Будь сложнее

Медиа создают прозрачный и близкий мир. Словно он весь у тебя в комнате. Своей древней психикой на этих незваных гостей со всех краёв Земли мы не можем не реагировать. И реагируем. Истерикой. У нас на кухне идёт война, со шкафов падают мёртвые дети, чёрные, жёлтые, зелёные. В нашем кармане роется МВФ и Путин, и Ротшильды, и остальные. Катавасия размером со Вселенную живёт в нашем доме. В таком состоянии немыслимо заниматься «обычными вещами» — самому себе кажешься подлецом и ничтожеством, а тут ещё и мёртвые, и полуживые, высохшие в страдании, стоят у стенки и моргают. Из последних или иссякших сил. Психика взрывается — фейерверк реакций. Ни одна не доходит до дела — чистая реакция ощущения, блёв, понос. Клапаны сорвало — давление зашкалило. Тотальная война помешает воюющих на фронте и работающих в тылу в одну комнату. Узкую и неудобную. Как гроб или кабина танка. Рядом с тобой умирают бравые парни. Они не могут не быть бравыми — ведь они умирают. Не могут же они умирать «просто»? Что это за смерть, если «просто»? Что это за жизнь тогда? Не может же жизнь быть просто? Или война. И всё остальное. Стальные голоса дикторов в голове кричат: «не зря!», «не просто!», «всё в опасности!», «ты в опасности!», «ТЫ!», «Без тебя ничего не будет!» А без тебя не будет разве что этой комнаты. И всех этих живых и мёртвых. И гниющих, и цветущих, и похороненных, и лежащих там, где упали, и сытых, и счастливых, и довольных. Никого не будет без тебя — ты им нужен, чтобы тебя убивали. Чтобы ты убивал. Чтобы ты покупал. Продавал. Тратил и портил, грешил и каялся, и снова грешил. Тебя отравляют презрением и славой . Тебе говорят, что ты никто и никому не нужен. Что ты велик. Говорят. Тебе. Следят за твоими реакциями. Закрывают глаза и кричат — тебе. Тайлер Дерден взорвал комнату к чёртовой матери. 25.01.2021

🔥Хорошая статья Григория Ревзина в Коммерсантъ. Читать нужно целиком. А в завершении - такое (с небольшими купюрами): Аудитория, занятая единомыслием или антиединомыслием,— это ведь и есть твое время. Оно предлагает тебе свою повестку, свои проблемы, оно организует прессинг среды и прессинг власти. И это означает, что из времени стоит выпасть. Нужно жить во времени большем, чем твое, большем, чем длина твоей жизни. Нужно удерживать большую перспективу — в ней претензии сегодняшнего дня приобретут правильный масштаб. Твое время — это то, откуда ты видишь, это твоя оптика. Твое время — это не камера. Это инструмент для того, чтобы искать свой вопрос к жизни, довольно капризный, плохо отлаженный, опасный в использовании, но в принципе могущий быть полезным инструмент. https://www.kommersant.ru/doc/5436672

Всё внешне похоже, а сознание есть отличие как таковое, то есть нечто, выделяющее вещь; так же как «истина, похожая на ложь», выделена лишь сознанием истины, и когда она похожа на ложь, то нужно молчать, потому что любое выражение имеет уже готовые свои эквиваленты, в которых мы не способны узнать нашего сознания. Эквиваленты кривляются — так же, как кривляются наши образы у других людей или образы других людей у нас. Люди распяты на своих образах, и то, что они есть, есть сознание их отличия от этого образа. Значит, в длящемся, где нигде заранее не записано и далеко, — должно только стать, и я говорил, что это — пространство держания времени, которое предполагает мужество невозможного, потому что в этом пространстве приходится ждать, чтобы другие люди что-то сделали, хотя мы знаем, что это почти невозможно. Но мы должны давать им шанс и верить — без веры и любви держать время нельзя, — верить абсурдно и любить бескорыстно. Верить — потому что абсурдно, и любить — потому что не за что. Мераб Мамардашвили Психологическая топология пути Лекция 32

Готовлюсь к группе, перечитываю «Понимание медиа» Маклюэна, в биографической справке о нём прекрасное: «Незнакомые люди чаще всего считали, что Маклюэн просто «несёт какую-то чушь». Томас Вулф сказал как-то, что Маклюэн — это «Льюис Кэррол с серьёзным лицом». Не знаю, отличный комплимент по-моему. А ещё из введения: «мой редактор в смятении заметил, что материал в вашей книге нов на 75 процентов. Книга, рассчитанная на успех, не может осмеливаться более чем на 10 процентов новизны». Не знаю, что там с редактором, а книга, выпущенная в 1964 до сих пор взрывается новизной с первых страниц. Медленно перевариваем.

Друзья, я учусь на второй ступени Московского Гештальт Иститута, и готов взять несколько клиентов в работу. Работаю под супервизией, дополнительно посещаю супервизорскую группу. Гештальт-Терапия работает с осознаванием чувств и потребностей клиента на границе контакта здесь и сейчас. Поэтому она затрагивает не только разум и представления о себе и других, но и чувства, ощущения, желания. Каждый из нас — сложная целостная система, постоянно присутствующая в реальности (как бы нам не хотелось расщепиться). Поэтому работать будем всем собой) Коллеги говорят про меня, что в работе я опорный, устойчивый, чуткий терапевт. Работаю только со взрослыми. Предрассудков гендерного или сексуального характера не имею. Стоимость — 2000 рублей в час. Для студентов МГИ (вдруг и такие здесь есть) — после моей сертификации в следующем году часы терапии пойдут в зачётку.

В расхождении между утилитарным и смысловым — иначе говоря, в угасании ощущения символизма — иногда усматривается даже «прогресс», тогда как для нормального человечества, для человека, постоянно чувствующего воплощение сказки в жизнь, такое «раскладывание по полочкам» немыслимо, и каждая его жизненная функция есть не что иное, как исполнение очередного акта символической пьесы, которая и есть бытие. Марко Паллис Путь и гора. Тибет, буддизм и традиция

Везде, где существует полноценная традиция, должны присутствовать четыре вещи, а именно: источник вдохновения или, если воспользоваться более конкретным термином, Откровения; поток влияния, или Благодать, исходящая из этого источника и непрерывно передаваемая по различным каналам; способ «верификации», который при его правильном применении последовательно приводит человека в состояния, наделяющие его способностью «актуализировать» истины, сообщаемые Откровением; и, наконец, существует формальное воплощение традиции в доктринах, искусстве и других элементах, совокупно создающих характер нормальной цивилизации. Вполне очевидно, что первые два из этих четырёх элементов не поддаются искажению; третий элемент, хотя также не подверженный искажению в принципе, может всё же исчезнуть из поля зрения в результате человеческого пренебрежения возможностями и средствами, которые он предоставляет; что касается четвёртого элемента — традиционной формы, то он с необходимостью подвержен превратностям, оказывающим влияние на все формы как таковые, поскольку если манифестация имеет форму, значит она также является ограниченной и обусловленной, и это в свою очередь предполагает подвластность тройной фатальности — непостоянству, старению и, в итоге, смерти. Только Божественная Таковость не рождена и потому также бессмертна; она безгранична и потому не ограничивает, она свободна и потому служит средоточием Освобождения. Голос традиции приглашает к этой свободе, нашёптывая на ухо экзистенциальному рабству; всё, что откликается на этот зов в любой степени и на любом расстоянии, можно безошибочно назвать традиционным; с другой стороны, всё, что не способно на отклик, является нетрадиционным и человеческим, и этот упрёк справедлив независимо от характера очевидных, в мирском понимании, достижений, получивших от него импульс. Марко Паллис Путь и гора. Тибет, буддизм и традиция

Когда я читаю Иллиеса, я обнаруживаю, что, сталкиваясь с незнакомым, знакомство оказывается неважным. Гораздо важнее — чувства, автора и мои. Я читаю описания картин немецких художников XIX века, и мне не надо их гуглить, не надо запоминать имена, — всё в них от Иллиеса, и взгляд-узнавание ничего к этому не добавит, кроме тавтологии «о, это то, о чём писал Иллиес» или обратной ей. То же — и при чтении его «Любови во время ненависти. Хроника одного чувства 1929-1939». Все эти бесконечные любовные многоугольники гораздо важнее и интереснее, чем вершины, их образующие. Но не сами по себе, а преломлённые личным отношением автора, причём не сим- или анти-патией, а внимательностью, чуткостью и нежностью. Почти синонимы. Почтением — но не снизу вверх, а перед делом, которому каждый из героев с его страниц, он сам, да и каждый из нас, так или иначе, но порой служит.

Дочитываю тексты об искусстве Иллиеса, и что-то, как всегда при чтении его книг, бьётся на заднем плане сознания, туманное и пронзительное. Вот он пишет в небольшом эссе, посвящённом открытию дома-музея Рихарда Демеля, что, к своему стыду, почти ничего не знал о нём даже в ту пору, когда закончил работать над своей великолепной книгой «1913. Лето целого века». Я не слышал о Дёмеле тем более, но я почти ни о ком из героев этой книжки эссе не слышал. И это есть главный его приём — Иллиес сам, рассказывая историю, знакомится с ней и теми, кто её ткал. А Дёмель, меж тем, — одна из главных фигур немецкой культуры 1913 года. Этот дом, в котором музей, ему подарили те, кто ценил его очень высоко — назову лишь тех, о ком что-то слышал: Стефан Цвейг, Томас Манн, Вальтер Ратенау, Макс Либерман и многие другие. При этом стихи Дёмеля, по мнению автора, кажутся нам, современным (интересно, чьими современниками окажемся мы через сотню лет), тяжеловесными, пафосными и малоинтересными. Так живёт культура — слепая на один глаз, тот, что обращён в прошлое — думает о себе как об объективной и, более того, очевидной. То, что, затвердевая в диссертациях, становится каноном, — суть пена, которую смывает следующей волной. В книге пример про это — когда мы читаем сегодня список представленных на какой-то там великой выставке 1913 года художников, мы выделяем одних и не замечаем других, а в искусствоведческой работе 60х о той же выставке подсвечены совсем другие имена. Поэтому разговор о прошлом невозможен без учёта того, кто говорит и откуда. Везде-всегда-сущий наблюдатель Пятигорского, без которого любой нарратив разваливается на бессмыслицу и свальный грех фактов. Да и любой разговор невозможен без тех, кто говорит. Без я-ты обращённости, без человека.

Меня попросили поделиться, делюсь. Независимые книжные — это хорошо. Но помните: философия опасна. Сегодня открылся первый в России философский книжный магазин «Даль» в Петербурге. Магазин сделали три философских издательства: «Умозрение», «Владимир Даль» и «Гнозис». Там можно будет найти все новые философские издания и букинистику на разных языках. Книги будут поступать напрямую от издательств, поэтому по сниженным ценам. Обычно философскую литературу приходится искать в разных магазинах, теперь все будет в одном месте. Онлайн-продажа со временем тоже появится. Сразу после открытия начнется постоянная программа лекций, семинаров, курсов по философии. Сейчас запланирована программа «Пайдейя», которая раньше проходила в Доме радио, курсы по древним языкам и презентация третьего тома лекций Евгения Линькова.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что большинство примеров стритстайла выглядят натужно. Их герои почти никогда не могут достичь подобной степени непосредственности, как простые жители небогатых стран. Поэтому индийская серия Скотта Шумана мне нравится куда больше, чем его же снимки из парка Тюильри.

Сегодня с экономистом и деканом экономфака МГУ Александром Аузаном обсуждали культурные коды экономики: https://smotrim.ru/audio/2639563

Я бы хотел, чтобы вы кое-что узнали. Вернее, услышали.  Например, вы услышите, как все началось:  «В конце того вечера, когда я прочитал ей поэму, она рассказала, как Инна Эразмовна, ее мать, прочитав какие-то стихи Ахматовой (или даже выслушав их от нее?), неожиданно заплакала и проговорила: „Я не знаю, я вижу только, что моей дочке — плохо“. „Вот и я сейчас вижу, что вам — плохо“. Собственно говоря, с этого дня мы и стали видеться часто и разго­варивать подолгу». Книга Анатолия Наймана «Рассказы о Анне Ахматовой» давно стала классикой. Ее переиздания выходят едва ли не каждый год. Она переведена на десятки языков мира. О чем она? О Анне Ахматовой (именно «о», не «об»! так у автора, и это неспроста)? О Петербурге? О Ленинграде? О поэзии? О европейской культуре? О дружбе? О XX веке? О вере?  О чем-то, что в слова не умещается и без чего мы вряд ли сможем жить. Нам повезло. В 1959 году молодой поэт Анатолий Найман знакомится с Анной Ахматовой. Он становится ее собеседником, соавтором по переводам и литературным секретарем. Через 40 лет, в 1989 году, выходит его книга — не только о разговорах с Ахматовой, но и о литературе как таковой. А спустя еще три десятилетия, в 2021 году, он прочитал эту книгу вслух для нас с вами. И не просто прочитал, а дополнил новыми главами.  Найман записывал эту книгу у себя дома. Он сидел за большим круглым столом. Перед ним — микрофон, книга, листы бумаги. Стакан воды. Оглядитесь —на полках фотографии его друзей и родных. Бродский, Дашевский, Ахматова. Его рано умерший сын — Михаил Найман. Цветы в вазе. Книги. Картины. Большое окно почти во всю стену. Когда мы договаривались с ним, я попросил делать пояснения по ходу чтения. Так, чтобы было ощущение, что он сидит напротив вас и обращается именно к вам. Он так и сделал. Вы сможете слышать, как автор переворачивает страницы своей книги. И от этого кажется, что рядом не только он, но и герои его книги. И что все они говорят лично с вами и именно для вас.  В этом январе, в январе 2022 года, Анатолий Найман умер.  Когда включаешь «Радио Arzamas», ты слышишь его голос. И мы, временно оставшиеся, получили от него то, что может служить и утешением, и напутствием, и помощью в строительстве чего-то нового.  Найман не дожил до февраля 2022 года. Но он чувствовал наступление мерзости и беды и помогал в поисках противоядия. Чтобы мерзость и подлость не проникли в тебя, не смели тебя и чтобы ты не забыл в себе человеческое. Найман был не только удивительным поэтом и писателем. Он скрепляет несколько поколений русской культуры. «Рассказы о Анне Ахматовой» делают реальным и единственно существенным мир великих теней. Ахматова, Блок, Серебряный век, а там уже недалеко и до Лермонтова с Пушкиным. Недалеко — вот важно слово. Книга Наймана — такой мост. Еще потому я счастлив, что мы успели ее записать его голосом. Так и должно было случиться.  Что же делает он и его голос? Оказываясь внутри книги Наймана, в присутствии его мира, в шуме свободной культуры, мы видим: стихи, картины, книги — не параграфы из пыльного учебника, не отвлеченное знание, а что-то очень живое, даже жизненно необходимое. Это мир, имеющий прямое к тебе отношение, к твоей жизни, и книга — входной билет, приглашение. Или даже предложение. Помощи? Утешения? Любви? Я не знаю. Но знаю: нам повезло, мы с вами попали в особое поле.  Вы услышите:  «Попадающий в поле притяжения Ахматовой — все равно: стихового, биографии, легенды, — еще не вполне понимая, в чем оно состоит, неловко формулируя, ощущает в нем что-то жизненно главное. Попадающий в поле ее притяжения вдохнет, приподняв крышку, остатки атмосферы уже исчезнувшего на земле состава, уткнется в содержимое забытого назначения, прочтет хвостики слов неопознаваемого языка… и не прогадает. Это жизненно главное потому, что все остальное для жизни не главно». Я думаю, эта встреча и эта книга нужны сейчас. Если вы прочитали мой текст до этого места, то нужны именно Вам. И тем, «кому сейчас плохо», — особенно. Помните? С этого все начинается.

У нас сегодня будет эфир про анекдоты, и вот что подумал: анекдот — это маленькое зеркало, в котором ты должен узнать себя, чтобы засмеяться.

Если обобщить, то в семидесяти работах сделал вот что. Первое: разглядел, что паттерны лежат в зазорах между явным и неявным. Паттерны — орнаменты, на них, как на скелет, нанизывается сложность. Второе: показал, что за первой бесконечностью находится насыщенный мир. То же самое, что везде: взял бедные миры и показал, что они пылают жизнью и полны тайных связей. Михайлов — мой личный сорт зазора https://gorky.media/intervyu/prosto-zhivotnye-zamerzli-zimoj/

А год спустя я понимаю, что без мёртвого не обойтись, им и питаются чайки, наши дети и демоны

Метафоры, метафоры — Мандельштам пишет, и, конечно, прав, что образы не важны, они — чайки по случаю, вся их функциональность — в мысли, удерживающей вместе чертёж картины. Всё - метафора, к чему громоздить ещё мёртвое, если так много живого? 30.06.2021

Сегодня мне тридцать лет. Для меня эта граница почему-то важнее, чем другие. Как будто до — время собирать камни, а после — раздавать их. Когда-то прочитал о древнееврейском правиле, по которому учить других можно только по наступлении тридцати, до того — учёба. И несколько лет держу его в голове, примеряюсь, учусь, хотя и учу потихоньку. Мои камни — это книги и разговоры. Которые меняют в первую очередь меня самого. Которые находят отклик в других, и тогда прорастает радость. Которые дают надежду, что всё не напрасно. Помните, как в последнем разговоре Раста и Марти в Настоящем детективе? Спасибо, что вы здесь, даже если мы пока не знакомы. Если хотите подарить мне книжку, вот карта 5536 9139 4800 1975 Если хотите написать мне, напишите, я буду рад. @vvtimkin

Если мы подозреваем своих соседей в том, что они поддались искушению найти козла отпущения, мы обличаем их с возмущением. Мы жёстко стигматизируем феномен козла отпущения, в котором оказываются замешанными наши соседи, остерегаясь при этом самим стать его жертвами. Мы убеждаем самих себя, что нами движет праведный гнев, но не так уверены в этом, как наши предшественники. Мы могли бы более тонко использовать свои прозрения по поводу соседей, не унижая сверх меры тех, кого застали врасплох в момент травли козла отпущения, но чаще всего мы делаем из своего знания орудие, средство не только для продолжения застарелых конфликтов, но и для возведения их на более высокий уровень, которого требует сама логика этого знания, а также для его распространения в обществе. Мы фактически интегрируем в свои защитные системы иудео-христианскую проблематику. Вместо того, чтобы критиковать самих себя, мы злоупотребляем своими знаниями, направляя их против других людей, и совершаем травлю козлов отпущения второго уровня — гоняемся за гонителями козлов отпущения. Сострадание, обязательное в нашем обществе, авторизует новые формы жестокости. Всё это блестяще формулирует апостол Павел в своём Послании к Римлянам: «Неужели думаешь ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая делающих такие дела и сам делая то же?» Если осуждение грешника заключается в делании того же, за что мы его осуждаем, то из этих двух действий более предосудительным является обвинение своего соседа. Тайные подмены и переходы от одной жертвы к другой в деритуализированном мире позволяют нам наблюдать в чистом виде, если можно так сказать, действие механизма (межличностных) отношений, лежащих у основания ритуальной организации архаического мира. Обычно мы наблюдаем только остаточные проявления этих механизмов, но иногда они могут проявиться в своих наиболее резких формах и разрастись до гигантских масштабов, как в случае систематического истребления Гитлером европейских евреев и всех прочих геноцидов и квази-геноцидов, которые породил XX век. Рене Жирар Я вижу Сатану, падающего, как молния

Я уже говорил, что наши отношения есть отношения восполнения друг друга, а не выполнения претензии понимания в психологическом смысле слова; в каком-то смысле претензия понимать есть оскорбление для бытия, потому что именно самостоятельное бытие другого имеет своим знаком моё непонимание. Моя попытка отрицать, запретить в мире вещи, которые я не понимаю, есть попытка вообще запретить мир вокруг меня, превратить его в Собрание мёртвых вещей, которыми я распоряжался бы. В этом смысле назойливо существующая в нашей культуре манера «знать другого» — обсуждать его, анализировать, качать моральные права, — это ад праведности, ад морали. Мераб Мамардашвили Психологическая топология пути Лекция 32