Лесботека 👩‍❤️‍💋‍👩

Роман швейцарской фотокорреспондентки, писательницы, путешественницы, звезды богемных вечеринок и просто красавицы Аннемари Шварценбах «Смерть в Персии» на границе реальности и вымысла описывает её путешествия по Ирану. В этой книге очень много боли, страха, безнадёжности и мыслей о смерти. Безответная любовь, несчастливая влюблённость, наркотическая зависимость, сложные отношения с родителями — симпатизантами нацистов, невозможность (неспособность?) ни вернуться на родину, ни обрести новый дом... Несмотря на различные привилегии (расовые, классовые), Аннемари была лесбиянкой, а значит — Другой. В начале 30-х гг. она написала рассказ «Видеть женщину», опубликованный только в 2008 году. Постоянно окружённая друзьями и близкими людьми, она всё равно чувствовала себя бесконечно одинокой и чужой. И дошла в своих странствиях до края и конца света — долины Лара: «Все дороги, которые я выбирала и которых избегала, закончились здесь, в этой "счастливой долине", из которой нет выхода, поэтому она так похожа на место гибели». «Смерть в Персии» — действительно грустная книга не из тех, что приносят облегчение, утешение или катарсис; каждое слово будто ложится на тебя и давит, давит, давит... P. S. В 1937-м Шварценбах в третий раз посетила СССР, после чего она написала: «В России я никак не могла избавиться от чувства грусти и подавленности; во время ночных бесед, которые так любят русские, я поражалась их наивности, удивлялась их терпеливой обречённости, в том числе у молодых, по отношению к ограничениям и запретам со стороны советского режима. Бедный, задавленный народ матушки России! — думала я и вздохнула с облегчением при виде красивых, серьёзных и уверенных лиц финнов — представителей свободного, сильного и смелого народа». Я не переношу конформность, трусость, культ выученной беспомощности, пассивности и образа жертвы, однако Аннемари стоило бы сьездить в нацистскую Германию — освежить, так сказать, оптику и осознать свои классовые привилегии богатой наследницы и человека, никогда не жившего в диктатуре и уж тем более даже не пытавшегося противостоять ей изнутри (впрочем, другие цитаты показывают, что она их всё же осознавала — по отношению к немцам при Гитлере, но не к «русским» при Сталине). Странно и очень неприятно было читать такие слова после утверждения «ужасной тщетности любого сопротивления» и признания собственной слабости («герой же этой небольшой книги настолько не герой, что... прекращает борьбу — до того, как его бесславное поражение становится неизбежным»). P. P. S. Россия будет свободной. И счастливой.

Аннемари Шварценбах в объективе Марианны Бреслауэр, называвшей бывшую возлюбленную «самой прекрасной из всех встреченных в её жизни существ, она была как архангел Гавриил перед вратами рая»

Брайан, с другой стороны, продолжает меня удивлять. Мы идём гулять после ужина. Он становится моим новым Джоном. Рассказывает мне о своей семье. Он женился на своей школьной возлюбленной, у них двое сыновей. — Младший, Джорджи, недавно сделал каминг-аут, — говорит он, пока мы прогуливаемся по лагерю. — Как гей. Он гей. Я киваю, но ничего не говорю. Я не могу сказать, Брайан «за» или «против» того, что сказал ему Джорджи. — Молодец! — кричит Брайан. И ещё раз произносит, уже мягче: «Он молодец». — Поначалу может быть сложно, — говорю я, кладя руку ему на плечо. Он кивает. — Спасибо. Я, конечно, пока привыкаю. Но я гордый отец. И это ничего не меняет. А тебе сколько было, когда ты сделала каминг-аут? — Двадцать с небольшим. Было тяжело, потому что мои родители этого не одобряли. — Почему? — В основном из-за католической церкви, но также из-за отрицательного отношения людей в Лиме. Это общество осуждения. Особенно в отношении женщин. — Отстой, — говорит Брайан. — Я не хочу, чтобы мой сын так себя чувствовал. Знаешь, когда он пришёл ко мне, он плакал, и меня просто разрывало от мысли, что он так несчастен. Он всхлипывает и вытирает глаза рукавом. — Он думал, что разочарует меня. Но я просто хочу, чтобы он был как можно счастливее. Чтобы нашёл идеального любящего партнёра. — Сейчас плакать буду я! — Я смотрю на Брайана с нежностью. Я так долго мечтала о том, чтобы моя собственная мать произнесла именно эти слова. Представляла, как она идёт рядом со мной с большим белым плакатом PFLAG (Parents, Families, and Friends of Lesbians and Gays) — родителей, семей, друзей лесбиянок и геев. Воображала, как она быстро подружится с другими матерями — так же, как она пыталась сделать во время моей катехизации, как она всегда старалась быть частью многих вещей, от которых её удерживал мой отец. Улыбаясь милой, застенчивой улыбкой и слегка хихикая, чтобы обезоружить людей, прежде чем говорить на своём очень плохом английском. Теперь я почти слышала это: «Хи-хи-хи. Я плохо говорить по-английски. Пожалуйста, поме-е-едленнее!». И слова, которые я хотела услышать больше всего на свете. Я горжусь, что моя Сильвита лесбиянка. Я гордая мать. — Я так горжусь тобой, Брайан, — говорю я. — Я бы хотела иметь такого отца, как ты. Джорджи действительно повезло. Сильвия Васкес-Лавадо «В тени горы» (#перевод с английского мой)

Silvia Vasquez-Lavado “In the Shadow of the Mountain: A Memoir of Courage” Люди, которые занимаются альпинизмом, тратят на это сотни тысяч долларов и рискуют жизнью, становясь ближе к смерти с каждым шагом на пути к вершине. Зачем? Детство Сильвии Васкес-Лавадо было омрачено отцом-тираном, терактами движения «Сияющий путь» и сексуальным насилием со стороны друга семьи. Эта травма преследовала её бо́льшую часть взрослой жизни. Окончив школу, она иммигрировала в США, где сделала карьеру в Кремниевой долине — параллельно заливая горе алкоголем и сексом на одну ночь. Глубокий страх близости в конце концов привёл к разрушению её первых значимых отношений, а девушка, жизни с которой она предпочла переезд в Европу, покончила с собой. В 2005 году Сильвия посетила медитационный ретрит в Перу: под воздействием аяуаски она увидела себя маленькую, и они вдвоём отправились в долину, окружённую горами. Это и побудило её стать альпинисткой, совершить путешествие через Гималаи и достичь подножия Эвереста: «Тень горы была единственной достаточно большой вещью, способной поглотить тень мою». Ничто и никогда не заставляло её чувствовать себя в такой безопасности и в то же время в таком ужасе. В 2013 году, потеряв мать из-за рака и пережив развод, она поднялась на Аконкагуа (высочайшую вершину Южной Америки) и поняла, что должна помогать другим: «Я снова услышала голос, и он сказал: “Ты должна продолжать”». Так Сильвия Васкес-Лавадо основала Courageous Girls, некоммерческую организацию, призванную помогать жертвам сексуального насилия и торговли людьми обрести мир и гармонию, развить внутреннюю силу и физическую тоже — посредством треккинга. В 2016-м она поднялась на Эверест, а два года спустя — на Денали (высочайшую гору Северной Америки), тем самым завершив все Семь вершин. В «Тени горы», первых мемуарах Сильвии, написанных ею во время пандемии в качестве терапевтического упражнения, подробно описаны её личная история, полная самоуничтожения, путешествие к Эвересту с группой тех самых «отважных девушек» и восхождение на него. Эти две временные линии чередуются и усиливают друг друга. Путь к Джомолунгме, Божественной Матери, стал для Сильвии и путём к исцелению. В её книге много холода, льда и снега, но в ней есть и тепло, обещающее оттаивание.

Пока мы едим, Антея спрашивает, как о нас сообщить в новостных лентах Adventure Consultants, если мы добьёмся успеха. Я делаю глубокий вдох, небольшую паузу и говорю: «Сильвия Васкес-Лавадо. Первая перуанская женщина, поднявшаяся на Эверест». Когда я слышу это, произнесённое вслух, моё сердце наполняется гордостью. У меня есть шанс переписать это наследие боли. Показать девочкам и женщинам, что́ возможно. Я хочу сказать им, что самых сильных мужчин из моей команды давно уже нет. Но я — я здесь. И я доберусь до вершины, даже если это меня убьёт. Фото: Сильвия Васкес-Лавадо — альпинистка, борица за социальную справедливость, страстная исследовательница, выжившая и первая открытая лесбиянка, покорившая Семь вершин мира (то есть самые высокие горы на каждом континенте), — на вершине Эвереста (8 848,86 м)

Sally Miller Gearhart “The Wanderground: Stories of the Hill Women” Это ошибка, которую мужчины совершили, сестрёнка, и продолжают совершать. Просто потому, что что-то возможно, они считают, что это необходимо. С этой идеей они стали близки к уничтожению Земли — и всё ещё могут его добиться. “The Wanderground” — это спекулятивно-фантастический роман 1978 года за авторством Салли Миллер Гирхарт, основательницы первого факультета женских (ныне гендерных) исследований в США. Роман, удостоившийся хвалебных рецензий от различных журналов и лесбийских писательниц, включая Джоанну Расс («Как помешать женщинам писать книги», «Писать как женщина: Эссе о феминизме и научной фантастике», “The Female Man”, “On Strike Against God: A Lesbian Love Story”), Риту Мэй Браун («Гранатовые джунгли») и Элизабет Линн, представляет собой сборник взаимосвязанных повествований о так называемых «женщинах с холмов». Они бежали из городов, управляемых мужчинами, в дикую местность и живут в женских сообществах в гармонии одна с другой и с миром природы. Женщины с холмов обладают сверхъестественными способностями, которые они используют для общения и перемещения по миру. В городах же положение женщин ухудшается: запрещено носить брюки, появляться на улице без сопровождения мужчины и так далее; за нарушения предусматривается наказание в виде промывки мозгов, а за особо тяжкие преступления — лесбийство/шпионаж — грозит смертная казнь. Читать было тяжело и несколько утомительно. Во-первых, каждая глава рассказывает о разных персонажках и очень многие вещи никак не объясняются, а изобретённый авторкой сленг только вызывает раздражение. Во-вторых, тема этой книги мне — к сожалению или счастью — уже не интересна. Вероятно, моё мнение было бы иным, прочитай я её лет пять назад, хотя закрыть глаза на некоторые идеи, дурно пахнущие евгеникой, чисто утилитарный подход к проблемам экологии и положению животных, ну и нью-эйджевскую мишуру всё равно бы не получилось.

#итогигода №3 1. “If Not, Winter: Fragments of Sappho” 2. “Sappho: A New Translation of the Complete Works” 3. Мария Семёнова «Валькирия (Тот, кого я всегда жду)» 4. Елена Гуро «Небесные верблюжата. Избранное» 5. Monique Wittig, Sande Zeig “Lesbian Peoples: Material for a Dictionary” 6. Nobuko Yoshiya “Yellow Rose” 7. “Sparkling Rain and Other Fiction from Japan of Women Who Love Women” 8. “The Vintage Book of International Lesbian Fiction” 9. Азар Нафиси «Читая “Лолиту” в Тегеране» 10. Маргарита Меклина, Лида Юсупова «У любви четыре руки» 11. Лия Киргетова «L» 12-13. Оксана Васякина «Ветер ярости», «Рана» 14. Екатерина Ненахова «Посмотри на себя» 15. Mariko Tamaki, Rosemary Valero-O’Connell “Laura Dean Keeps Breaking Up with Me” 16. Кармен Мария Мачадо «Дом иллюзий» 17. Laura Kay “The Split” 18-20. Тове Дитлевсен «Детство», «Юность», «Зависимость» 21. Аня Сетон «Дрэгонвик» 22. Мишель Пэйвер «Вэйкенхерст» 23-24. Ширли Джексон «Призрак дома на холме», «Мы живём в замке» 25. Айрис Мёрдок «Единорог» 26. Джоан Линдси «Пикник у Висячей скалы» 27. Emily M. Danforth “Plain Bad Heroines” 28. Isabel Miller “Patience & Sarah” 29. Sarah Aldridge “The Latecomer” 30. Аннемари Шварценбах «Смерть в Персии» 31. Мэри Энн Шеффер, Энни Бэрроуз «Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков» 32. Шарлотта Перкинс Гилман «Жёлтые обои, Женландия и другие истории» 33. Sally Miller Gearhart “The Wanderground: Stories of the Hill Woman” Все отзывы можно найти через поиск по ключевым словам. Переводы — по хэштегу #перевод. Я всё ещё лесбиянка, всё ещё веганка, всё ещё активистка. Всё ещё на свободе. Планы, к сожалению, уже не строю. Это был, наверное, худший год в моей жизни, я очень хотела прекратить вести канал — и всё ещё хочу, но пока не буду. Спасибо тем, кто помогла мне продержаться: 1) П. из книжного клуба; 2) «Я о», animal sanctuaries и 🩵; 3) незнакомым, но деятельным, честным, смелым и абсолютно неосторожным людям, которые о других думают больше, чем о самих себе. если у вас есть пожелания, вопросы и предложения если вы хотите в книжный клуб и читать лесбийские книги, которые никто не читает и о которых никто не говорит

— Это была гетеросексуальная паника, офицер. Он подкатил ко мне. © Андреа Натали «Гетеросексуальная паника» (из серии «Стоунволлские бунты», ноябрь 1993; отзеркаливание так называемой гей-паники и gay panic defense, до сих пор существующей в некоторых штатах США наряду с законами о гей-пропаганде и конверсионной терапией) Пэт Паркер «Для гетеросексуальной публики, которая не против геев и лесбиянок, но хочет, чтобы те НЕ ВЫПЯЧИВАЛИ» Denice Frohman “Dear Straight People”

Анна Арно Немного моря в воде твоих глаз Самое простое для самого сложного: взгляды, прикосновения, наш вечерний чай с долькой луны, первые ежегодные заморозки, твоя рука, упирающаяся мне в грудь, отвергающая меня. Я старалась не думать, мыла пять белых кружек, шестую разбила, сколько их было, таких вечеров. Знала, что буду долго искать новую вместо разбитой, не найду: то петелька ручки не такая круглая, то белый цвет не такой белый, как нужно. Ты перешагнула через осколки, начала наматывать шарф, надевать пальто. Я спросила: «Ты куда?». «В магазин», — буднично ответила ты. «Купи колу и сыр на завтрак», — назвала я первое, что пришло мне сейчас в голову, пошла за совком. «Хорошо», — ответила, избегая моего взгляда, сияя глубокой и быстрой водой своего. Не могу тебе сказать то, что давно нужно сказать: «Купи мне самый большой кусок свежей разлуки, Две, нет, три коробки смирения перед неизбежным — Помнишь, они стоят на третьей полке слева от входа, Между кукурузными хлопьями и мукой, Над ними мёд и орехи, под ними — Соль, соль, снова соль, ничего, кроме соли». Холодное лето 1989-го Она расстегнула свою скрипучую куртку, Положила руку мне на колено и сказала: «Со мной ты никогда не будешь одинока». Я посмотрела на её влажные губы, на влажную руку на моём колене И подумала, что ещё никогда не была так одинока, как сейчас. В её машине пахло её дешёвым мужским одеколоном, Потом её женщин, сидевших до меня на этом сиденье, Её курткой из, конечно, чёрной искусственной кожи, Такой же короткой, как её мысли и её ногти. Рядом с ней я сама себе казалась ненастоящей. Из бара напротив выходили, обнявшись, мужчины и женщины, Огни вывески загорались, гасли и загорались снова. Разноцветные пятна-миражи застывали на лицах, Пока я затягивалась сигаретой, и это холодное лето Казалось местом, где можно выжить. Я выбросила окурок в открытое окно, Мою щёку обжигал ветер, моё колено согревала её рука. Я поцеловала её, мы занялись любовью. Как её звали, было совсем неважно: Всё это было не по-настоящему, я просто хотела знать, Как это — быть одинокой ещё и ещё больше, Быть одинокой настолько, чтобы моё сердце Разрывалось изнутри от ледяного холода, Пока моё тело согревалось в чужих руках. *** «Плотоядна моя любовь», — Радуюсь я, выгрызая Каждый твой хрящик, высасывая Каждую твою косточку. «Плотоядна моя любовь», — Урчит кошка, поедая Своих слепых детёнышей, Хрустя мягкими позвонками. «Плотоядна моя любовь», — Шепчет господь бедной Анне, Заставляя её проживать Не свою жизнь. Кусочек льда, тающий на языке Волосы утонувшей — единственное, О чём мы никогда не говорили с отцом. Говорили о глазах утонувшей, похожих на мои, Таких же зелёных и серых, Таких же незнакомых, как глаза случайного попутчика по дороге на север, Говорили о стоптанных каблуках её голубых туфель, О платье, навсегда оставшемся лежать на кресле в родительской спальне. Но волосы утонувшей всегда обходили молчанием. Каждый вечер, засыпая, я видела, как они подплывают ко мне: Тёмные, спутавшиеся, покачиваются на воде — в ракушках и камушках, Как пустая шкатулка на её туалетном столике. Я уходила за ними, туда, в глубину, потом просыпалась, Как будто волна выталкивала меня обратно, Как будто ещё не пришло то самое время. Они забирали у меня всех понемногу: Отец повесился на волосах утонувшей, я знаю, Всё, что сказали мне о его смерти, было неправдой. Волосы утонувшей слишком долго манили тётку Лиз, Поэтому однажды она вышла из дома, и никто больше её не видел. Волосы утонувшей увели Катерину и Хелен, Забрали того белого пса, ту диковатую полосатую кошку, Тот домик моего недолгого счастья, Голубой, как мёртвые туфли мёртвой матери, То место в моём сердце, где смерть казалась мне Кусочком льда, тающим на языке.

Эдриенн Рич «Североамериканское время» (#перевод с английского мой) I Когда мои сны проявили признаки политкорректности никаких неуправляемых изображений, выходящих за грань когда, гуляя по улице, я обнаружила, что мои темы словно созданы для меня, я знала, о чём не буду сообщать из страха, что это используют враги тогда я начала задаваться вопросом II Всё, что мы пишем, будет использовано против нас или тех, кого мы любим. Вот условия, хотите — соглашайтесь, хотите — нет. У поэзии никогда не было шанса оставаться вне истории. Одну строку, напечатанную двадцать лет назад, можно высечь на стене аэрозольным баллончиком прославляйте искусство как отстранение или пытки тех, кого мы не любили, но и не хотели убивать Мы движемся, но наши слова остаются, несут ответственность и это привилегия слов III Попробуйте сесть за пишущую машинку в один тихий летний вечер за стол у окна за городом; попробуйте притвориться, что вашего времени не существует что вы это просто вы что воображение просто блуждает, как большой мотылёк, непреднамеренно попробуйте сказать себе ты не несёшь ответственности за жизнь своего племени за дыхание своей планеты IV Не имеет значения, что вы думаете. Слова несут ответственность, всё, что вы можете, — это выбрать их или выбрать продолжить молчать. Или у вас никогда не было выбора, вот почему слова, которые остаются, несут ответственность и это привилегия слов V Предположим, вы хотите написать о женщине, заплетающей косу другой женщине — строго вертикально или с бусинами и ракушками в три пряди или кукурузными рядами — вам лучше знать толщину длину технику почему она решает заплести свои волосы как с ней это делают в какой стране это происходит что ещё происходит в этой стране Вы должны знать эти вещи VI Поэтка, сестра: слова — нравится нам это или нет — остаются в своём времени. Протестовать бесполезно, я написала это до ссылки Коллонтай, до убийства Розы Люксембург, Малкольма, Анны Мэй Акваш, до Треблинки, Биркенау, Хиросимы, до Шарпевиля, Биафры, Бангладеш, Бостона, Атланты, Соуэто, Бейрута, Ассама — эти лица, названия мест вырезаны из альманаха североамериканского времени VII Я думаю об этом в стране, где слова крадут изо рта, как хлеб крадут изо рта, где поэтки попадают в тюрьму не за то, что они поэтки, но за то, что они темнокожие, женщины, нищие. Я пишу это в то время, когда всё, что мы пишем, может быть использовано против тех, кого мы любим, где никогда не указывается контекст, хотя мы пытаемся объяснить, снова и снова Хотя бы ради поэзии Мне нужно знать эти вещи VIII Иногда, скользя ночью в самолёте над Нью-Йорком, я чувствовала себя какой-то посланницей, которую призвали войти, призвали заняться этим полем света и тьмы. Грандиозная идея, рождённая полётом. Но за этой грандиозной идеей скрывается мысль о том, что то, что я должна сделать после того, как самолёт с яростью вылетит на взлётную полосу, после того, как поднимусь по старой лестнице и сяду у старого окна, призвано разбить мне сердце и заставить меня замолчать. IX В Северной Америке время спотыкается, не двигаясь, только высвобождая некую североамериканскую боль. Хулия де Бургос писала: Мой дед был рабом — это моё горе; будь он хозяином, это было бы моим стыдом. Слова поэтки, висящие над дверью в Северной Америке, в год тысяча девятьсот восемьдесят третий. Восходит почти полная луна вечные разговоры о переменах в Бронксе, в проливе Гарлем затопленные города Кваббина разворованные курганы токсичные болота, полигоны и я снова начинаю говорить.

Sarah Aldridge “The Latecomer” Небольшой роман “The Latecomer” Сары Олдридж (настоящее имя — Анида Маршан; она написала в общей сложности 14 лесбийских романов в период с 1974 по 2003 гг.), вышедший в 1974 году, был первой книгой, опубликованной легендарным лесбийским издательством Naiad Press (этот проект стал возможным, когда авторка выделила 2000$ из своего пенсионного дохода на публикацию нескольких книг), и одним из первых лесбийских романов со счастливым концом. Он вдохновил многих лесбиянок — активисток, писательниц и музыканток, — проложив путь к положительному самоощущению и лесбийской гордости. “The Latecomer” приглашает нас в мир Филиппы и Кэтрин, незнакомок, встретившихся на борту круизного лайнера и, несмотря на совершенно разные взгляды, характеры и устремления, горячо полюбивших одна другую. Мне финал показался высосанным из пальца: на протяжении всего действия героини спорят и выясняют отношения, а Кэй сохнет по высокопоставленному бывшему любовнику, которому она оказывается не нужна, поэтому в любовь или даже влюблённость с её стороны в Фил/Пиппу очень сложно поверить. Однако есть один момент, который кажется мне важным. Героини представляют собой «мадонну» и «блудницу», и, конечно, ни то ни другое для окружающих их людей не приемлемо. Филиппа никогда не влюблялась и не занималась сексом — окружающие смеются над ней в лицо и за глаза и не упускают случая заметить, что пора бы и честь знать. Кэй сегодня может быть замечена с одним мужчиной, а завтра с другим — и всегда находится в центре сплетен и скандалов. Олдридж же не то что их не осуждает — она прямым текстом говорит, что 1) нет ничего ужасного в том, чтобы не вступать в сексуальные отношения хоть до 30 лет, хоть до 40, хоть всю жизнь, и проверять/превозмогать себя совершенно необязательно (и спать с мужчиной, чтобы убедиться, что ты лесбиянка — тоже); 2) если секс с мужчинами не нравится, то не стоит продолжать насиловать себя (а лучше обратить внимание на женщин). К сожалению, обе эти мысли часто воспринимаются как экстремистские революционные, поэтому проговаривать их необходимо — что в 74-м, что полвека спустя.

Emily M. Danforth “Plain Bad Heroines” — это второй роман Эмили М. Дэнфорт, авторки «Неправильного воспитания Кэмерон Пост» (которое я не читала и, видимо, не буду, но экранизацию пересмотрю). Действие “Plain Bad Heroines” разворачивается в двух временных периодах: начале XX века и середине–конце 2010-х. В 1902 году мы узнаём историю Фло и Клары, студенток, живущих в Род-Айленде и посещающих школу для девочек Брукхонтс. Они влюблены одна в другую, а также фангёрлят по Мэри Маклейн и её мемуарам. К сожалению, они погибают от укусов ос в соседнем саду, месте встреч и свиданий их тайного «Общества простых плохих героинь». Это не последняя смерть в школе, которая закрывается пять лет спустя и считается проклятой. В наши дни заброшенная школа становится местом для съёмок фильма ужасов/мокьюментари. Старлетки Харпер Харпер и Одри Уэллс выбраны на роли Фло и Клары. Они едут в Брукхонтс вместе с авторкой бестселлера “The Happenings at Brookhants” Мерритт Эммонс (которая прибила бы меня за слово «авторка», судя по тому, как она отчитывала Одри за слово “actress” вместо “actor”) и съёмочной группой, но вскоре обнаруживают, что школьное проклятие действительно может существовать… Что понравилось: 🍃 атмосфера: я люблю готику и хорроры, а ещё это книга об экранизации книги, посвящённой другой книге; 🍃 очень много кино- и литературных отсылок, любительницы американской культуры (особенно классических фильмов ужасов и гейлита) оценят; [Дэнфорт опиралась на истории производства таких фильмов, как «Омен», «Экзорцист» и «Полтергейст». Она описала свой роман как «“Пикник у Висячей скалы” и “Ведьму из Блэр”, но с лесбиянками». В качестве места действия выбраны Род-Айленд и Калифорния: это столицы американского ужаса, места рождения Лавкрафта и слэшеров соответственно.] 🍃 все главные и второстепенные герои/ни ЛГБ(Т); 🍃 освещение феномена «страстной дружбы», подтверждающей, на мой взгляд, что гораздо больше женщин, чем принято считать, могли бы быть лесбиянками и что человеческая сексуальность не является (богом/природой) данной и неизменной; 🍃 нет ни одного полностью мужского разговора. Что не понравилось: 🍂 навязчивость аббревиатуры WASP (да, я понимаю, что wasp — «оса», но игры с играми слов хороши в меру); 🍂 героини; [Дэнфорт взяла название книги из мемуаров Мэри Маклейн: «Я бы хотела, чтобы кто-нибудь написал/а книгу о простой, плохой героине, чтобы я могла испытывать к ней настоящую симпатию». Но ни одна из пяти гг не является особенно плохой и уж тем более простой (две голливудские актрисы, писательница-вундеркинд и пара вышеупомянутых васпок). Зато все они малосимпатичные: во-первых, всякие олд мани, непобэйби, инстаселебы-инфлюэнсерки и проч. Во-вторых, чем больше вы их и о них узнаёте, тем меньше они вам нравятся. В-третьих, все основные отношения — семейные, профессиональные, романтические и даже подружеские — очень нездоровые и токсичные. Нормальные только у Харпер с её школьным товарищем, братом и основной партнёршей (потому что их всех в романе почти нет).] 🍂 троп bury your gays (одна пара мёртвых лесбиянок — ладно, две — ну, такое, три — …); 🍂 было ли проклятье? или это всё расстройства психики и череда трагических совпадений? ни героини, ни рассказчица, ни даже авторка этого не знают; кульминация отсутствует, финалы разочаровывают; 🍂 первая половина чересчур подробна, вторая, наоборот, местами провисает, замирая ближе к концу; в общем и целом — затянуто, да и сноски периодически бесят. Такие дела. Шесть восточных йеллоуджекетов из десяти 🌫

Harper knew that what Eric saw was the version of Annie who’d sent over the espresso machine and convinced her to buy the record player. What he hadn’t yet had time to see was the Annie who, when they were passing through a particular neighborhood, might point to a house and say something like: “Let’s move here and live out the rest of our lives in a David Hockney painting.” And when Harper said back, “Who’s David Hockney?” that version of Annie wouldn’t laugh or shake her head like, Of course you don’t know who that is. She wouldn’t even say, Oh, just this painter, and then not elaborate because it was easier than doing so. This was the way that a lot of Annie’s friends treated Harper: dropping various cultural references and when she didn’t immediately grasp them, dismissing them — and also, it felt like, a piece of her — before moving on. Annie was someone who wanted to share her excitement. She’d say, “I can't wait to show you.” And then she would. And not, like, on Google Images on her phone. Next thing Harper knew, she would be on her way to a Hockney retrospective at some museum, holding Annie’s hand as they stood together in front of all those California swimming pool paintings and houses in pinks and yellows and greens, while Annie talked about how Hockney had achieved this or that effect, or how he imbued his work with queer sexuality. And she wouldn’t lecture about it. She wouldn’t perform. She’d talk, effervescent, expecting (correctly) that her enjoyment would spill over. This was what Harper liked best about Annie: how excited she got about the things she loved and how much pleasure it gave her to share those things with others. Emily M. Danforth “Plain Bad Heroines”

Isabel Miller “Patience & Sarah” Can’t you see? We can be an army of two. We can be Plato’s perfect army: lovers, who will never behave dishonorably in each other’s sight, and invincible. Let the world either kill us or grow accustomed to us; here we stand. В 1969 году, после многочисленных отказов со стороны издательств, писательница Альма Раутсонг напечатала 1000 экземпляров “A Place for Us” за свой счёт под псевдонимом Изабель Миллер (Изабель — анаграмма слова «Лесбия») и стала продавать их на улицах Нью-Йорка и собраниях «Дочерей Билитис». Книга пользовалась успехом, и на неё обратил внимание издательский дом McGraw-Hill; в 1972 году он переиздал её под названием “Patience & Sarah”. Это была не первая книга Раутсонг, но к моменту написания “A Place for Us” она ушла от мужа после 15 лет брака и влилась в зарождающееся лесбофеминистское движение. Альма больше не хотела и не могла писать о гетероотношениях. Она проглатывала каждую лесбийскую книгу, которую могла найти, но все они заканчивались либо самоубийством одной из героинь, либо её уходом к мужчине. Это демотивировало. Совершенно случайно Раутсонг наткнулась на работы художницы-аутсайдерки начала XIX века Мэри Энн Уилсон и узнала, что та жила с компаньонкой на их ферме. Решив написать роман об их любви, авторка неожиданно столкнулась с писательским блоком. И здесь ей на помощь пришла… доска Уиджи (что? да!) 🔮 Действие книги разворачивается в Коннектикуте в 1816 году. Художница Пейшенс с первого взгляда влюбляется в Сару, и девушки решают сбежать от своих пуританских семей, уехать в другой штат, приобрести землю и дом — найти место для себя, для «женщин, которые отказываются сгибать шеи, чтобы быть рабами мужчин, аккуратно передаваемыми от отца к брату, затем к мужу, потом к сыну и в могилу», место, где они смогут жить и любить так, как захотят. На пути к этой цели им придётся пройти множество испытаний, и в отличие от дев из Лэнгольна, о которых другая известная лесбийская писательница и активистка Дорис Грумбах написала роман “The Ladies”, у них не будет пенсии и прислуги. “Patience & Sarah” является первым историческим лесбийским романом. Эмма Донохью в своём предисловии подчёркивает, что «историческая литература имеет решающее значение для сообществ, чья история (в неопровержимых фактах) вряд ли когда-нибудь будет раскрыта». Если сравнить “A Place for Us” с лесбийской престоунволлской классикой, то, конечно, рассказ о Пейшенс и Саре, где каждая героиня имеет свои сильные и слабые стороны, развивается как личность и дополняет другую, выиграет как более тёплый и оптимистичный. Миллер планировала продолжить его под названием “A Time for Us” — но на её пути снова встал творческий кризис. Не могу не упомянуть, что “Patience & Sarah” часто ругают за колониализм: несмотря на то, что героини живут во времена фронтира, какие-либо упоминания коренных американок отсутствуют. Проблема рабства тоже не разрабатывается. Допускаю, что, как и многие белые феминистки её времени, Миллер мало интересовалась проблемами афроамериканок и представительниц коренных народов на пересечении сексизма и расизма, но нужно помнить, что она писала лесбийскую сказку с хеппи-эндом, которой ей и другим лесбиянкам не хватало в 60-е, а не великий американский деколониальный роман. Однако от фразы «Колумб искал Индию, а нашёл нас» меня всё-таки покоробило ☠️

Лесбийский нон-фикшн (литературная критика/литературоведение; начало): ✍🏼 Jeannette Howard Foster “Sex Variant Women in Literature” ✍🏼 Kate Brandt “Happy Endings: Lesbian Writers Talk About Their Lives and Work” ✍🏼 Jennifer R. Waelti-Walters “Damned Women: Lesbians in French Novel” ✍🏼 Katherine V. Forrest (Ed.) “Lesbian Pulp Fiction: The Sexually Intrepid World of Lesbian Paperback Novels, 1950–1965” ✍🏼 Carrie Shaver “Watching Satan’s Daughters: A Visual Analysis of Lesbian Pulp Fiction Cover Art, 1950–1969” ✍🏼 Leila J. Rupp “Sapphistries: A Global History of Love Between Women” ✍🏼 S. Lou Stratton “More than Throw-Away Fiction: Investigating Lesbian Pulp Fiction Through the Lens of a Lesbian Textual Community” ✍🏼 Elizabeth English, Jana Funke, Sarah Parker (Eds.) “Interrogating Lesbian Modernism: Histories, Forms, Genres” + подборка о лесбийском модернизме

Хулуд Хамис (#перевод с английского мой) ты знаешь, кто ты есть. без названия. когда ты меня отпустила, мы обе думали, что я упаду и — разобьюсь. чего никто из нас не знала — в то время, когда мы были вместе, я отрастила — крылья. август 2016 г. пройти через ад памяти Я не буду связана — памятью о ваших отвратительных поступках. Моё тело не будет разрушено только потому, что вы — осквернили его надругались над ним травмировали. Все мои раны — они принадлежат мне. Я сделаю прекрасное искусство с их помощью. Я пройду через ад своей памяти босиком медленно. Потому что единственный выход — прямиком сквозь. И я выйду — живой, более сильной, более могущественной. Я выйду — Исцелившейся. 24.01.2018 الحربُ ليست لُغتي война не мой язык никаких больше истребителей F-16 никаких больше танков! (и других ваших смертоносных игрушек американского производства) никаких больше ракет Qassam хватит! Халас! мы не спим наши тела — разрушающиеся, трясущиеся, окровавленные, ампутированные, мёртвые. الحربُ ليست لُغتي война не мой язык разделяй и властвуй разделяй и властвуй разделяй и властвуй ХВАТИТ! мы отказываемся. мы кричим в отчаянии дайте нам жить остановите убийство. СНИМИТЕ осаду Газы ДАЙТЕ рыбакам ловить рыбу дайте мальчикам ИГРАТЬ в футбол الحربُ ليست لُغتي война не мой язык СНИМИТЕ осаду Газы ДАЙТЕ женщинам жить достойно дайте девочкам КУПАТЬСЯ в море разделяй и властвуй разделяй и властвуй ХВАТИТ! мы отказываемся! мы встаём и громко, чётко произносим вместе, еврейки и палестинки, палестинцы и евреи — мы отказываемся от ваших войн мы отказываемся быть врагами الحربُ ليست لُغتي война не мой язык разделяй и властвуй ХВАТИТ! 19.07.2014 стихотворение о прекращении огня в мае 2021 года соглашение о прекращении огня вступило в силу несколько дней назад. панические атаки не прекратились с прекращением огня. опасные знаки, которые моё тело настойчиво подавало, не прекратились с прекращением огня. мне говорят мои друзья с благими намерениями: в случае нехватки воздуха — сделай глубокий вдох. чтобы успокоить разум — отключи связь, заземлись. чтобы набраться сил — отдохни, послушай классическую музыку, погуляй на природе. моим друзьям с благими намерениями я говорю: это вы сделайте глубокий вдох, сделайте паузу и медленно прочитайте каждое слово, потому что это то, что ваш статус-кво значит для нас: несправедливость произвольные аресты оккупация блокада апартеид институциональный расизм ненависть политическое преследование полицейское насилие отсутствие безопасности вам достаточно этих слов? потому что если нет — у меня есть ещё. так что пока вы возвращаетесь к своим статусу-кво и безопасности, я игнорирую опасные знаки, которые моё тело мне подаёт, — пока что. потому что моё тело больше не заинтересовано в вашем старом добром статусе-кво. 26.05.2021

24 октября 1679 года шведку Элизабет Олсдоттер приговорили к смертной казни — в числе прочего за гомосексуальность. 24 октября 1903 года американка Гертруда Стайн завершила работу над повестью «Q.E.D.» — первым лесбийским текстом в новейшей истории. 24 октября 1990 года умерла японская переводчица русской литературы, социалистическая феминистка и открытая лесбиянка Ёсико Юаса. Я родилась в день её смерти. Этот канал начинался как площадка для моих отзывов на произведения лесбийской литературы, но со временем он превратился в нечто большее: я стала выкладывать собственные переводы лесбийской поэзии и различные материалы об активизме/истории лесбиянок. Кроме того, я уже больше года веду лесбийский книжный клуб. Всё это я делаю бесплатно и не планирую переводить на коммерческие рельсы, однако я не против материальной поддержки своего труда, поэтому напоминаю, что вы всегда можете задонатить мне денег (подписаться на Patreon тоже можете, там треть моего списка проверенных лесбийских фильмов и авторские заметки о музыкантках-лесбиянках, но я, честно говоря, не знаю, как, находясь в России и не имея иностранных карт/счетов, выводить с него $). Спасибо всем, кто рассказывает о «Лесботеке» и «Лесбарии» своим подругам и подписчицам, а также каждой, кто пишет мне слова поддержки и благодарности. Я перечитываю их иногда 💔 В форме обратной связи вы можете не только в любое время и сколько угодно раз написать мне что-нибудь приятное, но и поделиться идеями и предложениями относительно ведения канала (да не постигнет меня судьба великой Хироко Какэфуды) 🥀 Катя Поздравить и поддержать морально: 💌💌💌💌💌💌💌💌 Поздравить и поддержать материально: 5536914048479418

Одри Лорд, отрывки из доклада «Преобразование молчания в язык и действие», прочитанного на лесбийской литературной панели в Ассоциации современного языка (Чикаго, штат Иллинойс, 28.12.1977); #перевод с английского мой Раз за разом я прихожу к убеждению, что должна говорить, озвучивать и делиться тем, что для меня наиболее важно, даже несмотря на риск быть оскорблённой или неправильно понятой. […] Когда я против своей воли и в высшей степени осознала собственную смертность и поняла, о чём я мечтаю и чего хочу, какой бы при этом короткой ни оказалась моя жизнь, всё то, чему я отдавала приоритет, и то, на что закрывала глаза, обнажилось в беспощадном свете — и больше всего я пожалела о своём молчании. Чего же я вообще боялась? Задавать вопросы или говорить то, во что я верила, могло означать боль — или смерть. Однако мы все страдаем — по-разному, но постоянно, а значит, боль либо изменится, либо прекратится. Смерть, с другой стороны, — это молчание окончательное. И она может наступить быстро, прямо сейчас, вне зависимости от того, говорила ли я то, что нужно было сказать, или только предавала себя небольшими молчаниями, планируя когда-нибудь заговорить или ожидая, что заговорят другие. Так я начала осознавать в себе источник силы — это умение смотреть на свой страх со стороны, пусть моей самой заветной мечтой и было желание не бояться. Я собиралась умереть — если не сейчас, то чуть позже — и независимо от того, высказывалась я или нет. Моё молчание не защитило меня. Ваше молчание не защитит вас. […] Каких слов вам не хватает? Что ещё вам нужно сказать? Какие унижения вы каждый день проглатываете, делая их своими собственными, пока не заболеете и не умрёте от них, по-прежнему молча? Возможно, для некоторых из вас я являюсь олицетворением одного из ваших страхов. Потому что я женщина, потому что я Чёрная, потому что я лесбиянка, потому что я это я — чернокожая поэтка-воительница, делающая свою работу, — и я пришла спросить вас, делаете ли вы свою? Конечно же, я напугана, ибо преобразование молчания в язык и действие есть акт самораскрытия, а это всегда таит в себе опасность. […] Выбирая молчание, каждая из нас помнит о своём личном страхе — мы боимся презрения, цензуры, осуждения, боимся узнавания, вызова и уничтожения. Но больше всего, я считаю, мы боимся видимости — а без неё не можем по-настоящему жить. В этой стране, где расовые различия, если о них не говорить, постоянно создают зрительные искажения, Чёрные женщины всегда были заметны и в то же время делались невидимы из-за обезличивающего расизма. Даже внутри женского движения нам приходилось бороться тоже — и мы боремся до сих пор — за ту самую видимость, которая делает нас уязвимыми; нашу Черноту. Чтобы выжить в пасти этого дракона, зовущегося америкой, мы должны были усвоить этот первый и жизненно важный урок: нам никогда не суждено было выжить. Не как человеческим существам. Как и большинству из вас, неважно, Чёрным или нет. Видимость, которая делает нас наиболее уязвимыми, является и источником нашей величайшей силы. Потому что, говорим мы или нет, система всё равно попытается стереть нас в пыль. Мы можем сидеть в своих углах, вечно немые, пока наших сестёр губят, да и сами мы пропадаем ни за грош; пока ломают и уничтожают наших детей; пока отравляют нашу землю; мы можем безмолвно сидеть в своих безопасных углах, и всё равно мы будем бояться. […] А роста не бывает без страха — перед видимостью, перед колючими испытующими взглядами и, возможно, перед осуждением, болью, смертью. Но мы всё это, кроме смерти, уже пережили — в молчании. И я постоянно себе напоминаю, что родись я немой или храни обет молчания всю жизнь ради безопасности, я всё равно бы страдала и всё равно бы умерла. Это хорошо работает для определения перспективы. […] Мы можем научиться работать и говорить, когда нам страшно, точно так же, как мы научились работать и говорить, когда мы устали. Ибо нас приучили уважать страх больше собственных потребностей в языке и самоопределении, и пока мы молча ждём обретения роскоши бесстрашия, груз молчания задушит нас.