Владимир

Чито поздравляет всех окружающих с Международным днем кота! По этому поводу ChatGPT сочинил рассказ про нас с Чито, вполне реалистичный: Обычный рабочий день профессора Владимира Гельмана и кота Чито 07:30 — Утренние ритуалы День профессора Гельмана начинается не с аромата свежесваренного кофе, а с требовательного мяуканья. Кот Чито, мягко запрыгнув на подоконник, напоминает, что сначала — завтрак для него, а уж потом можно обсуждать проблемы персоналистской автократии. Пока профессор читает новости из России и постсоветского пространства, Чито удобно устраивается на стопке книг по сравнительной политологии, урчит и смотрит в окно, будто обдумывает причины и последствия авторитаризма. 09:00 — Исследования и работа над статьями Погружённый в анализ политических трансформаций, Гельман редактирует черновик очередной статьи. Чито в это время сидит рядом, уткнувшись в клавиатуру хвостом, время от времени нажимая «F1» или случайно вставляя «;» в середину сложного абзаца. Привыкший к таким вмешательствам, профессор терпеливо вычищает следы пушистого редактора. 11:00 — Лекции и онлайн-обсуждения В Zoom — магистры университета Хельсинки. На экране — карты постсоветского пространства, схемы режимной динамики. Чито, решив, что внимание профессора слишком рассеяно, проходит перед камерой и машет хвостом, вызывая улыбки у студентов. Иногда он устраивается прямо на распечатке презентации, как бы утверждая: «Вот это — важно». 13:00 — Обед и перерыв Обед — это короткий перекус и чашка чая. Чито получает своё — лакомство и поглаживание. Потом — прогулка профессора по парку на окраине Хельсинки. Чито остаётся дома, дремлет на подушке, но профессор знает: вернувшись, он найдёт тёплого рыжего «контролёра» на своём рабочем месте. 14:30 — Онлайн-семинар с аспирантами Глубокие разговоры о диссертациях, методах анализа, сравнительных кейсах. Профессор помогает уточнить рамки исследований, обсуждает источники данных. Чито периодически заглядывает в комнату, проверяя, не затянулась ли дискуссия, и не пора ли сделать перерыв на ласку. 17:00 — Рецензирование и переписка с коллегами Гельман отвечает на письма, пишет рецензии на статьи, участвует в научных комитетах. На столе рядом — чашка чая и кот, растянувшийся на папке с пометкой «Конференция в Варшаве». Чито спит, но хвост у него подёргивается — видно, снится политическая стабильность. 21:00 — Вечернее чтение Вечером профессор читает — свежую научную литературу, иногда классику политической мысли, иногда что-то из публицистики. Чито устраивается рядом, свернувшись клубком, тихо урчит и дышит в такт размышлениям хозяина. Их день завершается в тишине — на границе политики и покоя.

сегодня – Международный день кота. По этому поводу ChatGPT написал рассказ про меня и про кота Чито Обычный рабочий день профессора Владимира Гельмана и кота Чито 07:30 — Утренние ритуалы День профессора Гельмана начинается не с аромата свежесваренного кофе, а с требовательного мяуканья. Кот Чито, мягко запрыгнув на подоконник, напоминает, что сначала — завтрак для него, а уж потом можно обсуждать проблемы персоналистской автократии. Пока профессор читает новости из России и постсоветского пространства, Чито удобно устраивается на стопке книг по сравнительной политологии, урчит и смотрит в окно, будто обдумывает причины и последствия авторитаризма. 09:00 — Исследования и работа над статьями Погружённый в анализ политических трансформаций, Гельман редактирует черновик очередной статьи. Чито в это время сидит рядом, уткнувшись в клавиатуру хвостом, время от времени нажимая «F1» или случайно вставляя «;» в середину сложного абзаца. Привыкший к таким вмешательствам, профессор терпеливо вычищает следы пушистого редактора. 11:00 — Лекции и онлайн-обсуждения В Zoom — магистры университета Хельсинки. На экране — карты постсоветского пространства, схемы режимной динамики. Чито, решив, что внимание профессора слишком рассеяно, проходит перед камерой и машет хвостом, вызывая улыбки у студентов. Иногда он устраивается прямо на распечатке презентации, как бы утверждая: «Вот это — важно». 13:00 — Обед и перерыв Обед — это короткий перекус и чашка чая. Чито получает своё — лакомство и поглаживание. Потом — прогулка профессора по парку на окраине Хельсинки. Чито остаётся дома, дремлет на подушке, но профессор знает: вернувшись, он найдёт тёплого рыжего «контролёра» на своём рабочем месте. 14:30 — Онлайн-семинар с аспирантами Глубокие разговоры о диссертациях, методах анализа, сравнительных кейсах. Профессор помогает уточнить рамки исследований, обсуждает источники данных. Чито периодически заглядывает в комнату, проверяя, не затянулась ли дискуссия, и не пора ли сделать перерыв на ласку. 17:00 — Рецензирование и переписка с коллегами Гельман отвечает на письма, пишет рецензии на статьи, участвует в научных комитетах. На столе рядом — чашка чая и кот, растянувшийся на папке с пометкой «Конференция в Варшаве». Чито спит, но хвост у него подёргивается — видно, снится политическая стабильность. 21:00 — Вечернее чтение Вечером профессор читает — свежую научную литературу, иногда классику политической мысли, иногда что-то из публицистики. Чито устраивается рядом, свернувшись клубком, тихо урчит и дышит в такт размышлениям хозяина. Их день завершается в тишине — на границе политики и покоя.

Мой товарищ и соавтор Дмитрий Травин выпустил в издательстве НЛО свою новую книгу «Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот». Если совсем кратко, то это книга про path-dependency в России и не только. В отличие от многих авторов, которые воспринимают path-dependency в детерминистском ключе (подобно Королю из «Обыкновенного чуда», который списывал все свои пороки на дурную наследственность предков), Травин использует этот аргумент тоньше и убедительнее. Для него path-dependency задает ограничения возможных преобразований в тех или иных странах, но не жестко детерминирует их. Главными источниками ограничений для России в прошлом выступали сперва ее география (полупериферийное положение в системе международной торговли и уязвимость к набегам кочевников), а затем экономика (слабость городов и невозможность создания устойчивой налоговой системы, обеспечивающей военное строительство). Отсюда – покупка лояльности помещиков через раздачу земель и последующее закрепощение крестьян в целях обеспечения армии живой силой, ставшее тормозом для развития экономики и страны в целом вплоть до Великих реформ XIX века. Попытки преодоления отсталости России неоднократно сопровождались внешнеполитической экспансией и сверх-милитаризацией страны в ущерб ее социально-экономическому развитию (вплоть до наших дней). При этом для Травина Россия – ни разу не outlier («особая цивилизация»), а laggard, то есть страна, следовавшая в фарватере западных тенденций, хотя и со значительным отставанием. Такой взгляд позволяет автору ввести свой анализ различных critical junctures российской истории в широкий сравнительный контекст, позволяющий не только выделить общие тенденции и выявить специфику конкретной страны, но и понять, что именно в российском прошлом носило закономерный характер, а что стало возможным в силу стечения обстоятельств в тот или иной момент времени. Так, согласно Травину, русская революция 1917 года была закономерным следствием процессов российской модернизации, а ее исход и политические последствия оказались во многом случайными. Возможно, тем, кто ранее читал предыдущие книги Травина ( особенно «Почему Россия отстала» и «Русская ловушка») и его статьи и доклады, эта книга не покажется чем-то новым – скорее, она суммирует опыт исследований Дмитрия, опирающихся на концепции ряда признанных специалистов по исторической социологии от Тилли до Валлерстайна, и излагает их в популярном ключе, доступном восприятию широкой публики. Но, как известно из опыта, некоторые научно-популярные книги (та же Why Nations Fail, например) порой могут оказать куда более заметное воздействие на аудиторию и получить более широкое признание, нежели академические публикации. Думаю, что и «Пути России от Ельцина до Батыя» найдут своих читателей и в России, и за ее пределами. https://www.nlobooks.ru/books/chto_takoe_rossiya/28588/

Выразительный знак на заборе частного дома, улица в Хаапсалу, Эстония

Не так давно меня спросили о том, в какой мере звучащие время от времени российские угрозы применить ядерное оружие против тех или иных «недружественных» стран могут воплотиться в жизнь. Ответил, что не исключаю такого развития событий в будущем, поскольку эффективность воздействие такой угрозы может снижаться со временем. Если сильная угроза звучит слишком часто, но при этом не реализуется, то она рискует утратить правдоподобие (credibility) – проще говоря, противники могут перестать воспринимать ее всерьез. Соответственно, те, кто используют сильную угрозу для достижения своих политических целей, должны быть готовы к тому, чтобы в какой-то момент от слов перейти к делу. Поэтому призывы Караганова нанести ядерный удар по польской Познани не стоит списывать в архив российской внешнеполитической мысли – напротив, они вполне могут стать актуальным, причем со временем вероятность использования этой угрозы может возрастать.

Почему одни индивиды принимают безвозвратные потери (sunk costs) и смиряются с ними, а другие нет? Если мы потратили время, силы и деньги на то, что принесло нам невосполнимые убытки в нашей работе, в бизнесе или по жизни, то как стоит поступить в такой ситуации? Теория рационального выбора говорит нам о том, что лучше всего «наплевать и забыть», списать понесенные убытки и жить дальше, по возможности избегая рисков в будущем. Но многие люди, компании и правительства, заведомо зная о том, что понесенными ими прежние потери безвозвратны, продолжают упорствовать в своих предыдущих заблуждениях, пытаясь вернуть понесенные затраты и/или продолжать прежнее поведение, несмотря на его бесперспективность, и в результате еще более ухудшают собственное положение (ловушка безвозвратных потерь, или sunk cost fallacy). Одной из наиболее наглядных иллюстраций такого рода ловушки служит поведение азартных игроков, которые подчас с легкостью в мыслях необыкновенной проматывают целые состояния и затем начинают проматывать их снова и снова (достаточно перечитать «Игрока» Достоевского). Специалисты по поведенческой экономике, говоря о sunk cost fallacy, склонны придавать особенное значение всевозможным когнитивным искажениям (framing of decisions, по Тверски и Канеману), эмоциям (куда же без них) и стремлением избежать рисков, связанных с личной ответственностью за неверные решения, принятые ранее. Список причин того, почему «ежики кололись, но продолжали есть кактусы», можно и нужно расширить, но есть еще одно очень важный аспект – завышенная самооценка и амбиции тех, кто продолжает упорствовать в своих неверных решениях (а таких индивидов немало и среди наших с Вами общих знакомых, и уж тем более среди лиц, принимающих решения – политиков, чиновников и менеджеров). Тем более, если предыдущий опыт позволял этим лицам минимизировать понесенные ими sunk costs или, по крайней мере, перекрывать их выгодами от каких-то иных приобретений (см. «зато Крым наш!»), то принятие безвозвратных потерь и готовность смириться с ними само по себе оказывается заведомо табуировано: это такая безвозвратная потеря мета-уровня, перед которой все иные безвозвратные потери становятся мелкими и малозначимыми. Поэтому, например, если не удалось за три дня взять штурмом столицу соседней страны, то приходится проявить готовность вести боевые действия против этой страны на протяжении 21 года – несмотря на то, что (или, скорее, именно потому, что) масштаб sunk costs при таком подходе многократно возрастает. К сожалению, sunk cost fallacy становится со временем необратимой и все более непреодолимой, по крайней мере, до тех пор, пока не происходит смена лиц, принимающих решения.

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины,— ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский кот! Не будь тебя— как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?

Мне неоднократно приходилось встречаться с коллегами (чаще с историками, но также и с представителями других дисциплин социальных и гуманитарных наук), которые публично позиционируют себя в категориях «я – ученик(ца) Великого и Ужасного учителя». Я всегда относился к такому позиционированию с глубоким скепсисом - возможно, в силу того, что у меня не было Великих и Ужасных учителей. То есть, я учился у самых разных замечательных специалистов, которым я очень и очень благодарен, но никто из них не был Великим и Ужасным. Ну а самые значимые мои учителя повлияли на меня заочно, через свои книги и статьи. Да и сам я тоже Великим и Ужасным учителем так и не стал, да и, скорее всего, теперь уже и не стану. В конце концов, не так важно то, у кого именно ты учился, а важно то, чему именно ты научился. А представление себя как ученика(цы) Великого и Ужасного вызывает в памяти бессмертный вопрос из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: https://www.youtube.com/watch?v=Ln9tXJD-lAs

Многие интеллектуалы, чьи поступки диктуются теми или иными идеями (иногда идущими вразрез с их интересами) склонны предполагать, что идеи служат источником поведения и других людей, создавая в их головах то, что Норт называл «ментальными моделями». Между тем, в глазах очень многих индивидов идеи выполняют прежде всего инструментальную функцию – они служат обоснованием их поведения, движимого интересами. При необходимости такие индивиды могут поменять декларируемые ими идеи (из коммунистов стать либералами, а потом и националистами), в то время как интересы, связанные с повышением собственного благополучия, статуса и власти, остаются неизменными. Поэтому поиски интеллектуалами тех или иных идеологий и использование ими тех или иных высказываний в качестве объяснения различных действий политиков часто путает местами причины и следствия. Это Раскольников сперва рассуждал «тварь я дрожащая или право имею», а потом пошел убивать старуху-процентщицу, а в реальном мире большинство убийц поступает наоборот, подверстывая идейное оправдание своим преступлениям задним числом.

ЕЩЕ ПРО "ХОРОШИЙ СССР" - АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК Еще в копилку ностальгирующим по "хорошему СССР" - низкое качество массового обучения иностранным языкам, по крайней мере, английскому, в 1970-80-е. Да, были хорошие специализированные школы, но в обычных школах даже в Ленинграде все было по большей части печально - детей учили языку, заведомо зная, что он им не понадобится, по бессмысленным учебникам ("Vladimir Ilyich Lenin was born", ага). в массовых вузах (не специализированных) все было сведено к профанации сдачи "тысяч", а устной коммуникации порой учили так, что лучше бы не учили вовсе. Помню, как меня просили на занятиях рассказывать русские анекдоты по-английски ("Once upon a time Vasil' Ivanych met Pet'ka"). Неудивительно, что итогом было стандартное "владею со словарем" (т.е., не знаю почти ничего). Моим настоящим учителем английского языка стал человек, владевший этим языком еще хуже меня. Когда я впервые попал в 1992 году в Оксфорд, то стеснялся своего устного английского настолько, что боялся с кем-либо заговорить (читать-то я более-менее мог, а пишу плохо до сих пор). Положение спас Федор Бурлацкий, который выступил в Оксфорде на презентации своей книги на очень плохом английском (это было понятно даже мне). Но опыт номенклатурной работы прошел не зря - Бурлацкий нес ахинею, да еще и плохим языком, но с таким апломбом, как будто перед его языковыми навыками меркнут все диккенсы и конан-дойли. Послушав Бурлацкого, я перестал стесняться... но, откровенно говоря, английский у меня и по сей день так себе :)

Профессор Джорджтаунского университета Тейн Густафсон опубликовал множество хороших и разных книг по политической экономике СССР и России, среди которых, пожалуй, наиболее широко известна Russia 2010 and what it means for the world (1993), написанная в соавторстве с Пулитцеровским лауреатом Дэниэлом Ергиным – сценарный прогноз вариантов развития России после распада СССР. В заключительной главе новой, только что вышедшей книги The Perfect Storm Густафсон снова рассуждает о возможных сценариях российского будущего, напомнив и о своей прежней книге (pp.240-242): “The Meeting in Saint Catherine’s Hall” In the mid-2030s, a cardinal event takes place. Suddenly, Putin is gone. Let us try to imagine what might happen then. Putin stepped down unexpectedly during his sixth term, a visibly aged and exhausted man. Two months later, he was dead, apparently of natural causes. For the next few months, the country was absorbed in the elaborate commemoration of the man who had ruled Russia longer than any of his modern predecessors, including Joseph Stalin. During that time, political life was suspended, as though the country was holding its breath… In the resulting vacuum, an interim Governing Council, largely self-appointed from among second-tier officials from the Presidential Administration and assorted government ministries, was assembled to decide on a successor. It quickly reached agreement that the Constitution would remain in force, and especially Article 92, which mandates that a new president must be elected within three months of the death or disability of the old one. The group settled on a respected elder figure, who had not been a member of Putin’s inner circle, as its candidate. With the support of the elite (and some boost from the Kremlin’s usual “administrative resource”), the Governing Council’s candidate was duly elected, apparently with broad popular support. A new cabinet of ministers was quickly approved. Following his inauguration, the new president meets his new cabinet… The new president has called this meeting to debate what actions to take… the group is uneasily aware that the present surface calm in the regions is deceptive. History stops for no one, and all too soon the brief lull will give way to new contests for power and battles over property and rents, between warring factions with warring beliefs. Uncertainties threaten everywhere. One or two of those around the table have brought well-thumbed copies of the one-time best-seller Rossiia: Dvadtsat’ let spustia (Russia: Twenty Years After), a scenario exercise written in the United States in the mid-1990s and published there under the title, Russia 2010. They all read it at university. No less today than then, it remains a cautionary tale. The president takes the floor and addresses the group…”

самый звездный футбольный матч в истории: Германия vs. Греция (видео 1972 года от Monty Python) https://youtu.be/ePPTWqbnrl8?si=-jhV7MOhxzAJXqRU

Высоцкий про Кехмана: "И уж вспомнить неприлично, чем предстал театр МХАТ"

Есть такая категория людей, которые считают себя специалистами по абсолютно всем вопросам (в России их почему-то принято называть «экспертами»). Чаще всего – это дилетанты, располагающие обилием свободного времени и склонные к флуду, но порой в эту категорию попадают и те, кто получили вполне заслуженное признание в своей относительно узкой области знаний, но сплошь и рядом склонны выходить за ее пределы едва ли не во всех доступных им направлениях. Часто, наблюдая такую экспертизу с их стороны, испытываешь неловкость за тех, к чьему мнению по каким-то иным вопросам стоит прислушаться. Неважно, движет ли такими экспертами тщеславие, коммерческий интерес, или же они попадают под диагноз из «12 стульев» («и тут Остапа понесло»), но со стороны эта навязчивая и часто неуместная экспертиза, когда она транслируется на полном серьезе, выглядит по меньшей мере странно. Уточню: многим людям присущи те или иные хобби, и вполне себе нормально, когда авторитетный ученый-фелинолог, который болеет за Ливерпуль или Барсу, время от времени делится в социальных сетях своими впечатлениями о футбольных матчах. От этого он не станет футбольным обозревателем, даже если и когда одноклассник-комментатор однажды по приколу позовет фелинолога в эфир во время матча любимой команды (разве что коты и кошки могут начать его ревновать). Но вот если тот же фелинолог, совсем не разбираясь в оперном искусстве, начнет регулярно писать колонки об оперной музыке и на всех углах громко высказывать свое мнение о певцах и певицах (забывая при этом о котах и кошках), то знатоки оперы начнут как минимум пожимать плечами. Впрочем, при умелой раскрутке публичное признание такого эксперта может с лихвой перекрыть всевозможные издержки, и с возражениями в адрес самопровозглашенного эксперта по оперным ариям со стороны как людей, так и котов и кошек, широкая аудитория считаться не станет. И да, фелинолог запросто заткнет за пояс профессиональных музыковедов – несмотря на то, что (или, возможно, как раз благодаря тому, что) в оперной музыке фелинолог совсем не разбирается. Зато он научился от котов и кошек громко мяукать и привлекать всеобщее внимание. Вспоминаю куплеты по мотивам басни Крылова, которая пела моя бабушка: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник А сапоги нам сделает пирожник И получается в сапоге начинка А в пироге подметка от ботинка» https://www.youtube.com/watch?v=9FOilw55tmQ&list=RD9FOilw55tmQ&start_radio=1

Так профессора и кота видит ChatGPT. Кот похож, профессор - не очень

Общественность всячески комментирует решение КПРФ о признании ошибочной критики культа личности Сталина. Однако нельзя не заметить, что подобного рода позиция – осуждение партийным руководством отступников, придерживающихся умеренной линии – чаще всего служит целям внутрипартийной борьбы и в целом характерна для многих представителей радикализирующихся партий и течений независимо от их идеологии («радикализация» здесь означает увеличение дистанцирования от позиции медианного избирателя). Очевидными плюсами такого подхода, с точки зрения лидеров этих партий и течений, служат искоренение реальной и потенциальной оппозиции в собственных рядах и последующее сплочение «ядра» соратников, несмотря на риски потери части ими попутчиков и сочувствующих из числа избирателей. Для партий и течений, играющих маргинальную роль, эти риски не столь уж велики. Но в условиях политической поляризации даже умеренные избиратели партий, принадлежащих к mainstream, могут поддержать радикализацию и сплотиться вокруг лидеров. Им может оказаться просто некуда деться, поскольку переход в лагерь противников для них выглядит как заведомо неприемлемый. Сходным образом, например, тот же Трамп критикует некоторых республиканских членов палаты представителей и сенаторов за то, что они недостаточно придерживаются курса MAGA. Разница между республиканцами и КПРФ состоит в ином: республиканцам грозят серьезные неприятности на выборах в случае policy failure, то есть если America в ходе правления Трампа окажется в глазах избирателей совсем не Great, а наоборот. А КПРФ никакая policy failure все равно не грозит, в то время как в глазах немалой части избирателей партии ей и терять-то особенно нечего.

СЛОН VS. КИТ, FINNISH STYLE Вопреки распространенному мнению, главный вопрос в России задал не Герцен («Кто виноват?», и не Чернышевский и Ленин («Что делать?»), а Оська из «Кондуита и Швамбрании»: «Если слон на кита налезет, кто кого сборет?», ну или упрощая: «кто сильнее?» В финском контексте этот вопрос переформулировать как «кто сильнее – президент или премьер-министр?» Ответ на него, впрочем, не столь очевиден, и ответить на него не проще, чем на вопрос Оськи. Говоря академическим языком, Финляндия с 2000 года перешла от премьер-президентской системы к парламентской. Нынешняя ситуация такова. Президента Финляндии избирают на всеобщем голосовании сроком на 6 лет (пост можно занимать не более двух сроков). Президент официально руководит внешней политикой страны, но он обязан принимать свои решения на основе предложений Государственного совета (туда входят премьер-министр и большинство министров). Премьер-министр, в свою очередь, возглавляет правительство, которое формируется по итогам парламентских выборов и подотчетно парламенту, хотя состав правительства и кандидатура премьер-министра утверждаются президентом. Однако поскольку партийная система Финляндии высоко фрагментирована, то все правительства коалиционные, и премьер-министр возглавляет самую крупную партию по итогам очередных выборов. Поэтому политически премьер-министры вынуждены опираться на согласие входящих в коалицию партий, что отмечается далеко не всегда. Впрочем, до открытых конфликтов между президентами и премьер-министрами в рамках нынешней конституции Финляндии дело едва ли может дойти (особенно сейчас, когда и президент, и премьер-министр номинированы от одной и той же Коалиционной партии). Однако, во времена Кекконена, который находился у власти 25 лет (тогда ограничения сроков полномочий не было, а президента избирали не граждане, а коллегия выборщиков), такие конфликты были нередки: президент по собственной инициативе трижды распускал парламент, после чего проводились досрочные выборы (последний раз – в 1975 году). Сейчас подобный шаг возможен лишь с согласия премьер-министра, если ему/ей не удается сформировать правительство. Если суммировать, то в нынешней Финляндии институционально сильнее премьер-министр, а политически – президент. В какой-то мере это похоже на взаимоотношения слона и кита в вопросе Оськи.

Читаю черновик главы будущей книги, которую редакторы прислали на рецензию (авторы глав должны рецензировать друг друга: в целом полезная практика). Из этой главы, помимо прочего, узнал о том, что венгерский вуз Mathias Corvinus Collegium (это такая своего рода высшая партийная школа при Fidesz) за 2023 год получил свыше 900 миллионов евро в качестве государственной поддержки, что превышало все годовые расходы венгерского государства на высшее образование, вместе взятые (глава не про образование, а про public finance, если что). Те, кто говорят про идеологизацию высшего образования в России (да и в США), похоже, могут пойти покурить в сторонке.