нет было

Это вырезки из бумаги Ханса Кристиана Андерсена. Он писал, что они являются прелюдией к письму. Создание форм мимо букв/цифр, чтобы они открывали следующее за ними пространство — письменно-сострадательное. Иногда обостряют сами себя, как в силуэте «‎Бразилец». Самонаименование у него прямо по центру шляпы. В вырезках и хрупкость, и беззащитность — их извлекли из устойчивой формы, теперь они гнутся, они уязвимы, как и все персонажи у Андерсена.

Оказалось, внутренне я не был готов принимать никакие окончательности. Никаких «прощай», «иди нахуй», «проект закончился», «на этом всё». И неважно, речь идёт о личных, деловых отношениях или творческих проектах. В моменты финализации, когда другой мне сообщает, что всё, у меня просыпается животный инстинкт сироты. И это не связано с действительным одиночеством – вокруг может быть близко, заботливо, человечно. Этот сирота как хомяк: не быть одиноким про «запас», в любом случае, насобирать неокончившегося как можно больше. Раньше я думал, что это нормальное, это вот такое моё, сейчас думаю, что так я просто размазываю части жизни своей по другим жизням и гораздо яснее будет жить, если чувствовать просторный конец, вот и всё.

Анна Таршис (?). Из раздела «Политика» 18-го выпуска журнала «Номер». Наш народ – идеальный народ для любого правительства. 1970?

Написал для «Синема Рутин» о фильме про поэта-пистолета «Макарова», который я пересматривал десятки раз с 2007 по 2010, пытаясь забыться в фильмическом Екатеринбурге 1993-го. Герои и предметы смещены относительно имен и времен – сейчас другие Цветаевы, другие Мамонтовы и Морозовы, и пистолеты больше не для дуэлей. Все не на своих местах. Это фильм о деноминации действительности, и она не перестраивается, обещая обновление, а просто обесценивается. И в этом искривленном пространстве «оползающих» имен и времен то и дело возникают какие-то чудовищные, отжившие свое социальные или культурные формы. Как, например, в сцене, когда Фунтов спрашивает Макарова, почему у него не пишется. Фунтов говорит, что знает ответ, но заводит речь издалека: «Вот скажите, Александр Сергеевич, вы сейчас голодны?» Получив отрицательный ответ, новый русский возмущенно восклицает: «Вот поэтому и не пишется!»

* господи уложи меня спать больше не к кому обратиться потому что ты уже спишь тебя уже нет а он тут как тут

Поэта Григория Батрынча удерживают в полиции. Ему вменяют распространение наркотиков (это неправда), возможно, применяют насилие. Вчера Гришу забрали в Щербинке по подозрению в распространении закладок. У него дома провели обыск, во время которого ничего не обнаружили, при этом Гришу несколько раз ударили и увезли в УМВД России по Ленинскому городскому округу г. Видное. При этом присутствовала его девушка Тая. Сейчас для Гриши наняли адвоката. Если у вас есть возможность помочь оплатить его услуги, можно скинуть любую сумму на карту: 2200 3005 6375 1534 (Райффайзен, Альфа) Таисия Юрьевна О. В комментариях к платежу можно написать ваши контакты, со временем постараемся вернуть. Если вы можете ещё чем-то помочь, пожалуйста, свяжитесь с Таей: @ya_sovsk +7 995 1507 333

Владимир Казаков * * * о, левая слеза, из нулевого глаза течешь, как белый день из правого окна. я в этот правый день не чувствую ни разу, какая будет ночь и будет ли она;   как правая слеза, она сверкнет наверно, и ранен первый миг и долго будет тут, покуда спин своих, заплаканных чрезмерно, оконные глаза во тьме не разогнут

Документация от Алены, Насти и Рады.

Позавчера провел во владивостокском ЦСИ «Заря» перформанс «Обратный покой памяти» с 20 до 21. Перформанс проходил на склоне с деревьями у одного из цехов с осыпающейся землей под ногами. На подрезанных пустых деревьях я повесил 6 зафотошопленных изображений со своим отцом, с мачехой, с собой маленьким и цифрами разных годов. Я стоял босиком на склоне, снимал изображения с деревьев, читал заупокойные речи, которые смещали речь от говорения за мое детство и за моих мертвых к мертвым и живым других, стоящих внизу. Важно было не полностью попрощаться со всеми каждыми, прихоронить немного, изображения не закопать, а прикопать. Небольшой землей я попрыскал вдаль зрителей, чтобы мы получше приобщились к прощанию. Повторял каждые 6 раз «Упокой, косогор, упокой, память»: Чем далее — тем острее речь переходила от имен к ситуациям, к годам и цифрам, но это было постоянное скольжение вверх-вниз по речи: от того, кто родился, кто умер, когда воскрес, кто воскрес. Память закатывается на горку и скатывается обратно. После прихоронения «2024» я стал захлебываться цифрами и годами, они стали ходить туда-сюда шустро: 2, 0, 2, 4, 3, 2, 1, 0, 2, 2 и т. д. И тогда я сам себя заготовил в обратный покой, уложив тело в яму под рост на склоне. На лбу вверх из нее светился фонарик. Лежал я, пока не стемнело. Звуков людей снизу не было слышно, склон сдувал их вдаль. Я лежал и присматривался к собственному терпению, к тому, как быстро лежащее в земле тело начинают иначе воспринимать муравьи, черви, жуки. Как они свободнее начинают вовлекать твое тело в свои маршруты, приспосабливаются к наличию большой плоти. Пытался уловить соразмерность, хотя бы временную. Но это никак не соотносилось с людьми, которые, как я потом узнал, все-таки ждали, что перформанс продолжится. Это так странно: что может быть окончательнее залегания в яму? И зачем из нее вставать, если эта длительность и есть финал. Не понимаю. И моё переключение на микромир подземный от ожидающих было важнейшим: муравьи, жуки, черви ничего не ждали, они делали свою жизнь.

Всё чаще чувствую инерционные узлы в мышлении, в письме. Это любимые слова: снег, мертвый, полные (...чего-то). Это риторические ходы «но только», «‎не только», это перечисления выдуманных персонажей, совершающих разнонаправленные действия и т. п. Я чувствую, как внутри вырабатывается удовольствие от того, как мышление касается любимых мест, объясняет мне, что нужно попробовать ещё — вдруг в этот раз возлюбленные инерционности проявят себя иначе, ярче, обнаружат закономерность, и инерция тогда обратится в прекрасного принца и сможет себе зачесть, что не зря набивала оск‌‎омину. На изображении: Pat O'Neill. Broken Frame, 2009.

Тадеуш Кантор. Я держу картину, на которой изображено, как я держу картину (1987), частная коллекция.

18 МАЯ / 19:40–20:40 / ОБРАТНЫЙ ПОКОЙ ПАМЯТИ / ПЕРФОРМАНС РУСЛАНА КОМАДЕЯ ⏺Резидент «Зари» Руслан Комадей представит свой физический перформанс на уличной территории Фабрики (склон за Цехом #5). Как погребать воспоминания о Владивостоке, если они оказывают сопротивление? Можно ли превратить в захороненное слова, годы, участки земли и встречи с людьми? На протяжении часа перформер будет добывать неупокоенное, читать отходные речи и наблюдать за процессом погребения в скатывающейся к ногам зрителей земле. Вход свободный. 🔺Руслан Комадей – писатель, издатель, перформер, автор статей о неофициальной культуре. Родился на Камчатке, жил и работал в Нижнем Тагиле и Екатеринбурге. Владивосток, в котором он также некоторое время жил в детстве, связан для него с семейной трагедией. Резидентский проект посвящен исследованию города, который должен был стать новым домом, а стал местом утраты. В нем исследуется, как ложные воспоминания сочетаются с болезненными, а ожидание подменяет реальность.

Нашел свою заметку о фотографиях Роберта Франка, почему-то часто попадается мне на глаза: Фотография Роберта Франка — это глаза-в-глаза. Взгляд швейцарско-немецкого эмигранта, увидевшего в отчуждённой Америке зазор, чтобы найтись. Обратная Америка из глубины-поверхности кадра. Люди и вещи фотографий смотрят в разные стороны, изгибаются в обратном направлении, выстраиваются в вертикали или разделены по горизонтали. Напряжение разнонаправленности не только ловится снимком, но и становится его обобщением — балансом сил. Оттого и обилие ч/б. Оно для Франка — полярность между отчаянием и надеждой, поэтому люди и вещи держатся за свой оттенок, чтобы не угаснуть, чтобы не потемнеть. В цвете же всегда есть куда спрятаться. У Франка они не прячутся, включаясь в нежелательные параллели, — белые и афромериканцы, равно выглядывающие из окон автобуса в камеру, но разнесённые иерархически по автобусу. Так же и образы: снимки в снимках, рекламы или рисунки, слоящиеся сквозь восприятие фотографии, обвешиваются значением, как бы обозревают оценочно снимок изнутри - как политики, карты, портреты и т.е. Как девочки, бегущие, как под шторой, к американскому флагу — за ним. Как глядящие в разные стороны героиня передачи и её проекция в телевизоре. Фотография таким образом дважды создаёт событие: обобщает, вытягивая одну из его точек обзора, фиксируя в нём нечто скрывающееся, преодолевающее, провоцируя создание события, когда в камеру смотрят - встраиваясь в неё, изменяя её взглядом изнутри, как подписью на фламандской живописи. Франк не любил, когда его кто-то снимал — слишком обволакиваясь подробностями, прояснением, как бывает в подробных документалках с интервью, теряется напряжение отчуждения — снятое становится выхолощенным и перестаёт слоиться, оживать под внутренними и внешними взглядами.

Каждый сложный город как будто имеет свой тип укромных слепых мест. Во Владивостоке это запаздывания уровней ландшафта перед тем как косогор, лестница или здание снова рванут вверх. И если стоять перед этим рывком, пространство под ногами раскроется как бутон. Ландшафт обратно распрямится в бумажную карту.

Россия, как известно, не только родина слонов, но и родина мамонтов. Какое-то время назад филантроп, гуманист, издатель и культуртрегер Руслан Комадей посетил нашу смешную студию, чтобы рассказать о екатеринбургском поэте Романе Тягунове https://youtu.be/9oScdl4vH0w

Поговорили с Денисом о том, как Роман Тягунов настал, об Уралмаше и его сбивках, об избыточности/скрюченности поведенческих моделей, ангельских палиндромах и т. д. И, конечно, «Колокола, глаголы, бумеранги».

Тумас Транстрёмер Друзьям за границей I Я так скупо писал вам. Но то, что я не мог написать, надувалось и надувалось, как старомодный дирижабль, и уплыло в конце концов по ночному небу. II Теперь письмо мое у цензора. Он зажигает свою лампу. И в ее свете мои слова прыгают, как обезьяны, на решетку, трясут ее, замирают и скалят зубы. III Читайте между строк. Мы встретимся через двести лет, когда забытые в стене отеля “жучки” и микрофоны наконец-то уснут, превратившись в трилобиты.

Когда мне инертно, я просто путешествую по википедии, рассматривая дискографии музыкальных групп 60-70-х, выискивая наиболее экспериментальные альбомы. Это какое-то колышущееся бессознательное. Оно наработано лет за 15. И сейчас я чувствую, что только эта инерция позволяет не чувствовать пустоту в настоящем — иначе не на что опереться.

Всё-таки непонимание мне очень хорошо. Когда люди радуются/гордятся, что вот только здесь есть такие-то полезные ископаемые, животные, изобретения, я просто чувствую землю, обычную, просторную ничейную. Такое непонимание – по направлению к кому-то (а не утыкание в защитный контур себя) – это тоже простор.