроприборы шуршат в окружение тонущих в ванне лиц. Катаклизм после молчаливой молитвы вырос по шкале вулканической активности до девяти – это чайник со стёршейся кнопкой кипит, выпуская кольца под люстру. Приступы грусти – это главная разновидность меня, выпавшего из биологического захолустья. Последние арт-объекты в галерее самого современного, самого актуального искусства меркнут на фоне кукурузных шариков и приплюснутой бусинки, найденной в зарослях местного кладбища, вот, и умирающая природа, которую я сушил на страницах книги «Сады и дороги», стала укутанной мифологией прошедших дней. Маленькое путешествие на байдарке до старого маяка, сигареты смыло волной, настроение смыло потерей очередной, светло-серые камни на берегу стучали друг о друга советским доносчиком на уровне ультразвука, внутренняя империя говорила с нами с набитым ртом - тайком в неё заползли рыб аккуратных стаи, мы стали старше - маленьких самураев сменило апатичное похолодание где-то в глубине горла. Засохла прыгучесть баскетбольных секций - вместо неё только скрипучее кресло под дамокловым карнизом и лекция Дугина о логосе сакрального ДионИса.

Коленные чашечки колеблются в неправильной амплитуде, в институте отличался на занятиях технологии разрушенных судеб. В киностудии pixar не замолкает писк сакральных кальмаров. Февраль - это ад, вывернутый наизнанку, молдаванку ограбили целиком, оставили только мыло да ванные принадлежности. Февраль - это тюрьма снежная, скрежет зубов голубиных, пингвины, падающие с трамплинов, синтез грузинской кухни с финской бужениной и сфинксом обманутая княгиня Ольга, длинноногая синагога, выросшая на месте волейбольной площадки - уже совсем скоро ожидается общий упадок сил и кратковременные осадки, капающие с бахил.

Я не любил свою классную руководительницу в начальной школе, она ругала меня за то что смотрю в окно вместо её желтого рта, пустота в моих глазах была для неё страшнее Аллаха, возникающего на уроках татарского языка. Свысока на неё смотрю, жаловалась бабушке с мамой, ну, ничего, зато жевательная резинка в желтых волосах со вкусом солнечного банана разрушила представление о её бессмертии. Артерии учёности померкли, карамельки со вкусом барбариса сосала в ожидании директрисы, красный Daewoo Matiz с разбитым лобовым стеклом - мчалась наверно сквозь череду опасных перекрестков напролом, чтобы меня отругать. Вся в красных исправлениях тетрадь кровавая на парте моей лежит. В окна влетает метеорит - во снах он периодически гудит, ознаменовывая конец сущего.

Когда-то давно мы прыгали с пятиметровой крыши театральной школы. Рыжий и очень застенчивый мальчик не успел выпрямить ноги и остался хромым на всю жизнь - его мать смотрела на нас и на наши здоровые ноги пустыми глазами. «Почему не они? О, безликая проповедница с бледным лицом, подари мне свой ласковый меч - я войной обернусь для зазнавшихся прямоходящих». Там за домом, за лесом, за черным ручьем посрывало бураном детей со строительных балок. Рыжим ветром носился взъерошенный бог и губил загулявших, стесняясь. А я во снах так часто падаю с мостов, как будто кто-то меня глубоко вспоминает.