Драматическая Перипетия

Ташкент — теплый и пока еще непонятный для меня. Приехала очень рано утром, забрала багаж, в аэропорту работал только один парень у стойки — он сделал мне местную симку, показал, где менять деньги — деньги тут, кстати, огромные, меняешь сто долларов, получаешь миллион сум, вот так вот сразу миллион. Из-за этого я пока торможу в местных магазинах и кафе, где все стоит 15-25 тысяч (около 150-170 рублей). Он же помог найти такси и сразу предложил личную экскурсию по городу, но от этого я уже отказалась. В отеле чудесная женщина приготовила мне какой-то очень вкусный кофе. Дважды уже пила здесь кофе сегодня и дважды никто не спрашивал, хочу ли я класть в него сахар — просто сразу кладут и приносят с ложкой. Но это очень вкусно. Вышла на какой-то небольшой рынок — я живу далеко от исторического и вообще центра, поэтому будучи вареной от перелета, решила, что туда я поеду завтра, а сегодня просто пошатаюсь поблизости. Так вот узбекский рынок — это просто нечто, даже маленький, а что будет в самом большущем Чорсу мне даже сложно представить. Я люблю и российские рынки и вообще рынки, но тут это просто символ изобилия. Там невероятно вкусно пахнет — фрукты, овощи, горы специй. Даже куличи, конечно — за углом православная церковь. Я ничего пока не купила — просто ходила и глазела. И поела в местном кафе в подвале под рынком — не понимаю, как они делают такое мягкое мясо, но мне надо это знать. Сегодня тут даже немного прохладно из-за дождя. С меня спадают иллюзии, которые окружают дома — такие смешные мечты, как будто я чуть ли не схожу с трапа самолета, а меня уже ждет бродячий цирк, я загружаюсь к ним, и мы едем. Или хотя бы с легкостью встречаю его за углом, сразу выйдя из отеля. Сталкиваюсь в кафе. За углом отеля я нашла пока только оборванную афишу гастролирующего цирка. Реальность такая. Но как минимум, он тут точно был.

Хочется вернуться к самоанализу после трех месяцев ада, как-то только так это время могу назвать. Было, конечно, и хорошее, но было откровенно тяжело. Больше трех месяцев я не могла никуда выехать из страны при том, что моей проект предполагает восемь разных стран — смогла снять только в России, а потом все стало рушиться — тут корона, там корона, здесь закрыли авиасообщение, там не работают цирки. Пролила огромное количество слез и очень устала — самая жуткая усталость всегда не от работы, а именно от беспомощного барахтанья в попытках эту работу начать. Параллельно не могла справиться с проектом по Достоевскому, который высосал все, что осталось. Короче, толком ничего не сделала, но очень устала. Из-за всего этого как всегда злилась на тех, кто рядом, потому что сама в себя больше не верила и решила, что никто из друзей наверняка не верит в меня тоже. Очень хотелось иметь рядом чье-то плечо, с которым можно было бы делить не только радости, но и печали, а главное, ответственность за этот сериал про цирки. Страшно было изначально, но не так, как из-за того, во что меня окунула корона. Сейчас за несколько дней до долгожданного отъезда я одновременно очень радуюсь и боюсь — не чувствую, чтобы после всего этого у меня было право на ошибку, право не найти и не снять. С одной стороны, в короне я не виновата, с другой — никто не будет разбираться, да и я сама сейчас в том состоянии, когда провал может быть слишком большим ударом. Я еду вникуда, в другую страну без конкретной точки или людей. Искать буду там. Я люблю такой формат и такое состояние — не знаю совсем ничего, и есть небольшой промежуток времени, чтобы просто открыть глаза и посмотреть внимательно на все вокруг — и понять, конечно, куда я хочу. Вчера я два часа говорила с немецкими студентами, которые посмотрели «Джой» и хотели узнать, «как такое возможно». Это было любопытно и вроде бы вдохновляюще для обеих сторон. Там были не только немцы, был бразилец, девушка из Молдовы, белорус, в общем, откуда только не, и я почувствовала то, чего мне не хватало в неслучившихся из-за короны моих кинофестивалях — какое-то расширение границ, нахождение новых людей, возможных друзей и соратников из других стран. Несмотря на корону, в этом году все-таки этот круг стал шире — я дружу с бразильцем, у меня теперь есть знакомые в Узбекистане и вот новые знакомые в Германии, которые выразили готовность помогать, когда я соберусь к ним (а мне там тоже когда-нибудь, надеюсь, снимать). Это вызывает у меня очень приятное тепло внутри — как будто вот и там и тут кто-то уже будет тебя ждать. Ты все еще одиночка без команды, но кто-то все равно может оказаться рядом. В Москве осталось переделать тучу дел от Достоевского до игрового сериала, с которым как всегда неясно как быть, пока я буду таскаться по Узбекистану. Но я всегда верю, что умудрюсь успеть и то, и другое. Единственное важное — я наконец почувствовала этой весной свой личный лимит. Я взяла слишком много, и это стало сильно влиять на качество всего сразу. Я выгорела, не могла делать даже что-то простое — но смогла восстановиться. Больше так чувствовать себя не хочу. Точно уверена, что лучше посижу немного без денег или в их ограниченном количестве, чем буду доводить себя до нервного перенапряжения. Все на свете все равно успеть нельзя — как-то вот только сейчас это до меня дошло. Надеюсь, меня ждет интересный путь. Хочется пуститься в него с открытым сердцем.

Приехала и заболела — адски распереживалась, что пропускаю прогулку даже в Питере, а не в Москве. Для меня это всегда важно, я каждый раз заново верю и тут было так же — несколько дней подряд перед 23-м провела в разговорах и подслушиваниях белгородских жителей, которые меня вдохновляли. Все вокруг говорили о расследовании, о Навальном, о том, что нужно выходить. В поезде ехала с двумя тульскими мужиками, которые работают на уборке снега — всю дорогу спорили, один считал, что отравление постановка, другой — что все правда, но в дворец верили оба, и обоих он раздражал. Быть в стороне сложно, сложно лежать на кровати с температурой, пока остальные идут. Я мучилась весь день, но я рада, что вышли мои друзья и близкие, рада за Питер и за Москву, за Читу, в которой полицейские отказались останавливать митинг и за Якутск, где люди вышли в -50. Я каждый раз спустя какое-то время говорю, что уже не верю в свое чувство чего-то большого и грядущего — но каждый раз на самом деле заново верю и буду верить еще. Чтобы отвлечься я монтировала верблюда — он вышел аж в час с лишним, хотя мне кажется, что история должна быть поменьше, но я пока не знаю, как ее сократить. Опять ближе к концу умудрилась душераздирающе вставить русскую попсу — в Джое была панда, тут Карина Кросс поет, что только макс корж знает, о чем болит ее душа, и Никита идет на зимнюю встречу с верблюдом. Вот ведь вставишь такую музыку поверх, будет полная хрень, а когда оно само, что-то начинает работать. Искренне считаю, что это попса должна мне денег, а не я им за то, как я постоянно вплетаю их в повествование. Проигрываю в голове разные сценарии встречи с ребятами из упсалы — мне нужны ваши семейные портреты, можно прийти к вам в гости, могу я познакомиться с вашими родителями? Не хочу больше бояться и культивировать свою боль — первую половину дня я страдала от того, что хочу домой и ненавижу этот город, а вторую начала злиться и придумала себе цель — хочу, чтобы в этом городе у меня что-то получилось, тогда проклятие падет, и я больше не буду его бояться. Я трепетно отношусь к чужим семьям, какими бы они ни были — всегда испытываю странное и довольно приятное чувство, как будто играю в то, что и я из этой семьи. Так было сейчас у Никиты, домой к которому я случайно попала — выпивала с его родителями, даже успокоила их насчет его курения, хвалила салаты его мамы, а потом смогла начать снимать. Может быть, мне повезет и тут. Закидываюсь литрами чая и пытаюсь вспомнить, как круто ехать домой, когда ты понимаешь, что снял что-то, что-то закончил и впереди монтаж — тоже непросто, но ты все равно уже знаешь, что сможешь. Буду ждать этого чувства, а потом я вернусь домой к друзьям и близким и что-нибудь да не пропущу.

Закончилась белгородская история. Шли с Никитой до верблюда, а улица в поселке по пути называлась "сказка" — я это убого как-то сняла, но сам факт. Была и правда сказка — самые, по сумме, короткие мои съемки, раз неделя, два неделя и еще три зимних дня — вот и конец. Никита отметил др с родителями и за столом долго хвастался, как он бесстрашен перед верблюдом, а когда приехали к нему, как всегда боялся даже приблизиться. Но просто стоял и смотрел — так даже лучше. Странная история для меня — все время думаю, что все это я просто выдумала: одинокий мальчик, который сдружился с верблюдом и ослом, а потом остался один. Почему так работает, когда ставишь их рядом и когда снимаешь Никиту просто в спину? Почему в этом пространстве все снимается каким-то застывшим и при этом дико красивым? Дым, поле, верблюд, осел и мальчик. Тут была какая-то совсем другая магия, чем в "Джое", которую я так до конца и не разгадала. Даже монтаж совсем другой — все, кажется, именно от картинки и от этого странно текущего здесь времени. Многое можно было сделать лучше — многое я упустила, о чем еще долго буду жалеть. Но так, наверно, всегда или почти всегда. Отморозила пальцы, потому что никак не наловчусь снимать в перчатках. Аж до болячек. Вся тряслась, уронила в сугроб дорогущий фильтр — боюсь смотреть на него до сих пор, надеюсь, живой. Вообще на зимних съемках чувствую себя довольно дико: супер пузырь в трех свитерах, термобелье и пуховике все равно не способный стоять ровно и не создавать мелкую дрожь. Все вокруг такое красивое, а ты как лох ничего не можешь снять нормально. Завтра в Питер — и снова в Упсалу. Не знаю, что меня там ждет, но пытаюсь остаться в том состоянии, в котором что-то может произойти в доккино — не психовать и не давить на все кнопки вокруг, а просто быть и быть внимательной.

Опять еду. До метро проводил Юра, до поезда Леня. Я их люблю, и от этого все становится лучше. В последний день состояние почему-то стало ровнее. Мне нравится в сериале Lost простая штука: там врач, когда сильно боялся, позволял страху полностью завладеть собой, пока считает до пяти, а потом страх должен уйти. Я позволила страху завладеть мной чуть ли не на все январские праздники. Но в последний момент он ушел. Удивительно будет увидеть Белгород зимой — и сам город, и хостел с открытой крышей, и поле, где был цирк, занесенное снегом. Даже если все что может пойти не так, пойдет не так — буду решать проблемы на месте, волноваться о них заранее уже совсем бессмысленно — я волновалась итак слишком долго. Потом будет снова Питер. К нему хорошо бы научиться относиться так, как я отношусь ко всем другим городам России — как к новым, странным, красивым, непонятным и интересным. Питеру я всегда отказываю заранее — как будто все о нем знаю с рождения. На самом деле это, конечно, не так. Хорошо ехать на поезде в метель. Нехорошо, конечно, потом в нее выходить. Но если в ней будет верблюд — пожалуй можно и потерпеть.

Разогналась куда-то, не могла остановиться и даже перестала спать, как это уже случалось со мной несколько лет назад — тотально, так, что не помогают ни успокоительные, ни таблетки. Вроде нет съемок, но те, что в Питере, совсем не завершены, а как снимать хер знает, а что дальше тем более — корона, все онлайн, границы закрыты, а еще надо срочно допилить синопсис для игрового сериала. До вчерашнего дня была в личном внутреннем аду, куда периодически себя помещаю, видимо, в качестве наказания за что-то. Иногда мне кажется, я просто принимаю решение не стараться — я объявляю себя скучной, бездарной, некрасивой, неинтересной людям и даже близким, а главное себе. Злюсь и стыжусь всего, что со мной связано. Вчера я хотела все это выбросить из себя и начать спать — но я сделала это тоже целью, которую надо достичь, а значит отдавала на ее исполнение какую-то энергию, которой у меня не осталось и злилась, что ничего не выходит. Я хотела купить платье, которое мне давно нравилось, а его раскупили, я злилась и больше мне ничего не нравилось — я же жирная, некрасивая и вообще зачем все это. А потом мне пришло голосовое, что наш игровой синопсис принят и слова о том, что в этом году «можно друг друга отпустить» и почему-то я вдруг отпустила. Поболтала с Даней из Упсалы, который написал мне «я так рад, что у тебя ничего не вышло, значит, ты вернешься», нашла с Леней платье лучше прежнего, закинулась валокордином и наконец уснула. Утром подышала холодным воздухом и поскрипела снегом под ногами. Долго смотрела, как дети катаются на горке на ватрушках и как строится кинотеатр напротив. И мне все нравилось. Самый большой косяк усталости и того, что я требую от себя, наверно, больше, чем могу — что рано или поздно я забываю, что жизнь кайфовая штука, и мне всегда просто нравилось за ней наблюдать. Кино пока не вышло, но и я не умерла, хотя сильно хотела исчезнуть. И слава богу, все продолжается, хотя, наверно, еще не раз повторится, как бы мне ни казалось, что я все поняла.

Дома расплавилась, как кусок масла на сковородке, не могу собрать себя обратно. Поняла, что дедлайны дедлайнами, но я в бесконечной гонке опять с августа без перерыва, и я чувствую то, что обычно называют выгоранием — нет сил и ничего не приносит радость. Двигаюсь медленно, но сегодня наконец села за монтаж — он меня как всегда не радует, ничего мне не нравится и кажется, что все грубо, рвано, и я не режиссер. Не хватило то ли времени, то ли сил, то ли решительности, то ли всего и сразу. Хочется затихнуть хотя бы до Нового года, убраться в квартире, повесить хотя бы пару гирлянд, потому что мне хотелось в новой квартире устроить новый год, а все так вышло, что некогда и неясно каким он будет. Хочется готовить вкусную еду так, чтобы не вспоминать о коронавирусной херне, не позволяющей мне ничего есть, валяться в ванной, читать и спать так, будто надо мной ничего не висит не сделанного и не сданного. Иногда вспоминаю про то, что когда-нибудь, может, еще будут фесты для Джоя в реальности, как минимум рижский артдокфест и в голове только куча вопросов: где я буду в это время, смогу ли я там присутствовать, где я буду, когда надо будет делать визу, все это никак не вписывается в этот бешеный съемочный график, и проще не думать об этом вообще. Вчера подписала договор еще и на игровой сериал — так странно, в том самом месте, где мы с Рикке впервые работали как сценаристы. Тогда еще бесплатно и почти круглосуточно — сидели в офисе тв3, разрабатывали кучу разных концепций, из которых потом ничего не вышло. Но мы тогда к этому относились дико серьезно. Такое огромное здание, похожее на стеклянный пузырь с видом из офиса на мечеть. На душе какой-то тихий мрак, в котором хочется раствориться на время, как будто из него же можно взять силы. От маски запотевают очки, а мне нужно сходить за сигаретами — чувствую себя каждый раз, как ежик в тумане. Неужели когда-то теперь будет иначе. Все время хочется в конце оправдаться — я знаю, что повезло, знаю, что все круто в целом и что есть возможность делать, что делаю. Не ною, просто устала и не могу позволить себе устать — в этом я всегда виновата только сама.

Задолбалась снимать подростков/детей не потому, что мне с ними плохо, а потому что рано или поздно почти всегда на пути возникают возмущенные взрослые: или родители, или руководители, которые уверены, что человек в 15-16 лет не имеет мозгов сам, чтобы решать позвать меня гулять с ним с камерой или нет. С одной стороны, можно, наверно, их понять, с другой, у меня возникают яркие флешбеки в свое детство с гиперопекой, и понимать уже не так хочется. В общем, моя история с Упсалой пока что подходит к концу. Я не хочу ссориться с руководством и хочу иметь возможность приехать еще раз, если монтаж не сложится из 12 съемочных дней (по сравнению с Джоем это вообще ни о чем, но Белгород сложился из шести, так что кто знает). Я успела погулять с ними один раз — это не так уж много материала. Но мне было весело, как в Русиново — они почти сразу потащили меня на заброшку в самом центре Питера, которая оказалась пострашнее пустых заводов в Калужской области. Азбек вообще отказался туда лезть (и я его понимаю) — лестница обвалилась на 3/4, остались только маленькие шатающиеся огрызки в стене, через которые надо перепрыгивать и при этом не упасть назад с довольно большой высоты. Вверх оказалось почему-то проще, чем вниз — спускаясь я мысленно уже объясняла всем друзьям, как я умудрилась сломать себе ногу, но все-таки сползла. Они меня все спрашивали, расскажи, а где ты лазала в детстве, а я нигде не лазала, мне приперло шататься по заброшкам уже в 20 с лишним, зато теперь только держи. Петербург замерз и превратился в охуенный квест для оператора, потому что все тротуары покрыты толстым слоем льда и ничем не посыпаны — снимая на ходу, тоже прощалась то с камерой, то с ногами. В итоге мои ребята просто катались по нему на жопе, сбивая друг друга с ног, полезли на жд пути, и мы с Сарваром даже придумали, что с чем смонтировать там и в Упсале. Всего могло бы быть больше — мы очень много общались за кадром, просто так, а это обычно для меня предвестник того, что потом и в кадре что-то случится, потому что вы станете достаточно близки. Но они дети, я — взрослая, и другим взрослым это не нравится. В среду возвращаюсь в столицу — надеюсь, из этого почти месяца в Питере что-то да выйдет. Это две истории из восьми — и кажется, дальше только сложнее. Но я рада, что эти дети случились со мной — их я точно запомню.

Ребята из "Упсалы" ушли в онлайн раньше намеченного — должны были последний раз заниматься в это воскресенье, а в итоге во вторник я еще издалека увидела, что стеклянный коридор между шатром и зданием не светится, и никто по нему не бегает туда-сюда. На мое счастье их преподавательница по хореографии не захотела вести онлайн из дома, поэтому танцевала в пустом зале перед ноутбуком, где было всего трое из всей группы — у остальных или проблемы с Интернетом, или они тупо не хотят онлайн (можно понять). Короче, атмосфера была печальной. Ходила по пустым раздевалкам, шатру и кухне. На кухне впервые заметила подвески к люстре из трех разноцветных слонов, как над колыбелью. Странно, что не замечала раньше — они довольно большие. Но видимо я слишком всматривалась в детей. Написала Сарвару, и он обещал позвать меня гулять с ними в субботу — это уже завтра. Я всегда нервничаю в таких случаях, чтобы он не забыл и не передумал. Мне не хватает этой тусовки в разных смыслах — и для кино. И для себя. Мне обидно, что я сблизилась с ними — только-только. Что я почувствовала какую-то любовь, схожую с героями "Джоя" и которой у меня не случилось в таком масштабе в Белгороде. И пуф — пустой зал. Да, наверно, можно вернуться и попытаться еще раз. Но во-первых, все равно жаль это время — оно становилось для меня немного магическим. Мне стало нравиться жить в их ритме, приезжать в цирк каждый вечер, мы вместе планировали провести весь декабрь — а там, я думала, может они встретят Новый год хотя бы частично вместе или я окажусь с кем-то из них. Все исчезло. А во-вторых, я чувствую, что это нельзя позволять себе слишком часто в режиме моего сериала. У меня уже висит Белгород в январе, висит Росгосцирк в Москве, если я сейчас подвешу Упсалу, а потом еще что-то, я тупо боюсь сломать позвоночник — всегда думаю, что я вытащу и затащу все на свете, но на самом деле я довольно быстро выдыхаюсь и могу искренне вкладываться только во что-то одно — и по очереди. Короче, магии не случится — как минимум, потому что у меня лопнет голова. Со среды монтирую — и то радуюсь, то ужасаюсь, как всегда не знаю, как это все собрать и соберется ли. Между делом насмотрелась "Хода королевы" и выдумала себе образ такой одержимой одиночки — курю по пачке в день на кухне в майке и трусах, думаю только о кино, в общем, образ безусловно предполагает мою гениальность, к которой в жизни я отношения не имею. Но всегда приятно на себя примерить. В Питере выпал снег — почему-то это жутко меня обрадовало.

Смешно так каждый раз и странно: еду в поезде обратно в Питер, смотрю фотки с Артдокфеста. Я попала на Артдокфест? Меня показали в Октябре? Не я, наверно. Или я, но рано или поздно все поймут, что я хуйня, прямо как Яна говорит в конце Джоя. Или это один раз повезло. А больше не повезет. Видно же, что я пустая, что я ни о чем, что я ничего не могу придумать, создать, что я поверхностная. На Любимовке было так же. И вроде мне смешно от того, что я знаю наизусть эти мысли, и я уже даже к ним готова. Пускай пройдут в моей голове своей дорогой, мне к счастью, есть чем заняться. Но они, такие падлы, все равно имеют свой вес. Но все это было здорово, безумно приятно и круто. Это по крайней мере уже никто не отменит. Перестала бояться и полюбила верхние полки в поездах. Вот это реальный шаг вперед)

Почти каждые съемки кто-нибудь меня спрашивает: а сколько ты тут еще будешь? И я сжимаюсь, думаю, наверно, хотят, чтобы поскорее ушла. Ну сейчас, говорю, до конца декабря уж точно. А там посмотрим. Отвечают — круто! Как хорошо, что не уезжаешь. И мир становится сразу снова цветным, даже в Санкт-Петербурге. Вообще я кошмарно сентиментальна на съемках. Когда в начале кто-то не принимает, ощущаю все как личную трагедию, большую боль. Но потом в другую сторону. Сегодня все одевались в коридоре после поздней тренировки, и я как-то долго возилась — все дети ушли. Думаю, ну ладно, ничего, дойду одна. Выхожу, а они кричат мне из-за угла «Даша, мы тебя ждем!» А у меня был ужасно хуевый день из всяких мелочей и вдруг все это исчезло, и я почему-то чуть не расплакалась от радости, что они меня просто ждут. И что мы можем просто поболтать по пути до метро. Почти ничего не сняла, вряд ли из сегодня есть стоящие кадры. Вообще пока все это какая-то каша. Но у меня в голове крутится только это почему-то, что они вот вышли все вместе и подумали, что надо меня подождать — и мне хорошо.

Давид заболел — ему сделали какой-то укол, и у него поднялась температура под 40, поэтому он опять не пришел. Остальные занимались хореографией своего небольшого выступления — я уже слегка заскучала это снимать, но на всякий случай все равно всегда там тусуюсь. Ко мне подсел парень не из моей группы — спрашивал всякие штуки про камеру: частоту кадров, качество, стоимость. Показал мне свой телефон, который, кстати, охуенно снимает, и то что он на него снимал. Там было много неоновых клубных кадров — я спросила, часто ли он бывает в клубах? Он ответил, что каждую неделю, и что эти две девушки, которые целуются на фото — он целовался с ними обеими по очереди. После больше чем недели с моими хорошими детьми мне показалось, что я вдруг попала в какое-то другое пространство. Спросила, кто он и откуда — зовут Паша, ему 16, и он давно уже был в цирке, но ему пришлось уйти, а сейчас он захотел вернуться, и его засунули обратно на 1 курс. Все оставшееся время Паша жонглировал булавами в коридоре, а потом дого ждал окончания занятий — мне кажется, он ждал меня, но со мной вышли третьекурсники, и он ушел — он вообще явно не хотел с ними контактировать. Я тормознула принять решение пойти с ним, но узнала его расписание. Зато третьекурсники рассказали мне, что Паша действительно был раньше в цирке — и даже был в одной с ними группе. А потом украл мячи и булавы и пошел жонглировать в метро, чтобы заработать. В цирке запрещено красть реквизит, поэтому Паша свалил все на другую девочку, а девочка в ответ избила его в кровь прямо на остановке перед цирком. В итоге обоих исключили. Никто особо не хочет, чтобы Паша возвращался — кроме меня, конечно. Выглядит он очень странно — и почему-то жутко напомнил мне внешне мужика, который преследовал меня пару лет назад до дома. Наверно, поэтому я сначала забоялась идти с ним — у него очень странный взгляд и какая-то странная энергетика, что ли. При этом вся история с кражей, жонглированием в метро, клубами и тд — это конечно охуеть какое кино. Не знаю, будет ли он сниматься и почти наверняка знаю, что это не понравится руководству, если они заметят. Но если не попробую, тупо, наверно, себе не прощу такой слабости — с третьекурсниками уже понятно и комфортно, хотя и нет толком истории. Там придется начинать все заново. Но может быть это стоит того.

Два дня не было Давида, и вот наконец он пришел — с порога заявил, что его "не снимать" и играл в лимбо перед камерой, если попадал в чужой кадр. Я жутко злилась, потому что когда Давид появляется, он всегда становится самым интересным героем — он против всех и всего, но к сожалению, и против меня тоже чисто по приколу. Мне надоело с ним возиться, и я ушла ко второй половине группы в хореографию. Там случилась своя история — Ника, очень красивая и клевая девочка, вдруг разочаровалась в себе. Мне это было очень близко и очень понятно — она не могла танцевать, чувствовала себя хуже других, ложилась на пол и не хотела вставать — потому что какой смысл? Нику я до сих пор близко не снимала, хотя она мне очень нравилась. В итоге я поняла, что есть какие-то микроистории — я уже снимала близко Давида, снимала близко отношения Люси и Дани и вот история с Никой. Если они вместе начнут ставить спектакль и появится что-то объединяющее это все — может быть мне и не нужно выходить с ними далеко за пределы цирка? Они там почти 24/7, это и есть их основная жизнь, а мне надо суметь отойти от своего сценария. Вечером Давид принес из столовой маленького паука в банке — сказал, это Валера, а потом переназвал в Андрея. Я потихоньку начала снова его снимать. Он ушел в раздевалку, потом вышел и обнял меня. От кого угодно я могла это ожидать кроме Давида — так растерялась, что даже не сомкнула руки в ответ за его спиной. Потом мы вместе с ним и Азбеком дошли до метро, катаясь на одном самокате. Старшие сбежали пить — но я не расстроилась, потому что Давид мне в этот день был гораздо ценнее. Понимаю, что завтра у него может быть снова дурацкое настроение, а послезавтра еще какое-нибудь. Я готова это терпеть сколько угодно — меня волнует только письменное разрешение, которое нужно попросить его как-то очень вовремя — из вредности он может все испортить, а там ведь решают родители. Жутко устала — смеюсь над амбициозными планами, которые были у меня в Москве, снимать тут параллельно Упсалу и Росгосцирк. Я и писать то успеваю с трудом — прихожу, ем, скидываю материал и смотрю его, пью чай, сплю и снова еду в Упсалу. Но приятно то, что я чувствую уже сейчас по отношению к Давиду и Нике точно — какую-то большую благодарность за то, что они пускают меня иногда в такое свое личное пространство. Хоть бы это все не проебать.

Вчера был странный день — долгий и непонятный. Стала подходить ближе к ребятам, но Давид почему-то попросил больше его не снимать. Я расстроилась, думала, что я сделала не так, но сегодня все видится мне уже немного по-другому. Этот странный формат сериала, в котором мне надо все делать быстрее, влияет на мое восприятие времени: мне кажется, что вот уже на третий день я должна что-то понимать и уже должна выйти с кем-то за пределы цирка. Но три дня — это ничто, с Упсалой надо настроиться на более длинную дистанцию, и быть осторожной и внимательной. Случайно пробралась в раздевалку и увидела, что Даня и Люся встречаются. У них очень странные отношения: она его все время бьет и говорит, что это любовь, а он говорит что-то невопопад и периодически ее обижает, но при этом выглядят они ужасно мило. Мне кажется, они еще не целовались — и это такой странный период, на который даже смотришь как-то с бабочками в животе: как они постоянно максимально приближаются друг к другу, и кто-то даже толкает их ближе, но они уворачиваются в последний момент. Было бы здорово снять эту любовь, но это непросто. Люся вроде не против, а вот Даня все время обращает на меня внимание. Но все равно мне было просто интересно это увидеть. Сегодня был день рождения Сарвара, самого старшего в группе — но они его особо не праздновали. Вообще тоже очень интересная парочка Сарвар и его брат Азбек — Сарвар весь такой плейбой, постоянно говорит, что ему жарко и скачет без футболки, показывая пресс, а Азбек — маленького роста, немного пухлый и жутко милый. Я даже не поняла, что они братья, пока мне не сказали. Было бы интересно пожить с ними вне цирка, но с Сарваром у меня пока нет никакого контакта, хотя он улыбается мне — вообще все улыбаются, как ни странно. Вчера уходила в ужасном настроении, и один парень из группы увидел меня и сказал просто «до свидания» очень по-дружески, и я оттаяла за секунду и подумала опять, какая я дура. Мне просто так хочется всегда скорее стать частью и не быть одинокой и лишней, что я тороплю все слишком сильно. Тут как-то надо успокоиться и как всегда понять — да, может быть, ничего не выйдет. Но эти дети сделали твою жизнь еще чуть интереснее, чем она была. И это уже само по себе прикольно.

Утром написали из Белгорода зоозащитники — вы, говорят, участвовали в похищении животных. Я аж перекрестилась — куда и как я их похищала? Но все просто — раз рядом шла, значит и похищала. Леоника назвала меня верблюдокрадкой. Мне нравится. Цирковые, говорят, возмущены. После полутора лет работы с ними я поняла — если они возмущены, значит все в порядке. Поехала в Упсалу пораньше, чтобы увидеть младшую группу, и в метро ко мне подъехал именно тот поезд и именно тот вагон, в котором сидел пацан, которого я вчера снимала весь день. Я в очередной раз подумала, что таких совпадений в жизни тупо не бывает, наверно, это все-таки мой новый герой. Показал мне пакет с деревяшками — делает на досуге балалайку. Живет с общаге. Умеет играть на пианино, гитаре и маминых нервах (с особой гордостью). Высказал опасение, что фильм будет о нем, но разрешил себя снимать. В итоге 20 минут несвязно рассказывал мне много интересного. В Упсале сегодня была лекция о половой жизни — я провалилась в прошлое со всем этим первым знакомством с сексом как явлением и смехом над словом "пенис". Полтора часа такого здорового угара над тем, что у мужчин есть яички. Девочки сразу просекли, что нам в жизни как-то несправедливо повезло меньше — и рожать надо, и месячные, и стареешь быстрее и губительнее. Но тут уж как бы че поделать. В целом так до конца и не въехала, что делаю, но чувствую себя там хорошо — еще пока всех стесняюсь, но вот уже есть пацан с балалайкой Давид, есть очень добрый и смешной Азбек, который все время всех, включая меня, обнимает, и его брат Сарвар, есть клевые девочки — в общем, подумала, что именно эту группу мне бог послал, и надо сосредоточиться на них. К тому же завтра у них вроде как первое публичное выступление — косое, кривое, но очень искреннее. Надеюсь, мы станем друзьями — мне бы очень хотелось быть друзьями с Упсала-цирком. Я даже представить не могла, какое это клевое место само по себе.

Питер в нашей семье -- как человек. Когда кто-то едет туда, другие спрашивают -- как он? Как Питер? И я всегда не знаю, что ответить -- стоит, не падает. Мне неловко, что мне всегда здесь неуютно -- какое-то время или все время. Мне лучше где угодно, где я никогда не была. Мне лучше в Улан-Удэ и на окраине Белгорода, в Ермолино или Осташково, куда бы ни занесла дорога. Только не в Питере. Наверно, потому что я еду туда, всегда помня, что это -- мой настоящий родной город. Я жду от него ощущения дома. А дома нет. И получается его вовсе нет. Но это никогда не мучает меня, когда я не здесь. Мне всегда кажется, что город агрессивен ко мне в ответ на эту нелюбовь. Людьми, медлительностью, случайностями. Тоже -- как человек. Я была на спектакле в Упсале — мне очень понравилось. Я запомнила лица. Мне захотелось пройти их путь. Я поняла, что ужасно устала от того, что меня подозревают в попытке снять что-то плохое. Что я делаю не так? Или это всегда — и нет моей вины? Овощная палатка стоит возле моего дома, светится, как волшебная. Я смотрю на нее просто так -- потому что хорошо стоит. Пьяный мужик походит к продавщице и говорит, что сейчас он будет угощать ее и меня -- всех собравшихся девушек. Она говорит ну давай. А он говорит -- только денег нет. Не на что угощать. И уходит. Надо сосредоточиться. Не ныть. Город не виноват, он действительно просто стоит — как любой другой. Как человек — может мы можем как-то попробовать по-другому. Не как отец и дочь. Как друзья — Питер, привет. У меня какой-то бред. Наверно, просто опять боюсь, что здесь ничего не выйдет.

Вчера прожила какой-то невероятно насыщенный по событиям день: встала в 8 утра, поснимала в цирковом училище, неожиданно оказалась на Троекуровском кладбище из-за др Брусникина, экстренно отвозила объектив на войковскую и оттуда ехала в центр циркового искусства, где было заседание Росгосцирка, а вечером решила догнаться съемками своего фильма про девочек. В середине дня узнала, что Упсала-цирк, который месяц не мог принять решение, все-таки пустит меня у них снимать и про себя подумала "блять", потому что неясно, как теперь оказаться в двух местах одновременно. В Росгосцирке любопытно — сложно понять, в какую форму все это облечь для сериала, потому что это очень большая махина, в которой очень много происходит, но основное противостояние очевидно: новая команда против советских устоев. По-хорошему про это можно было бы снять отдельный сериал, конечно, но он встретился мне по пути слишком поздно. Совершенно очаровательные старички-артисты кого угодно загонят в угол, когда начинают защищать свое наследие. Мне там хорошо еще и потому, что молодую команду цирковые прессуют и ненавидят примерно так же, как цирковые прессуют и ненавидят меня за "Джой". Правда, как выяснилось, далеко не все и на мою сторону встали даже те, от кого я этого совсем не ожидала. Но в Упсале я тоже чувствую потенциал для крутой истории — причем, в чем плюс, истории не такой долгоиграющей как Росгосцирк, скорее портретной, я думаю, там достаточно интересных героев. Это дает мне возможность снять вторую серию и слегка успокоиться, чтобы снимать Росгосцирк как третью и более продолжительную, когда я вернусь. Со всем, что дальше — очень нервно. Непонятно как это планировать и утверждать, а утверждать и планировать требуют постоянно. Только что справили др коронавируса, а он по ходу не собирается уходить еще как минимум год, и это сильно портит мои планы. К вечеру шла к девочкам с мыслями о том, что это уже перебор, шестое дыхание не откроется. Но в итоге мы бегали с 1 этажа до 6 раз десять, играя в прятки, я по пути потеряла микрофон, от чего мы знатно угорали. Когда я пришла, девочки играли на площадке, и Кира, увидев меня, побежала обниматься, выкрикивая мое имя на весь двор — не знаю, что могло бы дать мне больше сил, чем это. Реально меня это так задело и обрадовало, что я даже почувствовала себя увереннее в контексте всего вообще и как-то подуспокоилась — у меня сейчас такое время, что герои быстро и постоянно меняются, но девочки остаются, и они гораздо больше, чем просто герои.

Ждала российского Артдокфеста как манны небесной — последнее время все как-то очень тяжело, я лично откровенно херово справляюсь с коронавирусом как явлением. Мои съемки летят из-за пандемии, мои кинофестивали летят из-за пандемии. Лейпциг прошел так, будто его и не было — ну можно записать себе строчку в резюме, что я сняла фильм, который попал на Лейпциг и что? Потом была надежда, что будет Рига — она прожила три дня до письма о введении там чс. Потом я надеялась, что увижу свой фильм хотя бы раз на российском экране — но и этого не случится. До кучи я ничего не могу нормально есть из-за последствий этой хуйни уже почти четыре месяца и боюсь, что это останется на всю жизнь. Чувствую откровенное желание пожалеть себя — еще и эта чудесная погода — но я слишком резво каждый раз бухаюсь в это болото, так что стараюсь типа работать — насколько это позволяет мне чудесная мировая обстановка. Последнее время меня раздражает мое вечное рабочее одиночество — я вдруг поменяла свое отношение к этому от безусловной гордости и типа силы до раздражения и слабости. Я плохо представляю, как работать в команде и кого туда взять, но ощущаю потребность в этом в новом проекте — сама я его никак не вытяну, и я хочу быть человеком, с которым хочется работать (и который умеет работать с другими). Научиться этому, видимо, можно только на практике. Тут тоже все время хочется пожалеть себя, потому что рядом на первом этапе хочется иметь кого-то близкого — но у меня нет близких звукорежиссеров, к сожалению. Писать сериал тоже сложно — вот новость. Я постоянно сомневаюсь и хочется спросить кого-то норм-не норм, но некого, потому что я и тут работаю без соавтора. Мне всегда это казалось прекрасной стратегией, которую я проталкивала во всех своих предыдущих проектах — просто отъебитесь от меня, и я сама все сделаю. Ну и вот наконец-то от меня отъебались — тут то я и растерялась, разумеется. Мысли ничем не отличаются от меня 16-летней, которая поступила во ВГИК на бюджет — "блин это совпало, конечно, ну и просто у меня егэ высокое, но вообще у меня нет таланта, че я буду, я же не напишу ничего, ну нет, пойду в журналистику, там уж как-нибудь, какие сценарии" Хочется раствориться в диване, но там тоже слишком приятно жалеть себя, поэтому приходится вертеться на стуле. Словом, живу двумя надеждами: - что все-таки хоть раз блять увижу свой фильм на большом экране со зрителями; - что мне хватит сил и яиц в этом чудесном новом мире сделать то, что я задумала. Ну еще безусловно тем, что однажды снова смогу есть мясо, яйца и лук без отвращения, коронавирус скукожится от вакцины, и можно будет наконец забыть про сраный зум. Вообще не очень удобно иметь только две опции в стрессовых ситуациях — жалость к себе и злость. Злость, конечно, гораздо продуктивнее, но жрет тебя при этом ничуть не меньше.

Больше всего в цирке мне нравятся акробаты и эквилибристы — я почти не снимаю их, но много наблюдаю за ними за кадром. Мне нравится умение стоять на странных, неудобных, раскачивающихся штуках, еще и что-то держать на голове и жонглировать одновременно. Мне кажется, это требует ровно такой стальной сосредоточенности на том, что ты делаешь, которая необходима режиссеру. Большой проект — это как много таких раскачивающихся штук, на которых мне надо как-то удержаться, а я могу быть сосредоточена только на одной истории в один конкретный момент — и при этом должна думать, как она работает на общую концепцию. Вообще цирковые — совершенно завораживающие люди, я каждый раз думаю, что они меня окончательно достали в любом своем виде и каждый раз они меня удивляют. Мне нравится их образ жизни, их взгляды на мир, их непривязанность почти ни к чему вплоть до пожилого возраста. В какой-то момент в России цирковые сами про себя поняли, что в пожилом возрасте они одиноки без манежа и сами себе стали устраивать ежегодные вечеринки, где можно увидеть человека за 60, стоящего на голове. И даже когда они несчастны — это чаще всего ярко. Может быть, только сейчас мне нравится эта яркость, но в ней все-таки есть что-то очень привлекательное. При этом они чаще всего бедны настолько, что еле сводят концы с концами (если не брать каких-нибудь Запашных, но это уже не совсем цирк). Настоящий цирк — это про праздник бедных для других бедных. И в этом его красота. Еще они всегда мечтают — это мне тоже ужасно нравится. Еще они постоянно цепляют нужных людей по пути — или эти люди приходят сами. Я смотрю на Никиту и вижу, что он цирковой, хотя он обычный мальчик из Белгорода, на которого из ниоткуда свалились верблюд с ослом. Странное было совпадение — несколько лет назад Никита с родителями жил в Подмосковье, и к ним приехало шапито «Джой». То самое шапито, которое я снимала, из десятков, катающихся по этой области. Мне тяжело расставаться с героями — обычно я сбегаю от них, не попрощавшись и каждый раз этого стыжусь. Я сильно привязываюсь, и герои в ответ нередко привязываются ко мне. В итоге мне звонят раз в пару недель шапитмейстер из Джоя, клоун из Джоя, клоун из Тулы, пишут Марина и Леша, теперь — Никита. И за Никиту болит больше всего — в последний раз я ужасно злилась на него, потому что он не хотел жить своей жизнью, хотел просто тусить со мной, а мне нечего было снимать. И потом я вернулась в Москву и поняла, что ему пиздец одиноко — и я знаю, как это. И обещала вернуться на его день рождения. Прошло еще несколько дней, и я подумала, вот прикол, в моей жизни был верблюд Чирчик. Могла ли я предположить такое года три назад? Сегодня премьера Джоя — мне довольно грустно, что из-за ковида она пройдет онлайн. Но тем не менее — клоуны в шоке, не могут понять, что они будут делать на большом экране в Лейпциге, и я смеюсь каждый раз, когда Валера по телефону пытается это осознать. Хорошо, что это было — хорошо, что это осталось.

Очень отрывочно складывается жизнь — не знаю, нравится мне это или нет. Все время думаю, что нужно подуспокоиться и работать как-то не с таким надрывом, чтобы все время болела голова — на меня ужасно давит то, что я работаю не сама на себя. Но это побочный эффект того, что тебе дают деньги на съемки, что вообще-то, конечно, хорошо, и надо уметь нормально с этим жить, а не думать каждые пять минут, а что если ничего не выйдет? При этом вообще, конечно, я все четче понимаю, что мне ужасно повезло с жизнью и работой. На следующий день после того, что я написала последним, прошагала 35 км пешком с ослом и верблюдом — но съемка этого процесса меня мало увлекла. Мне больше понравилось, что я прошла как факт, стерла ноги и не ожидала, что я вообще так далеко уйду. Забавно, что по какому-то совпадению Никита в первый момент как мы увиделись, спросил меня че, сколько ты пешком думаешь можешь пройти? И мы понтовались перед друг другом, кто больше, и оба в итоге сдохли к двадцатому километру. Утром как никогда болела спина и ноги, а еще давило то, что караван ушел, а у меня мало материала. Сейчас на монтаже я нахожусь в перманентной панике, не знаю, как это собрать, и мысленно постоянно придумываю, что бы я досняла — но снять это уже не могу. Можно, конечно, что-то поставить — продумать все сейчас, притащить Никиту и снять нужные сцены. Но это как-то мало увлекает, и я не вижу в этом смысла. Буду работать с тем, что есть, начну новую историю и вернусь к Никите еще зимой — посмотрим, что можно придумать в снегу, почему-то мне кажется, что мы сможем сделать что-то красивое. На премьере понравились мои сценарии — вот уж чего не ожидала, даже не думала отправлять, но меня упросили показать хоть что-то, а у меня свободны были только два пилота и заявка, которые я написала пять (!) лет назад. Все эти пять лет все каналы и продакшены говорили мне, что на такое сейчас "нет запроса", и я смирилась, что наверно, это просто не так уж хорошо и интересно — в конце концов это всего лишь мои дипломные работы в МШНК. Сегодня мне сказали "КАК это могло так долго пролежать на полке?", и это конечно было ужасно приятно. Будет странно вернуться к этим проектам спустя такое время, но круто, если они все-таки случатся, и у меня что-то получится как у сценариста (а то я на этом раз в полгода ставлю крест). Постоянно думаю, что надо поснимать девочек — я не была у них с середины августа, уже очень долго. Это меня раздражает, потому что хочется все и сразу, но по факту так не получается, я не погружаюсь достаточно. Но я думаю воспринимать сериал как хороший тренажер — по идее ведь надо найти много небольших историй, то есть натренировать глаз на эти истории в жизни. Верблюд и осел научили меня тому, что надо быть терпеливее — а еще вдумчивее, а еще усидчивее. Я могла бы снять больше и лучше — это сто процентов. Я слегонца облажалась — но надеюсь, что еще придумаю, как это исправить.