железноголовый

Почему в названии книги Мика Купера «Existential Therapies» терапии во множественном числе? Потому что. Экзистенциальная терапия — это черти что такое. «Терапия про жизнь, а не про симптом», ну да. Что это такое само по себе не ясно вовсе, но сложно даже внятно ответить, чем она отличается от смежных психотерапевтических подходов, помимо того, что это тоже критика психоанализа, и попытки сделать свой, такой же, только лучше. «Экзистенциальной терапией» называется несколько противоречащих друг другу школ(?), и речь идет не об одной, а скорее о множестве экзистенциальных терапий. И надо еще постараться, чтобы найти между ними что-нибудь общее. У нас есть: дазайн-анализ (Швейцария; Бинсвангер, Босс, Хольцхей-Кунц), логотерапия/экзистенциальный анализ (Австрия; Франкл, Ленгле), экзистенциально-гуманистическя терапия (США; Мэй, Бюдженталь, Ялом), экзистенциально-феноменологическая терапия (Великобритания; Спинелли, ван Дорцен). Общее у них то, что все эти терапии (как бы) основаны на идеях философов, которых относят к экзистенциализму (иногда против их воли). Но тут как раз все и сходится: экзистенциализм — это тоже черти что, философы совсем разные, их идеи тоже часто напрямую противоречат друг другу, и что между ними общего — тоже не вполне ясно. Разница в том, каких именно немцев и/или французов читали психотерапевты, насколько поняли, что там написано (это совсем непросто, надо сказать) и как сильно их не устраивает психоанализ. (Американцы ничего не поняли, но сделали диснейленд по мотивам. Впрочем, некоторые скажут, что точно тоже самое они сделали и с самим психоанализом). «Тот факт, что „экзистенциалисты несогласны друг с другом, по крайней мере частично, по всем философским вопросам, которые только можно себе вообразить“ (Wartenberg, T. E. Existentialism: A beginner’s guide) тоже не помогает составить ясное представление о подходе. Например, в то время как некоторе экзистенциальные философы глубоко религиозны (как Кьеркегор, Бубер и Марсель), другие являются ярыми атеистами (как Сартр, Ницше и Камю). Пока одни ратуют за индивидуальность (Кьеркегор и Ницше), другие подчеркивают необходимость отношений (Бубер, Марсель и Ясперс). Одни считают существование в конечном счете бессмысленым (Сартр и Камю), другие отмечают, что главное — надежда (Марсель). Поэтому говорить об экзистенциальных философах в целом, можно лишь как о группе мыслителей, в манере и стиле философствования которых просматривается некоторое „фамильное сходство“.» (Или, вот, Сартр, в програмном манифесте заявляющий, что «экзистенциализм — это гуманизм», и отвечающий ему на это Хайдеггер, который просит, пожалуйста, не называть его экзистенциалистом и указывающий, что от «гуманизма» следует поскорее избавиться (но не потому, что нацист и мизантроп. Здесь не имеется в виду бесчеловечность, см. антигуманизм)) Похожим образом некоторые из экзистенциальных терапий предлагают фокусироваться на себе и своей субъективности, другие — перестать так сильно зацикливаться на своих переживаниях и направить внимание во вне, к миру. Или создавать себе собственный смысл, потому что другого нет и не будет; или не выдумывать, а открыться миру, и обнаружить смысл во взаимодействии. То ли человек навеки одинок, то ли фундаментальная интерсубъективность и бытие-с-другими навсегда. Про неопределенность все согласны, хотя бы. Хорошая обзорная книга для специалистов, если вдруг. — https://ironhead.ru/existential-therapies

«Although a philosophical approach was certainly welcomed as an alternative to the calculative or speculative psychologies of the middle of the last century, in contrast with the more whole-hearted welcome from Europe and England, in America the attitude was decidedly more ambivalent. On this side of the Atlantic, continental existential philosophy, was greeted, in part, by such assessments as “turgid, verbalistic, and reckless” (Allport 1960, 94) and seeming to some as “vague,” philosophical” and “untestable” (Rogers 1960, 88). Abraham Maslow sardonically called the European philosophers’ focus on the tragic “high I.Q. whimpering on a cosmic scale” (Maslow 1962, 15). […] Unfortunately, from the start, disciplined ontological reflection was never an easy fit with an American culture steeped in optimism and pragmatism and a humanistic psychology swept up in the highly subjectivistic, individualistic, experiential spirit of the human potential movement. In his efforts to meet his own culture squarely where it stood and in his own predilection to be rather than to argue as an existentialist, Rollo May was more inclined to address the challenges of existential thought for everyday life than to develop a cohesive regional ontology.» — Craig, E. (2015). The Lost Language of Being: Ontology’s Perilous Destiny in Existential Psychotherapy

«From a Heideggerian and philosophical position, the existential-humanistic [psychotherapeutic] approach has been criticised for lacking philosophical depth (Craig, 2015; van Deurzen-Smith, 1991). Certainly, within the writings of Bugental (1981) and May (1969a), there are some fairly significant misunderstandings of key existential ideas, many of them revolving around a tendency to reduce ontological concepts to the ontic level (Craig, 2015). Bugental, for instance, writes that presence is dasein ‘in the purest sense’ (1981: 383), as if an individual can be more or less ‘there’, while May (1958) equates being-in-the-world with the experience of community. Yalom, too, has been criticised for simplifying and misrepresenting complex theoretical issues: reducing fundamental ontological questions to everyday issues and personal concerns (Craig, 2015). Craig, a US-based authority on daseinsanalysis, describes Yalom’s approach as an existential thematic stance, rather than a genuinely ontologically-orientated practice, and he sees it as a product of the Americanisation of existential therapy. He writes: ‘the intellectual, philosophical, and, especially, linguistic challenges of ontological seriousness do not make for an easy partnership with America’s deeply rooted preoccupations with materialism, optimism, pragmatism and individualism’ (Craig, 2015: 80).» — Mick Cooper. Existential Therapies

Aaron Jhonson, A Cowboy and a Tomcat Walk into a Bar (2018)

«To recap, then: what gets called ‘postmodernism’ today is not postmodernism but the last spasm of the worldview displaced by postmodernism, that saw meanings as fixed, knowable and amenable to human mastery. This anti-postmodernism diverts young people from the astonishing richness of a systems-based, decentered engagement with the world’s semiotic complexity by seeking the only remaining form of mastery it can imagine: a defensive assault on meaning itself. Instead of embracing the fluidity of systems of meaning, and each subject’s situatedness within that system, young people are taught that the only legitimate foundation for political action—or indeed any kind of social participation—is atomized selfhood, constructed from within and defended with narcissistic brittleness. They are taught to see themselves as solely responsible for discovering, curating, optimizing and presenting this supposedly ‘authentic’ self as their central marketable asset. But they also learn that it is continually under assault by hostile forces of oppressive social meaning whose aim is to keep them—or others like them, or someone anyway—marginalized, abject and on the back foot.» — Mary Harrington, How to Find Meaning When Everything is Power

FEAR’s infamous 1981 performance on Saturday Night Live https://www.youtube.com/watch?v=Frud5RFtTi0

M.C. Escher, Phosphorescent Sea (1933)

Вот еще что интересно. Почти все, кто ко мне приходит, так или иначе упоминают “медитацию” (что бы это ни было). Обычно имеются в виду буддийские варианты или около того: майндфулнес (чаще всего Headspace), випассана в стиле Гоенки, “The Mind Illuminated” Чуладасы, Шинзен Янг, Сэм Харрис даже. Некоторые даже что-то регулярно делают по этому поводу. Вы делаете что-нибудь, что называется медитацией?

Рубрика “терапия в неожиданных местах” (на самом деле на этом канале все время одна и та же рубрика). «Что же даёт философия науки человеку, который изучает её, не будучи специалистом в этой области? В наш прагматический век от изучения чего-то обычно ждут непосредственной пользы. Какую же пользу может извлечь из философии науки тот, кто работает либо готовится работать в науке над её конкретными проблемами? Могут ли они отыскать в философии науки некий универсальный метод решения проблем, своего рода «алгоритм открытия»? Мысленно обращаясь к специалистам в области конкретных наук по этому поводу, можно было бы сказать следующее: никто вам не поможет в решении ваших конкретных проблем, кроме вас самих. […] Неопределённость предполагаемой предварительной информации — это специфика творческих задач. Фактически перед нами тавтология: если вы точно знаете, что вам понадобится для решения задачи, значит задача не является творческой. Именно поэтому философия науки не нужна научному ремесленнику, не нужна при решении типовых и традиционных задач, но подлинная творческая работа, как правило, выводит учёного на проблемы философии и методологии. Он нуждается в том, чтобы посмотреть на свою область со стороны, осознать закономерности её развития, осмыслить её в контексте науки как целого, нуждается в расширении кругозора. Философия науки даёт такой кругозор, а извлечёте ли вы из этого пользу — это ваше дело.» — В.С. Стёпин, В.Г. Горохов, М.А. Розов. Философия науки и техники

«I am reminded here of a story told by John O’Donahue about a young anthropologist who had traveled to the rain forests of South America. The anthropologist wanted to interview and study shamans (tribal healers), and he learned of an elder shaman who was considered the most gifted of the group. The anthropologist asked one of the junior shamans to approach the elder and ask if he would be willing to be interviewed. The young shaman went into the forest to convey the message respectfully. He returned some time later with a response. The old man said that he would consider an interview, but first he would have to spend time with the young man. The anthropologist agreed and was told to follow the messenger. They walked for several miles, until they came to where the tiny gray-haired healer sat under a towering tree. The old shaman motioned for his would-be interrogator to sit across from him. The young man sat down respectfully, ready to respond to questions such as “What is your name?”, “Where do you come from?”, “Why are you here?”, “What do you want from me?” But instead, the old man sat there and simply looked at him. Several minutes passed and the anthropologist felt so uncomfortable that he began to say something. The shaman motioned for him to remain silent. It was torture for the young man, who sat there under the direct and relentless gaze of a very wise and perceptive spiritual healer. After more than 2 hours of this, a welcome sense of peacefulness began to fill the young man, and he later said that he had never felt so “known” by anyone before. The old man then began talking.» — Michael J. Mahoney. Constuctive Psychotherapy

Еще про «Experiences of Depression» Рэтклиффа. Это все еще подготовительная работа к большому тексту, который я никак не напишу. Еще одна порывистая мысль про феноменологию депрессии. https://ironhead.ru/depression-and-stuff

Geertgen tot Sint Jans, St. John the Baptist in the Wilderness (c1480)

«Однажды жители деревни задумали подшутить над Насреддином. Так как предполагалось, что он в некотором роде святой человек, они пошли к нему и попросили произнести проповедь в мечети. Он согласился. Когда пришел назначенный день, Насреддин поднялся на кафедру и произнес: — О люди! Знаете ли вы, что я собираюсь сказать вам? — Нет, мы не знаем! — закричали они. — Раз вы не знаете, я не могу говорить. Вы слишком невежественны, не стоит и начинать, — сказал Мулла, переполненный негодованием от того, что такие невежественные люди отнимают у него время. Он сошел с кафедры и отправился домой. Несколько огорченная депутация снова пришла к нему домой и попросила его произнести проповедь в следующую пятницу, в молитвенный день. Насреддин начал свою проповедь с того же вопроса, что и в предыдущий раз. На этот раз собрание единодушно, как один человек, ответило: — Да, мы знаем. — В таком случае, — сказал Мулла, — нет нужды задерживать вас. Можете идти. И он вернулся домой. Его уговорили проповедовать и в третью пятницу, и он начал свое обращение, как и прежде: — Знаете или нет? Собрание было подготовлено. — Некоторые знают, другие нет. — Превосходно, — сказал Насреддин, — тогда пусть те, кто знает, передадут свое знание тем, кто не знает. И пошел домой.» — Идрис Шах, Подвиги несравненного Муллы Насредина

Перевёл вот — «Все сводится к очевидной невозможности выдержать совершенство, открыться тотальности опыта. Эта идея, ценная для Уильяма Джеймса, не так давно была разработана Рудольфом Отто в феноменологическом ключе. Отто говорит об ужасе мира, чувстве ошеломительного восторга, изумления и трепета перед лицом творения — mysterium tremendum et fascinosum (fascinans? — прим.пер.) — о непостижимости каждой отдельной вещи, о чуде самого факта существования чего-либо. Описания Отто указывают на свойственное человеку чувство ничтожности перед запредельностью творения; чувство тварности перед сокрушающим чудом Бытия. Теперь мы понимаем как феноменология религиозного опыта связана с психологией — ровно через вопрос об отваге. Мы можем сказать, что ребенок — прирожденный трус: у него нет сил совладать с ужасом мироздания. Мир как он есть, творимый из ничего, вещи как они есть, вещи, какими они не являются — это слишком для нас, мы не способны этого выдержать. Или, правильнее: мы не смогли бы выдерживать этого, не падая в обморок, не дрожа как осиновый лист, не замирая в трансе, внемля движению, цветам и запахам мира. Я говорю “не смогли бы”, потому что большинство из нас сумели подавить видение изначальной восхитительности творения к тому времени как расстались с детством. Мы закрылись от него, изменили его и больше не воспринимаем мир так неприкрыто. Изредка мы способны вернуть тот мир, вспомнив необычайно яркое детские впечатления — как выглядел любимый дедушка, или свою первую юношескую любовь — вновь ощутив насколько такое восприятие эмоционально наполнено, насколько полно оно удивления. И мы изменяем это восприятие именно потому, что нам необходимо действовать в мире хоть с какой-нибудь степенью спокойствия, уверенности и пониманием направления. Мы просто не можем постоянно, разинув рот, и с колотящимся сердцем, жадно пожирать глазами все поразительное великолепие, бросающееся на нас. Подавление — великое благо, которое позволяет нам жить и принимать решения в безгранично удивительном и непостижимом мире; в мире, настолько полном красоты, величия и ужаса, что если бы животные воспринимали все это, они бы застыли, неспособные двинуться с места. […] Когда мы говорим, что невроз представляет собой правду жизни, мы снова имеем в виду, что жизнь это непосильная ноша для животного, свободного от инстинктов. Человеку необходимо защитить себя от мира, и сделать это он может, как любое другое животное: сужая мир, закрываясь от собственного опыта, забывая и ужасы мира и собственные тревоги. Иначе он бы не смог действовать. […] У некоторых людей собственная ложь вызывает больше проблем, чем у других. Мир — это для них слишком, а способы, которыми они пользуются, чтобы его сдерживать, сокращать его до приемлемых размеров, в конце концов начинают душить их самих. Это, по сути, и есть невроз — человек начинает путаться в собственной неуклюжей лжи по поводу реальности.» — Ernest Becker. The Denial of Death

Психиатрия чаще бездушная, психология — безмозглая. Все так, и ни уму, ни сердцу. https://vm.tiktok.com/ZMJhtPu9m/