Владимир

Тоска по цензуре, которую высказал Михаил Швыдкой на страницах «Российской газеты», на самом деле отражает недовольство российских элит низким уровнем институционализации персоналистского политического режима в стране. В отличие от партийных режимов (будь то в СССР или в КНР), где произвол со стороны тех или иных ведомств, тем более на низовом уровне, ограничен многочисленными формальными и неформальными процедурами, персоналистским режимам такой произвол присущ имманентно. Более того, некоторые партийные режимы в определенных ситуациях (хотя и далеко не всегда) оказываются способны провести «работу над ошибками», не допустить упадка уровня своей институционализации и пресечь произвол на уровне не только исполнителей, но и политического руководства (случай Хрущева). Именно поэтому в таких режимах, как правило, каждый сверчок знает свой шесток, и элиты склонны поддерживать статус-кво, будучи заинтересованы в таком положении дел. Напротив, персоналистским режимам институционализация не то чтобы не присуща совсем, но слишком сильно зависит от текущей конъюнктуры и от конкретных даже не заинтересованных групп, а индивидов. В этом смысле ламентации типа «в СССР такого не было» в общем и целом справедливы, но вот призывы «верните СССР назад» нереалистичны. Партийные режимы могут выродиться в персоналистские (как Румыния при позднем Чаушеску), а вот эволюция в противоположном направлении, нравится ли это кому-либо или нет, не происходит. Плохая новость – не только для Швыдкого, но и для всех элит – состоит в том, что со временем упадок институционализации персоналистских режимов имеет тенденцию к усугублению – чем дольше находится у власти персоналистский лидер, тем выше вероятность произвола по отношению к элитам. Для понимания логики этого процесса полезно прочесть не только научные монографии Сволика или Геддес-Райта-Франц, но также и «Осень патриарха» Маркеса или «Праздник козла» Варгаса Льосы.

эта картинка - иллюстрация наших взаимоотношений с Чито

эта картинка иллюстрирует наши взаимоотношения с Чито

Я довольно часто смотрю трансляции футбольных матчей с комментариями ведущих на разных языках. Не берусь судить о грузинских или португальских комментаторах, но вот стилистика ведения трансляций у англоязычных и русскоязычных комментаторов различается довольно сильно. Англоязычные комментарии матчей АПЛ в ходе игры, по большей части, профессиональные и грамотные, сконцентрированы на содержании происходящего на поле и редко выходят за рамки стандартного протокола, но при этом иногда они (на взгляд аутсайдера), довольно скучные. Некоторое исключение – в preview и в перерывах игры, где находится место приколам и критическим высказываниям «на полях» игры. Многие русскоязычные комментаторы на различных каналах (Окко, Сетанта, Матч), напротив, часто склонны травить байки по любому поводу, иногда даже в ущерб освещению игры как таковой. Особенно при парном ведении ведущие порой настолько упиваются диалогами друг с другом, так что иногда создается впечатление, будто они и впрямь смотрят трансляцию за пивасиком, да и, собственно, в эфир выходят ради того, чтобы потусить на публике. В отличие от британских коллег, русскоязычные ведущие склонны ярко демонстрировать аудитории свои широкие познания в самых разных вопросах от Баха до Фейербаха, однако далеко не все из них способны квалифицированно доносить до аудитории анализ деталей игры (хотя, разумеется, есть приятные исключения, как, например, Станислав Минин, со знанием дела комментирующий игры испанской Ла Лиги). Как мне кажется, многие русскоязычные комментаторы, сознательно или нет, оказались под слишком сильным влиянием Василия Уткина, который (как бы к нему не относиться) как раз умело совмещал раскованный стиль ведения с обилием метафор и приколов, глубокое понимание сути футбола и способность внятно объяснять требовательной, вовлеченной (и часто сильно поляризованной) аудитории сложные вещи простым, доступным и грамотным языком. Но все то, что у талантливого Уткина выглядело органичным, у многих его подражателей смотрится явно натужным. По сравнению с ними с теплом вспоминаешь комментаторов старой школы, таких, как Геннадий Орлов, по сей день отчаянно топящий за «Зенит» во время трансляций или тот же Владимир Маслаченко. Они, возможно, вели матчи не столь ярко, как те, кто пришел им на смену, но зато любили футбол как игру больше, чем самих себя на фоне это игры.

Вместе с коллегами собираем команду участников одного крупного коллективного академического проекта, который реализуется pro bono (не спрашивайте). Среди его предполагаемых участников на сей момент – как минимум девятнадцать специалистов, которые в 2010-е годы работали в российских научных и образовательных учреждениях. Сейчас в этих учреждениях не работает никто из них (некоторые живут и продолжают работать в России, другие работают в США, Европе, Израиле).

Родительские уроки на рабочем месте Коллега привела с собой на работу сына младшего школьного возраста, которому там очень понравилось какао из установленного в офисе автомата. Она заметила в разговоре, что для расширения кругозора детям полезно знать, чем занимаются на работе родители, и я вспомнил собственный опыт. Мой отец работал прорабом на стройке, и, однажды побывав у него в бытовке (вагончик, где рабочие переодевались, мылись, хранили инвентарь, и порой выпивали), был сильно впечатлен стилистикой его диалогов с рабочими – дома отец практически никогда не матерился, разве что в крайней степени раздражения. Однако, когда вскоре отец услышал, как я воспитывал своего брата (на 5 лет младше меня), он подозвал меня и вежливо, но твердо объяснил, что матом он разговаривает только с рабочими, которые иначе не понимают, а в семье следует обходиться без таких слов. Так я узнал, что язык – это маркер социального статуса. И да, на протяжении всей последующей жизни так и не матерился.

ПОЛИТОЛОГИЯ: МОЙ ПЕРВЫЙ УЧЕБНИК Мой интерес к политике возник в детстве во многом благодаря противоречивой фигуре Хрущева. В те времена его правление, с одной стороны, было еще «на слуху» соотечественников, а, с другой стороны, выступало в роли easy target для критики (см. диалог Балбеса и Джабраила о волюнтаризме в «Кавказской пленнице»), но при этом в официальном языке имя Хрущева почти не упоминалось. Неудивительно, что Хрущев еще до ухода из жизни стал персонажем фольклора, и наиболее подробные сведения о нем я почерпнул из тетрадочки со стихами, которые записывала моя бабушка. Таков был мой первый учебник по политологии: «Это быль а не присказка Это правда, а не сказка С чем Никита просчитался И как кур во щи попался С мертвым Сталиным таскался И с китайцами ругался Звезд геройских он в избытке Нацепил себе Никитка В каждой книге и журнале Он всегда в оригинале Кто бы что бы не построил Всё Никитушка присвоил Он и пахарь он и жнец И повсюду крупный спец Хоть хреновый дипломат Но повсюду кум и сват Так он жил и не тужил Часто речи говорил Часто попросту трепался Краснобайством занимался Шкуру он со всех сдирал Загранице в дар давал Ордена как побрякушки Раздавал на побегушках Всюду сыпались награды Только тем кому не надо Деньгами сорил он с ходу На пропой за счет народа А народ то все терпел Хоть и досыта не ел Помогал работе сей Зять Никиты Аджубей Тоже ездил за границу И возил с собой пшеницу Парень был он пробивной И с подругою такой Приобрел он очень быстро Пост внештатного министра Так мы жили не тужили Белый хлеб совсем забыли Наконец решил народ Дальше дело не пойдет И с правителем таким Мы как шведы погорим Обобрал он кур и скот Сам разъелся словно кот Заем, что народ копил Лет на 20 схоронил И такой устроил рай Хоть ложись и помирай Деньги новые он ввел А с расценками подвел И от выгоды такой Мы согнулися дугой Пленум быстренько собрали Все вопросы разобрали Говорят пиши Никита Откровенно и открыто Может мы тебя простим Но с поста тебя сместим Ты народ простой морочил Дело партии порочил Свет от Ленинских заветов Ты проматывал в банкетах И народный капитал На подачки промотал Братской дружбой прикрывался И расколом занимался Хоть Никита упирался Но потом во всем признался Заявленье написал На здоровье упирал Дескать слаб я стал мозгою Недомысливал порою Но прошу меня простить Зла на сердце не таить. Но тут Брежнев говорит «А народ-то не простит! Чем народ-то ты кормил? Только речи говорил…» (дальше не помню, там еще были фрагменты)

Google scholar в поиске авторов, у которых в профиле указано "Russia", выдаёт некоего автора "Аренда Mersedes", на которого 408 ссылок. Среди трудов оного автора не только работы по радиолокации, но и книги "Доказательства существования Бога" и "Как спасаться в миру?" И не надо тут задавать вопросы типа "а так можно?" Еще и не так можно!

Сегодня – день рождения Бориса Максимовича Фирсова (96 лет). Наш первый большой разговор состоялся летом 1990 года, когда, после беседы с Собчаком я отказался от работы в аппарате Ленсовета (этот эпизод подробно изложен в двух моих книгах), я пришел оформляться на работу в Ленинградский филиал Института социологии Академии наук, возглавлявшийся Фирсовым. Перед ним обо мне хлопотали Андрей Алексеев и Леонид Кесельман, да и сам Борис Максимович проявлял живой интерес к тогдашним участникам общественных движений. Незадолго до меня на работу в институт пришли Николай Корнев (биолог, участник Народного фронта, позднее ставший социологом) и Николай Аржанников (был избран народным депутатом РСФСР, и некоторое время до того занимал пост зам.директора института по общим вопросам). Мой случай активиста вовсе не был выдающимся, но я в свои 24 года был намного моложе своих товарищей. Как и Собчак, во время моего job interview Фирсов много говорил сам, но в режиме не монолога, а диалога, задавая мне развернутые вопросы о моем активизме и о политике в городе и в стране. Хотя он не соглашался с моими тогдашними оценками, которые были существенно более радикальными, нежели его собственные, но слушал очень внимательно и с большим уважением. Затем задал вопрос о том, зачем я, уже сделав карьеру активиста, собираюсь работать в социологическом институте. Я ответил в том духе, что социологи – это как раз тек люди, которые знают, как устроены политика и общество в нашей стране, и что я хочу овладеть этими знаниями для того, чтобы использовать их для успешного проведения реформ (воспроизвожу по памяти, записей тогда я не вел). По прошествии лет кажется, что никакой другой мой ответ не оказался бы так близок идеалам шестидесятника Фирсова: он, вероятно, услышал от меня как раз то, к чему некогда стремился сам, придя с комсомольской и партийной работы сперва на телевидение, а потом в социологию. После того, как начал работать в Институте социологии, я довольно быстро осознал, что социологи на самом деле тоже не знали, как устроены политика и общество в нашей стране (да и в других странах), хотя, конечно, они знали намного больше, нежели активисты. И уже много позднее я понял, что между научными знаниями и успешным проведением реформ лежит пропасть, перепрыгнуть которую не способен оказался ни Фирсов и его сверстники-шестидесятники, ни мои сверстники-семидесятники. Но отсвет того давнего разговора неизменно сопровождал наши многочисленные диалоги с Борисом Максимовичем до самой последней встречи в конце 2022 года, когда он задал мне так и остающийся без ответа вопрос: «Володя, а Вы не знаете, когда закончится эта война?»

За последнее время довелось прочесть несколько разных книг, выпущенных на основе диссертаций, ранее защищенных их авторами. Создается впечатление, что главным методом при подготовке этих публикаций являлся copy-paste. Следы жанра диссертаций – длиннющие обзоры литературы, избыточно подробные пересказы теорий и «истории вопроса» от Адама до Потсдама, неоднократное подчеркивание научной новизны своей работы, и детальные описания выводов, почти полностью дублирующие введения – оказываются неустранимыми (иногда кажется, что авторы даже и не пытались). Подумал о том, что некоторым авторам стоило бы предоставлять стипендии на пост-доки не для того, чтобы они публиковали монографии на основе собственных диссертаций, а как раз для того, чтобы они их не публиковали (типа отступных). В конце концов, тексты диссертаций и так выкладывают в открытый доступ, и те, кому надо, прочтут их и без грифа престижных издательств.

Наконец-то завершился 2024/25 учебный год, который для меня выдался довольно непростым. Помимо преподавания в университете Хельсинки и в Ереванском центре международного образования (YCIE), я с января стал директором магистерской программы по изучению России, Евразии и Восточной Европы (MAREEES), и круг моих забот сильно расширился. Несмотря на различные заморочки и нештатные ситуации, благодаря поддержке коллег и заинтересованности студентов мой первый опыт в новой роли, кажется, не оказался провальным, хотя в следующем учебном году сделать предстоит очень и очень многое. Во всяком случае, некоторые комментарии, полученные по итогам года, дают поводы для осторожного оптимизма: «…the best approach any student can take here is to enjoy the flexibility that Finland has to offer. Especially in higher education, it’s quite rare to have this kind of system where the degree structure allows so much freedom. Also, the low-hierarchy culture in universities is unique. For example, my thesis supervisor has always been very approachable, and other professors have been quite approachable as well. I think that’s something to take advantage of, since it’s not something you necessarily encounter in every country» https://www.helsinki.fi/en/degree-programmes/russian-eurasian-and-eastern-european-studies-masters-programme/studying/news-archive/oliver-reschreiter-made-most-his-time-mareees-his-path-establishing-himself-specialist-central-asia

Многие люди воспринимают свои и чужие успехи и неудачи – как индивидуальные, так и коллективные – в рамках парадигмы «все или ничего». Или ты сверхдержава, или твое «место возле параши», или ты полный профессор в Гарварде или ты почасовик в занюханном ПТУ, или ты кумир в глазах миллионов почитателей, или ты полное ничтожество. Такое восприятие мира не только неверно фактически, но и порождает ошибочные ожидания. Редкость – это как раз отклоняющиеся случаи: большинство успешных стран – совсем не сверхдержавы, большинство успешных преподавателей учат студентов в самых разных местах, далеких от Гарварда во многих отношениях, а круг признания большинства успешных индивидов не превышает сотни admirers. Однако репутационные механизмы, похоже, заточены лишь на то, чтобы задирать планку ожиданий на высоту, подвластную одному-единственному Дюплантису, тем самым переводя все иные успехи в разряд неудач. До выхода твоей футбольной команды из второй лиги в первую, до продвижения твоей фирмы или вуза в рейтинге с условного 275-го места на условное 175-е, до радости узкого круга твоих друзей и подруг за публикацию твоей подборки стихов в провинциальном альманахе, кажется, никому нет дела. Однако парадигме «все или ничего» присущ фундаментальный и неустранимый недостаток, который можно суммировать одним-единственным предложением: «whoever exalts himself, will be humbled» (Matthew, 23: 12)

210 лет назад состоялась битва при Ватерлоо, последнее сражение Наполеона. Григорий Кружков. "Бой при Ватерлоо" Наполеон простужен был В бою при Ватерлоо: Вот почему в последний час Ему не повезлоо. Он мог бы въехать на коне Под Триумфальну арку! Но насморк подкузьмил его — И все пошло насмарку. Мог победить Наполеон, Когда бы не форсил И вместо треуголки Ушанку бы носил. Не пил бы он воды сырой, Оделся бы теплоо — И никогда бы не проиграл Тот бой при Ватерлоо!

Искусственный интеллект написал обзор про мою книгу The Politics of Bad Governance in Contemporary Russia (доступна по ссылке). Этот обзор соотносится с аргументацией книги примерно как красное и круглое (про неформальность в книге сказано мало, слабость государства упомянута по касательной, а авторитаризм проанализирован в совсем ином ключе). Словом, не читайте обзор от ИИ, читайте книгу! «"The Politics of Bad Governance in Contemporary Russia," by Vladimir Gel'man, examines the dynamics of governance in Russia, highlighting the prevalence of informal practices and the limitations of formal institutions. The book argues that despite the appearance of strong state institutions, Russia's political system is characterized by a reliance on informal rules and practices that undermine formal ones. This leads to a situation where the state is unable to effectively implement policies or provide basic public services, resulting in a cycle of bad governance. Here's a more detailed look at the key arguments of the book: • Informalization of Politics: Gel'man contends that informal practices, such as personal connections, corruption, and manipulation of formal rules, have become the dominant mode of political interaction in Russia. • Weak State Capacity: The reliance on informal practices undermines the capacity of the state to function effectively, leading to inefficiencies, corruption, and a lack of accountability. • Consequences for Governance: This leads to a situation where public services are often inadequate, and the rule of law is weak, impacting citizens' lives and hindering economic development. • Authoritarianism and Bad Governance: The book also explores the connection between authoritarianism and bad governance, suggesting that the concentration of power in the hands of a few can exacerbate the problems of informalization and weak state capacity. • Critique of Formal Institutions: The book challenges the notion that formal institutions in Russia are strong and effective, arguing that they are often bypassed or manipulated to serve the interests of those in power. Gel'man's work provides a valuable framework for understanding the complexities of Russian politics and the challenges of governance in an environment where informal practices dominate. It suggests that addressing the problems of bad governance requires not only reforming formal institutions but also tackling the underlying informal practices that undermine them.» https://library.oapen.org/handle/20.500.12657/54679

Начал читать присланную мне рукопись научной монографии (не спрашивайте), и зачитался настолько, что не мог остановиться. Рукопись очень длинная, свыше 40 печатных листов, написана живым и интересным языком (по теме, о которой я мало что знаю, но которая мне интересна в силу личных обстоятельств), так что я едва не одолел ее целиком нон-стоп «в один присест» за сутки, что со мной случается совсем не часто. И вдруг: р-р-раз, и ни с того ни с сего текст вдруг обрывается. Нет, не на полуслове (это целостный и вполне законченный материал), но никакого заключения с выводами и обобщениями, которых ждешь от такого рода рукописи, попросту нет. Очередная глава завершена, и все – читатели, до свидания! Ну как если бы Толстой завершил «Войну и мир» описанием Бородинского сражения, а дальше ничего писать не стал бы и на этом закончил работу над романом. Сперва подумал, что это такой сознательный прием со стороны авторки, чтобы заинтриговать читателей и может быть, побудить их к тому, чтобы самим написать выводы и заключение. Но похоже, что нет, и это оставило меня в совершенном недоумении. И сразу вспомнилась классика: https://www.youtube.com/watch?v=U4pnDZm56Kw

Дмитрий Травин подвел на Youtube итоги работы Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге (М-Центр), который мы вместе с ним создавали в 2008 году и который прекращает свою работу 30 июня этого года. В чем-то я согласен с оценками Дмитрия, в чем-то нет, но он прав в том, что исследовательский плюрализм и многочисленные дискуссии были фирменным стилем М-Центра на протяжении ряда лет. Безусловно, у нас получилось далеко не все из задуманного, и научный потенциал был реализован отнюдь не полностью (в том числе и по нашей собственной вине, и по моей тоже). Но и то, что было сделано – и на индивидуальном, и на коллективном уровне –принесло заметные результаты, и я безусловно благодарен коллегам по М-Центру и за его пределами за совместную работу на протяжении ряда лет. Эта работа будет продолжаться: теперь уже в ином ключе и в иных форматах https://www.youtube.com/watch?v=JAQSKeWa2i4

ПЯТЬ ЕВРОЦЕНТОВ ПРО PROFESSIONAL PERSISTENCE У этой сделанной летом 2019 года фотографии в компании с живым классиком политической науки Филиппом Шмиттером (автор – Геннадий Яковлев) примечательная предыстория. Наше знакомство состоялось в апреле 1997 года, когда Шмиттер приехал читать лекции в Санкт-Петербург, а мне довелось его сопровождать в ходе знакомства с городом. Шмиттер как один из главных теоретиков изучения демократизации (транзитология) в те времена находился на вершине признания. Его лекции были весьма яркими и глубокими, но, на мой взгляд, телеологичными и односторонними. Проще говоря, Шмиттер исходил из представлений о неизбежности всеобщей демократизации в различных странах мира, а я, наблюдая тогдашнюю российскую политику, не только не видел никакой демократизации, но видел лишь борьбу сценариев автократизации на руинах прежней советской системы, и не более того («мы теперь у власти, это и есть демократия»). И, хотя по сравнению со Шмиттером я тогда в науке был никто и звали меня никак (да и почти три десятилетия спустя ситуация не так чтобы сильно изменилась), между нами разгорелся острый спор. Во время совместной поездки в Пушкин я вступил в полемику со Шмиттером прямо на выходе из Екатерининского дворца: он эмоционально, но уважительно отвечал на мои возражения и не соглашался с тезисом о переходах от одних автократий к другим (в России и не только). Мы оба увлеклись дискуссией и, подобно перипатетикам, дважды вместе обошли большой пруд в Екатерининском парке. В ходе диалога я сравнил транзитологическое представление о смене режимов с голливудским фильмом, где действуют хорошие и плохие парни, но в финале обязательно должен наступить happy end, Шмиттеру это сравнение, похоже, не понравилось, но он парировал тем, что я предлагаю в качестве альтернативы его подходу не более чем film noir («чернуху»). Замечу, что много позднее соавтор Шмиттера О’Доннелл, услышав мою «голливудскую» реплику в ходе доклада на семинаре, который он вел, обиделся на меня и демонстративно вышел из зала, опираясь на палку (наше последующее примирение оказалось непростым). Но Шмиттера полемика, кажется, только раззадорила. Мы бы, наверное, так и продолжали дискуссию, наматывая круги вокруг пруда, но в итоге Шмиттер пригласил меня в ресторан, где поднял тост за мою professional persistence. С тех пор мы контактировали со Шмиттером не так чтобы часто, но продолжали общение по переписке, и несколько раз встречались в EUI, где он в свои 88 лет до сих пор занимает пост почетного профессора (фото как раз оттуда). После того, как я подарил ему свою книгу Making and Breaking Democratic Transitions: The Comparative Politics of Russia’s Regions, Шмиттер заметил, что я его послушал и… сделал все наоборот (это чистая правда, так оно и есть). И да, не только я неоднократно вспоминал наш диалог в парке, но и, к моему немалому удивлению, мой оппонент тоже не забыл его. Во время запечатленной на фото встречи я подарил Шмиттеру другую свою книгу – Authoritarian Russia, упомянув о том, что ее название – это реплика названия сборника статей 1973 года Authoritarian Brazil, одним из авторов которого как раз был сам Шмиттер. В ответ Шмиттер сказал мне не только о том, что он сам вспоминает 1970-е годы как «точку отсчета» многих последующих дискуссий, но и о том, что с позиций сегодняшнего дня в нашем давнем споре я был ближе к истине, чем он. Этот неформальный комментарий, пожалуй, стал самым значимым научным признанием, полученным мною. А оно, в свою очередь, оказалось следствием того самого professional persistence. Короче, «все на свете было не зря, не напрасно было».

(комментарий к фото см. в следующем посте)

ИНЫХ УЖ НЕТ, А ТЕ ДАЛЕЧЕ… Читаю книгу Гийома Совэ «Потерпевшие победу. Советские либералы и крах демократии в России (1987-1993)» (НЛО, 2025). Эта книга довольно спорная по многим причинам, но мое отдельное внимание привлек следующий пассаж: «Если исследователь, работающий над идеями Французской революции, не может обойти вниманием Кондорсе, Робеспьера и Сен-Жюста, если имена Ленина и Троцкого спонтанно приходят на ум тому, кто работает над Октябрьской революцией 1917 года, то кто же великие умы либеральной интеллигенции перестройки?... мы решили сосредоточиться на небольшой группе авторов, которые были особенно активны в прессе и политической жизни того периода благодаря своим частым выступлениям в СМИ. Это историки Юрий Афанасьев и Леонид Баткин, литературные критики Юрий Буртин и Юрий Карякин, журналист Лен Карпинский и физик Андрей Сахаров» (с.18-19) На самом деле Совэ не ограничивается этими фигурами – в его книге много внимания уделено Миграняну, Клямкину, Чудаковой и другим публичным интеллектуалам времен перестройки. Но если говорить о названной им шестерке, то что мы можем сказать о них сегодня, 35-40 лет спустя после анализируемых событий? Да, Сахаров остается символом сопротивления советской системе и морального протеста против нее, но, справедливости ради, его репутация и основные идеи были сформированы задолго до перестройки (о чем пишет Совэ). Афанасьев вошел в историю прежде всего как основатель и первый ректор РГГУ. Властители дум времен перестройки Баткин, Буртин и Карпинский давно и прочно забыты (в общем и целом, справедливо), а Карякин запомнился почти исключительно фразой «Россия, ты одурела», произнесенная перед телекамерами после победы ЛДПР на думских выборах 1993 года. Словом, далеко и от Робеспьера, и от Троцкого. Впрочем, нынешних публичных интеллектуалов и властителей дум, скорее всего, через 35-40 лет не то что никто не вспомнит: скорее всего, о них некому будет писать.