Муки роста

Моя личность состоит из слов на русском/татарском языке и этого не изменить. Мир вещей день за днем соединялся с миром слов и обретал едва уловимый смысл, который был скорее эмоциональным и оценочным, как цвета или звуки, чем семантическим. Я сейчас попробую объяснить. Когда мне было пять лет, мама попросила меня заучить домашний адрес, чтобы я всегда могла добраться до дома, но я знала дорогу и без всякого адреса. Гуляя на улице с папой или катаясь на санках с Дәү әни, я запоминала каждый камень и дерево и они были моим путеводителями. Проходя мимо, я здоровалась с ними, и в списке дорожных ориентиров отмечала, что встретила в пути – сосна, камень, цветок, снеговика, лужу. Наш военный городок был изученным, состоящим из ясных обозримых объектов, несмотря на мой возраст, легко укладывался в голове и для каждой вещи в нем было слово. Папа служил в ракетных войсках стратегического назначения – я это запомнила рано и крепко, как домашний адрес. Папа участвовал в программе СНВ-I и я играла с его медалью за запуски, поэтому слово «РВСН» было гордым и особенным. Я вообще держала в голове множество аббревиатур и коллекционировала их как «взрослые» и важные слова: РВСН – ракетные войска стратегического назначения, ДКР – дом культуры российской армии. Если слово по-настоящему взрослое, то за ним стоит аббревиатура. Дәү әни говорила со мной на мусульманском языке – татарском и арабском, и они извивались историями, фантазиями, метафорами, легендами – перед сном, в дороге, мимоходом, в долгой очереди, обрываясь и не заканчивая, заходя мыслью в тупики смерти и жестокости, которые недоступны были для детского восприятия. Пра-пра-бабушки и пра-пра-дедушки, әби-бабайлар, были частью ежедневных бесед и все же в одном ряду со сказочными персонажами, только еще интереснее и ближе, неотвратимые как сон. Моя жизнь была продолжением их жизни и я сама становилась одной из них. В ее историях было много пропусков, белых пятен, татарских неизвестных слов и история была как домотканная пряжа – неровная, с волокнами сухой травы в сердцевине. А теперь мне двадцать семь лет и я ни с кем не разговариваю. Когда все началось, я сидела с собакой и подругой в соседнем баре, пила свой Гиннес, и переругивалась с мужиками за барной стойкой, и стреляла глазами, и показывала им язык. Но эти бородатые злые смешные мужики вышли из-за стойки и сказали «извините» и включили плазму на центральном телеканале. И бар притих и все замерли, а телевизор говорил целый час и выжигал из нас радость и жизнь. И будто в наше маленькое полуподвальное помещение зашел верховный лидер страны и лично, глядя в глаза, забрал у меня молодость, страну и язык. Посмотрел строго в мои черные татарские глаза-запятые и сказал «отдай». А потом он забрал слова «*** ***» и «** *». А переезд означает обесточивание моего мыслительного процесса и опыта чувствования. Поэтому даже без слов «* ***» и «** ***» – покалеченная – она для меня лучше всего остального мира. Потому что на всех остальных языках я не могу присвоить себе никаких слов. Я думаю «вот допишу роман и уеду, осталось 50 страниц». Я думаю «ну после премии, чтобы оплатить O-1». Но, может, я останусь тут навсегда. А, может, уеду через неделю. Но Россия полнится историями как снегами. И моя – навсегда – одна из них.

Много и зло пишу, читаю чужие тексты. Снова вступила в райтинг-группу, что усиливает мотивацию к концу недели заканчивать главу. Набрала бета-ридеров и они дают "развивающую обратную связь". Женские писательские сообщества – это мягкая поддерживающая сила, источник чувства, что все окей. Right mother energy. Mothers like I never had. Перед очередным погружением в текст, проделала жестокое упражнение по совету моей писательской матери – написала текст о себе в третьем лице. Это было болезненно и странно – будто речь о чужом человеке, как смотреть на себя в видео-записи, как получить по почте фото, на которых я не вижу, что меня фотографируют. Цель упражнения – почувствовать себя в роли тех, о ком я пишу. Люди никогда не узнают себя в моих текстах, поскольку не смотрят на себя моими глазами.  Поэтому они говорят: это не я.  Или: я не сутулюсь.  Или: я так не говорил. Или: что за ересь. И побывать в их шкуре полезно – теперь я милосердна в письме. Авторская позиция – это власть, и с ней нужно быть аккуратной. Писать каждый день утомительно, но уже стало привычкой, без которой не обойтись: хотя бы 15 минут между встречами, но чаще сразу после раннего пробуждения – пока эмоции чисты и переживания дня не засоряют текст. Самодельный стол у окна, черный кофе, свечи, специальное писательское пончо, ненавязчивый бибоп, кошка разложилась на теплом дереве. Даже если день сложится паршиво, я уже создала историю из небытия – это дает опору. Прочитала "О режиссуре фильма" Дэвида Мэмета и долго писала текст как сценарий: чтобы каждый абзац был самодостаточен и прост, но история собиралась из их последовательности – как цепочка кадров в монтаже. Keep it stupid simple! Следуй за целью! Дэвид Мэмет сыграл со мной злую шутку: не позволяла себе рефлексифное письмо, даже когда текст в нем нуждался, и писала только сцены. Потом прочитала трилогию Тове Дитлевсен, которая только и есть что экспозиция и рефлексивное письмо. Кажется, пришла к равновесию. Оплатила маме внеплановый отпуск и теперь на правах благодетельницы задаю сухие вопросы в вотсапе:  как получилось, что мы начали жить в Йошкар-Оле?  из-за чего умерла Хосниҗамал?  кому ты заказала отца, когда он тебе изменил?  Она отвечает торопливыми голосовыми так, чтобы быть в моем тексте идеальной матерью. Текст про татарское детство в военном городке не сложится без показаний свидетельницы, даже если она – ненадежный рассказчик. Прочитала "Слово пацана" Роберта Гараева про криминальный татарстан, а еще "Татарскую империю" Даниеля Росса про казанских мусульман. Любое чтение – прерайтинг. Смотрю кино как писательница – "сцена-экспозиция", "сцена-кульминация", "смещение фокала". Этот фильм про недопустимость насилия, этот прием про бессилие, эта сцена про культурную апроприацию, а этот звуковой нахлест сообщает зрителю о надвигающейся катастрофе. Бертолуччи, Пол Томас Андерсон, Пак Чхан Ук. Я никогда не одинока – у меня есть мой текст, к которому я спешу после работы, чтобы перед сном написать еще страницу. Хоть дисциплина и регулярность снимают фрустрацию, писать страшно, потому что это контролируемое столкновение с бессознательным. Иногда ниточка нарратива приводит меня не только к нужным воспоминаниям, но и к паническим атакам, и я по полчаса не могу вернуть себе свое сердце, котрое проваливается во тьму.  "Повод заменить гештальт на психоанализ" – советует моя райтинг-бадди. Теперь 6000 вместо 3500.

Ехала вчера ночью с концерта Рахманинова и почувствовала, что у меня онемела рука от плеча до пальцев. Я быстро забежала домой и вызвала платную скорую. Я бежала по лестнице до квартиры и  думала, как тупо будет умереть от инсульта в 28 лет;  думала – обглодает ли кошка мое лицо, если насыпать ей корма; думала, надо надеть новое белье, перед тем как отрублюсь, а не зимние трусы с начесом.  Пока я выполняла все эти приготовления к смерти, чувствительность в руке вернулась и я отменила скорую. На радостях, зашла в пьюр, сняла там самого красивого мальчика и всю ночь пила с ним вино и ебалась. Высокий, чистая кожа, управляет креативным агенством, толстый член, татуировки на ребрах, проколы в носу и ушах. Он уехал в четыре и оставил презерватив аккуратно – в ванной на видном месте. Good fuck for the last time alive. Утром пошла в кинотеатр на “Решение уйти” – самое красивое, что видела за год. На раннем сеансе в пустом зале я – и еще три женщины – все пожилые. Потом в кафе ела батат, трюфель и оливки, писала великий деколониальтный роман, и думала – какая же я сука старая. Я уже два года почти ничего не пишу в канал, потому что меня ничего не удивляет и потому нечем поделиться. Еще раньше в постах я обращалась к бывшим возлюбленным, но долгое время мне нечего сказать. Сейчас тоже нечего. Время проходит и я забываю свои прошлые состояния и ничего, кроме моих текстов, не может мне их напомнить. Я хочу сохранить свою жизнь, свои тупые несмешные истории, свои впечатления от разговоров с друзьями, страх и радость и все, что составляет ускользающую ценность жизни.  Говорят, что шизофрения – это болезнь молодых: 90% всех заболеваний приходится на период до 30 лет для женщин и до 20 лет для мужчин. Мне часто снится, что я больна шизофренией и никто не может этого понять, потому рядом нет ни семьи, ни партнера. Слышала знаменитую байку про легенду джаза Бадди Болдена: у него развилась шизофрения, он не мог концентрироваться на нотах и играл что попало – так и возник джаз. То есть я вполне могу продолжить формировать роудмеп и пилить P&L – а все решат, что я придумала новую рыночную модель. Заболеть шизофренией – это мой главный страх, и я очень надеюсь поскорее выйти из группы риска.  Так что, может быть, взросление и любовь к оливкам (или инсульт) – не самые страшные из исходов.

Планы на жизнь би лайк https://music.yandex.com/album/20240415/track/97890645 И ещё лучше https://music.yandex.com/album/6176956/track/45929699

Сегодня мой день рождения, поздравляю нас, я благополучно покинула "клуб 27". Проснулась под "don't stop me now", полчаса мылась и не могла найти телефон, с компьютера вызывала такси, но оставила в нем кепку, завтракала с подругами, обсуждали войну и одиночество – обычный четверг.   Я сравниваю себя с собой годовой давности – и я, как говорится, "a whole new person". Год назад, я бы также долго мылась и теряла телефон, но при этом осуждала и ругала бы себя внутренне, раздражалась и приехала бы как злая нервная фурия, в страхе, что никто не придет.    Cегодня же я чувствую себя спокойно и отстраненно (slightly dead inside): моя самооценка, базовое доверие к миру и комфорт не зависят от внешнего. И я тоже ни от кого не завишу – ретроспективно понятно, что весь год я отстраивала децентрализованную сеть, не связанных друг с другом людей, мест и процессов, производящих предсказуемость и комфорт. Я умею создавать любовь из ниоткуда, она собирается из простых действий: писать каждый день, смотреть искусство, пить колумбийский фильтр, встречаться с подругами, отказываться от вредного, позволять себе бояться и плакать, плавать в ластах, говорить и слушать, трогать огонь рукой, танцевать, летать на парапланах, играть в футбол, читать книги вместо новостей, смотреть кино, расставаться с неподходящими людьми, забивать хуй на работу.   Всё, что было жизненно важно, перестало существовать. – Повысят меня в этом квартале или нет? – Смогу ли я реализовать свой потенциал? – Найду ли я любовь всей своей жизни снова? – Смогу ли я поговорить с мамой до ее/нашей смерти? Ой да похуй.   В такой позиции много обесценивания и отрицания, но я правда не могу отдавать всё внимание печали. Случился глобальный zoom out: ускользающая ценность жизни стала тем, что единственно остается со мной. Я тратила свою горящую молодость на улучшение кнопок в приложении, которое удалили из AppStore, и сейчас перестаю придавать работе ценность. Карьера – потрачено, страна – потрачено. Тем легче двигаться дальше, тем меньше тащить с собой. "Ой да похуй" – сильно все упрощает. Советую. 10 из 10.

Мужчина, который состоит 10 лет в несчастливом браке с женщиной, которую он никогда не любил, говорит мне: – Самая большая ценность для меня в жизни – это свобода – Ага, понимаю – А вот тема, центральная для творчества Финчера, – это самоопределение. Identity. Самость. Определение себя – ХМ! – А у тебя какая тема? Наверное, твоя тема – любовь или семья А у всего должна быть тема? Непонятно, обязательно ли есть для каждого из нас тема, основной конфликт, который определяет нашу жизнь, и что будет, когда он разрешится.  Я провела последние полгода, отъебавшись от себя. For real, даже не писала в канал. Спала до обеда. Смотрела сериалы. Ебалась в удовольствие с мужчиной, который состоит 10 лет в несчастливом браке с женщиной, которую он никогда не любил. Перешла в более дружелюбную команду. Ездила в отпуск ДВА РАЗА и сейчас даже в отпуске. Не решала никакие внутренние конфликты. И ничего мне за это не было.  Единственное стойкое ощущение от прошедшего времени – я не хочу меняться, мне нравится та женщина, которой я стала. И меня вполне устраивает ассортимент внутренних конфликтов, который я ношу в себе. Непонятно, конфликты ли это или ХАРАКТЕР и СУДЬБА. Я очень долго надеялась победить свои травмы, выжечь их праведным огнем психотерапии, стать идеальной и выверенной, но вместо этого научилась жить с травмой, принимать ее как физическую особенность, – лечебная физкультура, отказ от попыток сальто-мортале на пьяную голову. Есть ограничения как условия задачи "дано": я правда нуждаюсь в любви и правда могу никогда ее не обрести, я правда боюсь близости и не умею дружить, во мне много страха и боли и это никуда не денется в ближайшее время. Но при этом есть много правдивого и доброго, что объединяет меня с людьми и позволяет получать удовольствие от жизни.  Ходила вот в музей: там все мои любимые исландцы говорят со мной – через картины и инсталляции рассказывают истории, которые я знала наизусть. Я ушла оттуда с таким ощущением типа: "ах, почему я не художница, я же столько хочу рассказать миру". И в этом музее выставлялась композиция из видео-роликов, на которых мать художника плюет ему в лицо в разные годы, начиная с 2000.  И я думаю: "в принципе, в принципе, автором этого произведения могла бы быть и я". А вчера написал какой-то мой старый друг, которого я почти забыла, и говорит: "я захотел узнать, как у тебя дела, и прочитал твой канал на год назад и все про тебя понял, хоть и с пробелами".  И я такая: "ага, точно, я же писательница и у меня есть ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ ВЫСКАЗЫВАНИЯ". И вот иду я утром по Тбилиси, и тело его прокрыто граффити, как татуировками, горячий кофе обжигает рот и солнце слепит глаза, смеются большеглазые грузинки, их речь чешет слух против шерсти.  И я думаю: "надо написать этот текст, самость и свобода это, все-таки, важно"

и вот еще

Я перестала писать в канал, потому что один чувак, с которым мы тусим, читал вслух мои посты издевательским тоном и это нанесло мне глубокую рану. Я убежала в другую комнату, взобралась на подоконник и кричала от душевной боли до тех пор, пока он не снял меня оттуда. А еще мои бывшие и их тёлки читают этот канал, и я не могу свободно рассказывать о своих неудачах, потому что мне начинает казаться, что им от этого почему-то будет хорошо. А я ведь не хочу, чтобы им было хорошо. Я хочу, чтобы они корчились от боли и горели в аду. Но говорят, нужно смотреть в лицо своим страхам, поэтому я попробую.   Ну так вот этот чувак, с которым мы тусим, он замечательный. Мы встречались все лето и ебались как животные и расставались три раза, и всего было мало. И лето пошло насмарку, честно говоря, было абсолютно поганое лето: душно, скучно, тяжело, много работы, два переезда, никаких выходных. И я пришла к выводу, что не люблю лето, а люблю зиму и осень, а лето переоценено.   А потом наконец-то началась осень, и я стала ходить к новому дорогому психологу, который стоит 3500 за 50 мин. И чтобы как-то оправдать эти 3500, я стала очень сильно стараться и перестала проёбывать всё самое важное, и начала жить. И вот как я живу: – хожу на гамаки и шпагаты – тусусь с женщинами в закрытом женском клубе – ездила даже за грибами – запланировала одиночный отпуск в пятизвёздочном отеле – запланировала удалёнку на Кавказе – бегаю ночью по набережной и пью воду – задумала отмечать день рождения и туда придут все новые друзья – забронировала Гудаури на новый год – перехожу с повышением в новую команду   Не знаю, то ли психолог мне так помог, то ли полугодовая премия делает мир лучше, но я прям сильно чувствую, что я возвращаю свою жизнь себе.  Потому что, грубо говоря, весь прошлый год я не жила особо, так – кряхтела, сопела и искала выход.  Потому что надо признать: все эти мои бывшие причинили мне сильно много боли. Так много боли, что ее переживание заняло год или больше.  И вот хотя бы теперь я могу жить дальше. Moved on, как говорится. Но нужно ещё посмотреть, как оно дальше будет, рано делать выводы.   В завершение хочу сказать: попробуйте гамаки, ребята. В гамаке лежишь и летишь, и весишь, и теряешь ориентацию в пространстве, но всегда находишь опору. Говорят, это похоже на ощущение ребенка в лоне матери. Я не знаю, я забыла. Но никаких больше скрюченных позвоночников – только ровная гордая спина. И ничего не болит. Потом ещё напишу. Я пошла, всё, пока

Появление технологий типа MapReduce и Hadoop сформировало условия для обработки больших объемов данных, развития машинного обучения и сделало нейросети great again. Благодаря этому (и плохой журналистике) каждый гуманитарий знает слово "нейросеть" и использует его для описания событий в жизни. Например: – Ты нейросеть, Альф – Что это значит?   На самом деле, нейросети – это мы. На самом деле, метафора нейросети – это способ описать человека, чья логика принятия решений непрозрачна и внешне хаотична, но завораживает случайного наблюдателя. Большая часть поведения человека-нейросети определяется социальной динамикой и контекстом, в котором он находится. Такой человек подстраивается под собеседника, каждую минуту он разный: идеальный друг, товарищ и любовник, у него нет своего мнения и долговременной памяти, у него есть только state – текущее состояние, которое определяется предыдущим.   И я – идеальная нейросеть: у меня, как у ребенка, выросшего в хаотической требовательной семье, развилась тонкая эмоциональная чувствительность (как защитный механизм на буллинг и агрессию). И я – manic pixie dream girlfriend, которая существует только для того, чтобы протагонист получил важный жизненный урок. Я могу влюбить в себя любого, если буду находиться в подстройке достаточно долго, но эта игра всем однажды надоедает, протагонист двигается дальше, а я остаюсь за кулисами до следующего раза.   И когда протагонист оставляет меня, моя жизнь становится пустой и бесмысленной – начинается депрессивная фаза. Я ничего не хочу и ничего не чувствую, мне ничего не нравится, я просто веду жизнь пустой раковины, в которой больше нет моллюска.   И мне кажется, что это ок. Такой механизм общения сильно обогащает меня, я многое узнаю и принимаю, как свое. Это можно отследить по смене музыкального вкуса в стриминговых сервисах, по книгам, которые я читаю в метро, по форме досуга. Мне самой ничего не нравится, но мне нравится все.   Есть некая ultimate goal, которая звучит как "понять, кто я на самом деле, и стать протагонистом, чтобы чувствовать себя ок вне отношений", но пока я не думаю, что мне это нужно. Я бы хотела всегда быть нейросетью, постоянно менять форму и никогда не останавливаться и ничего не иметь своего.   – Когда я говорю "нейросеть", я имею в виду, что, болтая со мной ногами, сидя на парапете реки, ты каждый раз обращаешь ко мне новое лицо – Это прямой перебор лиц в надежде, что одно из них тебе понравится – Но ты все меньше нейросеть, как будто ты заучила успешные паттерны – Просто случился оверфит *   * что на языке нейросетей означает влюбленность

Я живу в девятиэтажном полукруглом аквариуме: плаваю до кофейни и обратно – на свое место, плаваю до уборной и обратно – в переговорку, плаваю до курилки и – на свой этаж. Я плаваю в аквариуме и из него смотрю на пробужденную Москву, на лето, на две реки – красную и белую, которые текут в противоположных направлениях – в город и прочь, и не останавливаются. И думаю: мне не выбраться. Я вечно буду закрыта в аквариумном стекле, и потом, когда я выдохнусь и перестану поставлять фичи на прод, меня смоют в унитаз. А вечером я выхожу из офиса – делаю глоток нежного воздуха – и там меня ждешь ты – с сигаретой и в темных очках. И мой разломанный мир собирается в новое приключение, в котором мы ходим по переулкам и лежим на траве, и я быстро напиваюсь, в шелковом небе пролетает самолет и оставляет белую стрелку. И если бы ты не читал мой канал, то мой рассказ начинался бы с чего-то пошлого и грубого, типа: "long story short – я влюблена в очередного женатого мужика и ничем хорошим это не закончится". Но, как мы знаем, ничего и так не кончается: я покрыта татуировками, которые мне оставили все мои возлюбленные, я ношу их в себе, и они иногда побаливают, как старые раны, изменяются, но не проходят. И вот это тоже вряд ли когда-нибудь пройдет. У "этого" нет названия. Все глупые нежные слова, которые мы говорим друг другу – мое обожание и твое "нравишься" – не могут выразить того, что происходит. А происходит простое – я ничего не чувствую. Или я чувствую в единый момент времени так много и интенсивно, что сложение такого количества эмоций с разными знаками оказывается равным нулю. Я смотрю в этот нуль, в самую сердцевину пустоты, и больше всего в эту секунду я хочу быть умноженной на него. Вот чего я хочу. А ты?

Чистый сахар. Сахарная вата. Нет, пломбир. Шербет. Кокосовая стружка. Катык? Мацони? Глазурь на самых больших в мире куличах – вот какой снег на вершинах Эльбруса. На соседнем склоне – заледеневший и гладкий, вблизи – влажный, сыпучий. И я сижу на горе, снег забился между ягодиц, ноги, закованные в сноуборд, ноют от усталости, а глазами я пожираю этот шербет и катык и не могу насытиться. Это физически невозможно вобрать в себя, и еще невозможнее – отдать. Мои средства вывода гораздо скуднее средств ввода: как бы я ни описала эту дикую, гордую, ослепительную красоту и радость – это всегда будет неточно, недостаточно. Я просыпаю этот сахар меж пальцев и остается только липкая сладость на ладонях, которую можно слизать и превратить в речь и текст. Я лежу на склоне и греюсь в лучах этой красоты. Экран телефона блекнет, он становится невыразительным, невидимым, неразличимым, уведомления в слаке перестают существовать. Что вообще такое слак? Что вообще такое красота? Она существует объективно, вне меня? Вот эти горы и водопады, и базальтовые столбы – это и есть красота? Может ли красота быть эмоциональной, если она исходит от природы? Красота ощущается как любовь – я говорю так с позиции принимающего. Не знаю, что чувствуют здесь другие люди, но я чувствую что-то похожее на любовь: чувствую, что меня любят. А ведь я, я! отчаянно нуждаюсь в любви и вымаливаю ее, заслуживаю, уговариваю маму, любовников или друзей – любите меня, пожалуйста. А вот здесь! есть непреходящий поток чистой, первосортной любви. Можно просто приехать к нему и черпать красоту-любовь большой ложкой или даже ладонью; можно слепить снежок и съесть как хрустящее яблоко, можно набрать во флягу талой водой. – Дайте побольше, заверните с собой, рәхмәт – По-балкарски будет: саул бул, дагъыда кайт

В апреле силы закончились: я с опозданием прихожу на встречи, в моменте не понимаю суть разговора, на автомате завожу тикеты в чужих проектах и засыпаю на тимбилдингах. Я получила отличные оценки и отзывы на ревью, уже пятый квартал подряд, но это не принесло мне ни радости, ни облегчения. Каждый выходной я чувствую себя как мешок с мукой, который вспороли поперек и вот мука прыснула во все стороны и ее не собрать. А утром в понедельник, я склеиваю себя и упругим колобком качусь на работу. На обратной связи мне говорят: – В компетенцию менеджера-сеньора входит навык поддерживать себя в ресурсе, это твоя зона роста. И тогда мне хочется рассмеяться. Во мне живет такая дикая, черная тревожность, я дышать не могу от страха и ненависти, а мне говорят: "девочка, ты не в ресурсе". Конечно, я не в ресурсе, я живу в долг. Долгое время я забивала свою нервную систему алкоголем, опасным сексом и ложью, потому что не могла принять ту боль и злость, которую испытала прошлой осенью, прошлым летом, позапрошлой зимой. И вот, через полгода целибата, спорта и режима, избегания и самоконтроля, я по-настоящему сталкиваюсь с тем, что не смогла прожить тогда. И на меня накатывает, накатывает, сбивает с ног, сворачивает в калач, в жгут, в позу эмбриона. И я не понимаю, когда же это все закончится, когда я смогу просто жить и созидать и видеть красоту вокруг, а не только сжирать себя изнутри. У меня была мечта – взойти на Эльбрус с Давидом, почему-то однажды это было важным. Спустя полтора года с нашего расставания, я покупаю билет в Минеральные воды и захожусь панической атакой. Меня трясет, я пью воду и успокоительное, выхожу на воздух, читаю Аят аль-Курси. Как вьетнамские флэшбеки, в голове мелькают сториз, которые я смотрю с фейкового аккаунта. Я ужасно устала, ребята. Мне понадобилось семь попыток, чтобы купить долбанный билет. Мне раньше не было так страшно никогда. Я приехала в город Домодедово, вместо аэропорта, почти пропустила самолет, на соседних краслах кричали родители на детей; я чуть не сорвала спину от рюкзака с непривычки, но в итоге докатилась до Терскола. Я лежу в постели, в рюкзаке спят новые грелка и палатка, за окном – Эльбрус. Не знаю зачем, но вот – я здесь. Засыпаю и шепчу в надежде: – Боженька, я заслужила отличную оценку на ревью?

На таком уровне сложности я еще не была. Мне надоело носиться со своими детскими травмами или я их победила? Я не вступаю в отношения, потому что боюсь или потому что мне это не нужно? Я люблю эмбиент или глитч? Я не знаю.   У меня нет ответов на большинство вопросов, но и желания задавать вопросы нет. Все это опустилось на некий внутренний уровень принятия решений, который я не осознаю. Наверное, так работает принятие своей травмы – тревожность отступает, и ты становишься обычным, нормальным человеком – без изюминки, без особенных проблем, без перманентного желания выйти в окошко – свободным.   Чтобы сюжет художественного текста работал, необходимо наделить героя сильной мотивацией, дать ему задачу и цель жизни. Герой проходит путь: либо меняется, либо упускает свой шанс на изменение. А я перестала идти – остановилась и смотрю по сторонам, и смотрю в себя.   Попытка посмотреть в себя с позиции взрослого позволяет обнаружить много удивительных вещей. Например, я сходила на рентген и нашла в себе швейную иголку: она вколота в мой позвоночник и приводит к атрофии мышцы, что приводит к смещению позвонка, что приводит к давлению на межпозвоночные диски, что приводит к дикой боли, с которой я живу 4 года.   Так я стала живой куклой-вуду, а моя история из жанра дешевого young adult перешла в жанр магического реализма.   Чтобы сюжет художественного текста работал, необходимо наделить героя чудесным свойством, исключительностью или проклятьем. Тогда избавление от проклятья может стать задачей героя и движущей силой сюжета. «На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце — игла, — смерть Кощея». Интересно, чью смерть я в себе ношу?

Я смотрю в густые ресницы, в зрачки-скважины, на дне которых блестит жирная, кавказская нефть; она поднимается и заполоняет меня, течет по венам, отравляет мозг, в наших ушах звучит один и тот же плейлист, никто вокруг не может услышать его, кроме нас двоих; и я как бур, как остро наточенный саморез в сжатом кулаке подъездного хулигана, ввинчиваюсь в эти скважины и срываю себе резьбу. Я снова сама себе срываю резьбу. Я смотрю в эти глаза, в эту юную спесь, в эту надменность, в гордыню, закушенные удила; и узнаю себя, узнаю эту сладкую тьму, я хочу вступить в нее, окунуться с головой. И начинаю, я – опытный игрок. Я играю с самого детства, и вы тоже, просто никогда не думали об этом в таком ключе. Сначала родители диктуют правила игры, и мы не можем отказаться, потому что слабы и зависимы. Нам кажется, что так и должно быть, что мир так и работает: например, наша вина в том, что мама на нас кричит, мы принимаем ответственность за эмоции других людей. Потом мы взрослеем и становимся соучастниками родительских игр: учимся манипулировать, причинять боль, отвечать использованием на эмпатию. Потом мы предлагаем игры нашим партнерам или вовлекаемся в те, что они предлагают нам. Сама игра, ее правила, наши стратегии внутри игры – прочно вшиты в систему принятия решений – мы не осознаем факт участия в игре. Мы просто живем и двигаемся по колее: виним судьбу, ретроградный Меркурий, внешние обстоятельства, родителей, общество, коллектив. Но играя в игры, мы не сможем победить, потому что наш соперник всегда сильнее нас. Наш соперник – это не новый спесивый возлюбленный, но наша травма: она манит червем и подсаживает на крючок, дальше – мы бьемся об лёд, сверкаем жабрами, прыгаем на сковороду. Наша психика стремится столкнуться с травмой и на этот раз оказаться сильнее, но снова проигрывает, потому что травма определяет правила игры, а не мы. Травма, а не мы. Но глаза у него правда дикие, "как у самых новых машин".

Одиночество целительно: я гуляю по Питеру, сталкиваюсь с фрустрацией, пью кофе и читаю на Литейном, отпускаю контроль и постоянно, на каждом перекрестке сталкиваюсь с собой. И если потерпеть и не брать в руки телефон, не искать душеспасительного секса, не встречаться с местными знакомыми, не работать, не включать музыку, то начинает казаться, что меня разорвет. Меня настигнет лютый зверь: я останусь один на один с кем-то, кого всегда избегала и обманывала, кого держала в плену, кто гораздо сильнее меня, – с моей тенью. Она очень крутая, честно. Она лучше всех, вы бы были в восторге от нее. Мы прошли Каппадокию пешком, мы вместе написали сотни зубодробительных текстов, мы стояли на скале и смотрели на море, а оно улыбалось нам. И в эти моменты я не была жалкой и ничтожной, как обычно. Я была великой. И вот мне снова страшно и больно. Потому что быть собой еще и опасно: меня-тень отвергали, ставили на место, били толпой, мне плевали в лицо, меня оставляли на безлюдной трассе. И я научилась быть ироничной, грубой, смешной, агрессивной, послушной, сговорчивой, религиозной, безразличной, сексуальной, милой, соблазнительной, женственной, только – не собой. И оставаясь одна, я ощущаю присутствие пропасти между "my false self" и тенью. Мы с ней стоим по разные стороны этой пропасти, как у Вырыпаева в Эйфории, стоим и смотрим на друга. И не можем ни оторваться, ни подойти.

Осенью у меня был любовник, которого вело от того, какая я сложная и интересная личность. Он записал меня в телефоне как "Damaged", хотя называл просто "Аля", питался моими экзальтациями. На протяжении месяца мы пили шираз, не включая света; я лежала в его кимоно с журавлями, рассуждала о значении эдипова конфликта для викторианского искусства – разливалась. Он молчал, хмыкал, гладил меня по голове, крутил на пальце прядь. Ему нравилось запускать руки в мои редкие волосы, но еще больше ему хотелось запустить руки в мой густой мозг: пробовать гемато-энцифалический барьер на излом, пересыпать нейроны, перебирать аксоны, как струны. Мне нравилось чувствовать себя значимой, игрушкой, нарцисс в цвету. – А расскажи о булинге, драках, изнасиловании? – Фу, маньяк. – Нет, дорогая моя, я просто хочу понять, в результате чего ты стала такой? – Такой – какой? – Умной и сильной – прекрасной. Больной ублюдок. Я не думаю, что изломанность делает меня особенной. Только в том смысле, в котором личный опыт отличает нас от других. Очевидно, травма – надежный источник творческой энергии, так психика пытается излечиться, и побочным продуктом этого процесса может стать, например, Лиличка, Рондолла, Кассандра или Дик. Очевидно, травма может вас убить, а может усложнить психику и повысить ценность. То, как вы пережили травму, определяет вас как человека. Но – не делает вас счастливыми. Травма - не вы. Не мы. Я – умная и сильная, ха! хотела бы я не быть. И теперь ищу выход из невротического цикла, письмо – это еще одна дверь. Так, я научилась разделять боль и любовь, замечать проявление агрессии к самой себе и другим и останавливаться, просить прощения, прощать себя, признавать поражение, работать над своим либидо, чтобы не влюбляться в людей, которые меня отталкивают, не поддаваться на искушение, не давать слабину, не разрушать. Боль и дискомфорт не хранятся в папке с тегом "чернуха" или "пиздец". Я бы ни на что не променяла эту боль, потому что так обретаю себя. Расстаюсь с травмой – воссоединяюсь с собой. Напечатаю на футболке. – Я не нуждаюсь в оценках и идеализации моих изъянов. Извини. Халат заберу, если позволишь.