scheme of things

Тоталитарные режимы обожали массовые парады самого разного свойства: от военных до спортивных. Составлять из отдельных людей большие композиции, подчинять их единой воле, заставляя двигаться в едином ритме – сама суть режимов такого рода. В Северной Корее искусство еще живо. Интересно, пришлют ли инструктора.

Хороший вопрос, но ответ на том же кадре: потому что позиция позволяет генерировать свою собственную реальность – все эти люди, попавшие в объектив, работают именно на это. Крепостной театр давно шагнул со сцены в жизнь и прекрасно справляется с созданием альтернативной реальности для единственного зрителя.

В дополнение к урокам истории президент дает еще и уроки демографии: в начале недели предложил «возродить традицию» многодетности: «У наших бабушек и прабабушек детей было и по семь, и по восемь». Но есть нюанс: то была не традиция, а стратегия выживания в условиях высокой детской смертности. Разница огромная. В отличие от традиций, стратегии бывают успешными при одних обстоятельствах и вредными при других. Демографическое поведение – это не five o’clock tea и не кокошники. Когда точно знаешь, что из 7–8 детей вымрет больше половины еще во младенчестве, а еще парочка не доживет до репродуктивного возраста, то имеет смысл наплодить побольше. Понятно, что женщина при такой стратегии будет заниматься почти исключительно производством потомства и домашним хозяйством, и выход на рынок труда вне дома ей закрыт. Очевидно, что параметры второго демографического перехода для нашей консервативной элиты совершенно неприемлемы, но тут уже намечается даже критика первого перехода, сократившего рождаемость до уровня простого воспроизводства или ниже. Получается, что сформировавшийся 10–12 тысяч лет назад неолитический паттерн демографического воспроизводства для нас новый ориентир, и это как-то совсем грустно.

Причины вчерашнего решения Верховного суда долго искать не нужно: к выборам необходимо создать позитивный образ единственного кандидата, а защита семейных ценностей находит стабильно высокую поддержку среди ядерного электората. Следующий год уже объявили годом семьи, патриарх призывает что-нибудь сделать с абортами, так что фактический запрет всего нетрадиционного в этой сфере — шаг логичный. Поразительно другое: если они действительно верят, что гомосексуальность транслируется пропагандистскими средствами, то это какое-то почти религиозное поклонение пропаганде как методу воздействия. Я уже не раз писал, что в представлениях нашей элиты обычные люди, по всей видимости, просто лишены субъектности: они не решают, как им действовать, а программируются на определенное поведение. Видимо, борьба с «пропагандой гомосексуализма» высвечивает именно эту особенность их сознания.

Вчера состоялся очередной спонтанный урок истории в исполнении первого лица, на этот раз про «исторический выбор» Александра Невского. Бестолковость школьного курса истории на этом кейсе доказывается очень просто. Дано: плохо задокументированная историческая ситуацию (кто, что и почему делал) и лишь в общих чертах понимаемый общий контекст (расклад сил в Восточной Европе и Степи на середину 13 в., интересы и возможности ключевых акторов и т.д.). Нормальный историк в такой ситуации будет очень осторожен, потому что сколько-нибудь доказательная реконструкция в принципе невероятно сложна, а в данном случае практически невозможна. Как именно акторы понимали собственные возможности, чем руководствовались при выборе сценария, как понимали этот самый выбор и верили ли вообще, что он у них есть? И это только самые очевидные вопросы, ответов на которые нет. Но с точки зрения школьной истории это всё фигня. К черту сомнения. Приписываем источникам исключительно высокий информативный потенциал, действующим лицам – привычный нам образ мысли, самой ситуации – статус исключительно значимого исторического события. А потом потратим немногие ресурсы, которыми располагают участники образовательного процесса (время и интеллектуальные усилия), на то, чтобы доказать… И вот тут самое важное: не адекватность реконструкции как таковой, а правильность якобы имевшего место выбора. Разница принципиальная: анализ реконструкции действительно учит мыслить исторически; оценка выбора – типичный подгон решения под ответ явно фиктивной задачки. В обоих случаях школьники какую-то интеллектуальную работу с историческим материалом проводят, но на что она направлена? В первом случае они учатся проблематизировать исторические реконструкции как таковые, критически мыслить, в идеале – понимать, что между людьми прошлого и настоящего есть большая дистанция, что им ситуация могла представляться совсем не такой, как нам, вплоть до того, что они вообще могли не видеть пространство для выбора там, где для нас оно очевидно. Во втором случае дистанция снимается, что и делает исторические аналогии инструментом политики. Обществу, наученному относиться к историческим реконструкциям критически, невозможно представить эти исторические примеры в качестве оправдания текущей политической стратегии. А лучшие ученики российской школы послушно кивают и идут запасаться вазелином, готовясь к очередному исторически предписанному «азиатскому» маневру. Выгода политиков от такой школьной истории очевидна. Но они тут единственные бенефициары.

Отечественная публика иногда удивительно хорошо умеет выворачивать наизнанку месседжи государственной пропаганды. Псковские молодожены часто фотографируются на фоне памятника княгине Ольге и князю Владимиру. Не знаю, является ли это оммажем монархии или православию, но получается интересно: бабка с внуком при отсутствующих родителях и правда более распространенный символ современной семьи, чем тот, что транслирует власть.

В Википедии добрые люди собрали данные по электоральной демографии польских парламентских выборов. Никаких сюрпризов. Электорат правопопулистской партии «Право и справедливость» (ПиС) заметно старше избирателей либерально-демократической «Гражданской коалиции» (ГК) и её партнеров. Особенно заметно по самой молодой группе избирателей: у 18–29-летних ПиС вообще четвертая партия по популярности, зато у 50+ она вне конкуренции (почта половина исправно отдают им голоса). ПиС примерно в равных пропорциях поддерживают мужчины и женщины; ГК среди женщин чуть популярнее, чем среди мужчин. Пролетариат и фермеры, безработные и пенсионеры – однозначно за ПиС, в этих четырех группах результат от 45,2 до 66,6%; средний класс и студенчество – избиратели ГК (в особенности собственники бизнеса и студенты, последние за ПиС вообще почти не голосуют, значит с образованием в стране ок). Регионально тоже все понятно: сельская местность и малые города – за ПиС, средние и крупные – ГК. Чем выше образование, тем меньше голосов за ПиС (лучший результат у них среди тех, кто ограничился начальным – 62,6%). Короче, на выборах реально конкурировали партия «За светлое будущее» и «За великое прошлое». Идеология у нас теперь организована по темпоральному принципу. В том числе потому, что образ «нового» остался один, как и предупреждал всеми осмеянный Фукуяма. Зато вариантов «старого» полно.

При всем многообразии исчисляемых составляющих глобализации, суть процесса они передают плохо, что по отдельности, что в совокупности. Эволюционно мы приспособлены хорошо взаимодействовать в группах численностью примерно 30 человек (средний размер сообществ охотников-собирателей) и неплохо уживаться в группах численностью в 150 человек (примерный размер неолитических поселений, т.е. ранних земледельцев). На большее наш неокортекс, кажется, не способен. Все дальнейшие расширения биологической опоры не имеют и поддерживаются исключительно культурно. Хронологически последним успешным таким расширением были нации, если критерием успеха считать не пассивную ассоциацию с группой, а готовность к мобилизации. Юджин Вебер в свое время хорошо показал, какие сложные инструменты потребовались для их создания. Конструирование наций происходило в условиях сравнительно скромной транспарентности на предшествующем этапе глобализации, преимущественно в 19-м и 1-й пол. 20 вв. Фактически, каждое национализирующееся государство представляло собой вакуум. Не для космополитичных элит, конечно, но для абсолютного большинства населения. В условиях новой стадии глобализации эта невидимая мембрана, отделявшая национальное пространство от внешнего мира, распадается. Через нее свободно проникают внешние влияния, и теперь национальным identity-maker’ам приходится конкурировать с иностранными агентами на поле, которое когда-то было безоговорочно своим. Оставленный без присмотра крестьянин мог, конечно, принести с базара «милорда глупого» вместо Белинского и Гоголя, но тот, что воспитывался под надзором государственной школы, совершенно точно знал, чья литература самая-самая. Полтора века спустя его потомок тащит из Сети что хочет и школа ему больше не указ. И вот в этом главный вызов глобализации: если культурное производство перестало быть национальной прерогативой и государство не в состоянии также эффективно контролировать и регулировать этот процесс, как раньше, то что станет с его мобилизационным потенциалом? До нации только религии умели создавать «воображаемые сообщества» исключительно большой численности, но для абсолютного большинства верующих то была пассивная ассоциация с единоверцами, не предполагавшая действий и жертв. Национальная идеология умела мобилизовывать миллионы. Не станет ли в условиях глобализации национальное пустой формой и как это скажется на возможностях национальных государств выращивать верных подданных – вот в чем вопрос. Не исключено, что национальная идентичность за те 150–200 лет, что она формировалась в благоприятных условиях вакуума, созрела настолько, что способна к самовоспроизводству даже в условиях свободной конкуренции в глобальном мире. Но проверять этого на практике главным стейкхолдерам национального государства ой как не хочется. Так что их ожесточенная борьба против глобализации (вернее, борьба за возвращение прежнего порядка identity-making’а) совершенно понятна. Глобализация диверсифицирует рынки производства и потребления культуры также, как и все остальные. Но тут ставки даже выше, чем в айти и фарме.

Правопопулисты перехватили власть в Польше в 2015-м. Дальше началась классика их незатейливого жанра: демонтаж системы сдержек и противовесов, апелляция к традиционным ценностям, внешнеполитическая паранойя. К счастью, Польша слишком успешно развивалась после 1989 г. и успела вступить в ЕС, так что убедить абсолютное большинство в том, что первые четверть века после восстановления суверенитета были сплошной чередой страшных ошибок, оказалось непросто, а предпринимать резкие авторитарные действия будучи членом ЕС сложно. Поэтому и в 2023 г., после восьми лет доминирования ПиС, можно проводить довольно конкурентные выборы. Через несколько часов узнаем, получилось ли у оппозиции остановить сползание страны в авторитарную пропасть. Другого шанса может уже и не быть.

Пару недель назад довольно случайно прочитал небольшую книжку Матти Фридмана «Кто в огне. Леонард Коэн на Синае». Сложно объяснить, как именно приходят в действие и работают те силы, которые отрывают канадского еврея Коэна от благополучного самокопания осени 1973-го, и отправляют на войну, играть и петь для израильских солдат, которые очень часто ни самого Леонарда не знали, ни языка его не понимали. Зов крови, отголоски религиозного воспитания (он все-таки коэн)? На самом деле не важно, как называть. Главное, что работают. В израильском случае, к счастью, работают безотказно. И в этот раз Израиль выстоит. Нет сомнений, что с другой стороны жертв будет больше, хотя убийство мирных жителей никогда не было стратегией Армии обороны Израиль. За безвинно погибших Израиль получит много хейта в арабском мире (ведь давно мог и должен был утопиться в море), но немало критики будет и на Западе. И вот она как раз сколь подчас раздражающая, столь и полезная, потому что приучает мыслить о войне не племенными, а универсалистскими категориями, видеть в ней прежде всего человеческую трагедию, а не поединок «своих» против «чужих». Её придется принять, она конструктивна. Коэн вернулся с Войны Судного дня большим евреем, чем был, и связь с иудейской культурой не ослабевала до самого конца. Но не разучился создавать культурную продукцию универсального назначения, адресованную всем, кто готов слушать. Его война не разрушила. Надеюсь, не разрушит и тех, кто теперь оказался в нее вовлечен совсем не по своей воле.

Вчерашняя всероссийская проверка систем оповещения прошла совершенно мимо: никаких сигналов не слышал. В наших условиях проверка этих систем может рассматриваться как один из гражданских ритуалов: статус осажденной ядерной крепости – вполне себе скрепа. Но и здесь количество званных не равно наличному населению (точно минус 1), а избранных, как водится, еще меньше. Видимо, лучшие шансы были у тех, кто беспрерывно смотрит государственные каналы по ТВ. Если так, то очень символично: явное указание, что в них спасение (в смысле, salvation).

Интересные данные Russian Field по топ-3 запросов к будущему президенту. Ближайшим аналогом президента РФ, видимо, является Санта-Клаус: мы не ожидаем, что в интервале между Boxing Days деда (я про Санту) заменят на более отзывчивого, мы надеемся, что старый адекватно отреагирует на перемены, которые произошли в нас; если этого почему-то не случилось и под ёлкой снова лежит какая-то бесполезная ерунда, то виноваты эльфы и олени (дураки и дороги), но не добрый дедушка. Так было последние двадцать лет. И опрос, в общем, эксплуатирует именно такую установку: все знают фамилию «будущего президента», более-менее все понимают, какие подарки он обычно дарит, но мечтать о других это по-прежнему не мешает. И вот эти мечты (запросы) интересны. Действительно насущные потребности российского общества очень прозаичны, как и любого небогатого, стареющего, не слишком благополучного социума. Мы хотим под елкой материальных и социальных благ, а не трупа западного неоколониализма; обычного мира и порядка, а не нового справедливого миропорядка; а значительную часть тех, кто желает мира, устроит, похоже, более-менее любой его вариант.

Прочитал любопытное исследование Джоан Кэшин «Насущный хлеб сражений. Борьба за человеческие и природные ресурсы в ходе Гражданской войны в США». Хорошие ракурс взгляда на военный конфликт: про политиков, генералов, стратегию и тактику, сражения и дипломатию написаны сотни работ, а вот этот материалистический аспект очень долго оставался в лучшем случае на периферии. Оно и понятно: столетиями войну описывали как грандиозный спектакль, а заказчиками описаний часто выступали её же продюсеры и режиссеры, совсем не заинтересованные в том, чтобы в описаниях проступала обычно очень несовершенная машинерия. Последствия отвратительного функционирования последней как раз и находится в фокусе автора. Оба правительства оказались совершенно несостоятельны в обеспечении своих армий необходимыми ресурсами и удержании солдат под контролем офицеров. Янки и сепаратисты вынуждены были кормиться с земли, почти как во времена плохо управляемых конфликтов раннего нового времени. В этих условиях происходила отчетливая эрозия тех поведенческих паттернов и жизненных установок, которые формировались у населения поколениями: коммунализм, рачительное отношения к материальным и природным ресурсам, всё это постепенно деградировало. Война (сравнительно) медленно, но верно уничтожала тот строй жизни, который сформировался на Старом Юге и в пограничных штатах к 1860-м. Интересно и вот какое обстоятельство: жители затронутых войной южных штатов прекрасно знали, что солдаты армии Конфедерации мародерствовали не меньше и не реже, чем янки (с поправкой на численность двух армий, разумеется). Но это знание практически сразу после капитуляции Юга стало маргинальным и, видимо, социально порицаемым в местном сообществе. Верх взяло убеждение, что «наши южные мальчики» просто не могли разрушать инфраструктуру, уничтожать леса, жечь дома мирных жителей и отбирать у них еду (зачастую в больших количествах, чем требовалось); все эти преступления – дело рук парней в синих мундирах. Чрезвычайно удобная точка зрения, равно как и концепция Lost cause, полтора века навязываемая местной историографией.

Очень страшные наблюдения из дневника Уильяма Ширера, видевшего, как Европа скатывается ко Второй мировой войне. Ниже запись от 27 сентября 1938 года. В самом разгаре Судетский кризис. Гитлер мечтает о военном разрешении конфликта, часть генералитета безуспешно пытается его умиротворить, равно как премьеры Великобритании и Франции. Мы знаем, чем история закончится, но интересно другое. Немцы пассивны. Режиму удалось добиться полной лояльности, но не удалось пробудить в массах стремление отдать жизнь за фюрера. Страшно то, что этого и не потребовалось. Они все равно пошли умирать за него, выполнять преступные приказы, уносить десятки миллионов жизней ни в чем не повинных людей, преимущественно мирных. Достаточно было лишить их веры в то, что этому безумию есть альтернатива. Остальную работу сделает конформность. А теперь слово Ширеру: «Этим вечером в сумерках по улицам города в направлении чехословацкой границы пронеслась моторизованная дивизия. Я вышел на угол улицы Линден, где колонна поворачивала на Вильгельмштрассе, предполагая увидеть огромную демонстрацию. Я представлял себе сцены 1914 года, о которых читал когда-то, как восторженные массы на этой же самой улице бросали цветы марширующим солдатам, а девушки подбегали и целовали их. Несомненно, этот час был выбран сегодня, чтобы застать сотни тысяч берлинцев, выходящих из своих учреждений в конце рабочего дня. Но они быстро исчезали в метро, отказываясь смотреть на все это, а горстка людей, стоявших на краю тротуара в полнейшей тишине, не способна была найти и слова приветствия своим уходящим на славную войну молодым людям. Это была самая впечатляющая антивоенная демонстрация, которую я когда-либо видел. По слухам, сам Гитлер был в ярости. Я недолго простоял на углу улицы, когда от здания рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе пришел полицейский и прокричал немногочисленным прохожим, стоявшим на обочине, что фюрер проводит с балкона смотр войск. Некоторые двинулись посмотреть. Я тоже пошел взглянуть. Гитлер действительно стоял там, а на улице и громадной площади Вильгельма не было и двухсот человек. Гитлер выглядел сначала мрачным, потом злым и вскоре ушел с балкона внутрь здания, оставив свои войска маршировать без присмотра. От того, что я увидел сегодня, вновь вспыхнула слабая вера в немецкий народ. Они совершенно не хотят войны».