Пощечина общественного мнения! Питер для всех!

Незабываемые даты.

Одиннадцать секунд Говорят, что девушка решает за первые семь секунд, случится ли у неё связь с наблюдаемым объектом. Вероятно, это открытие сделали пытливые английские учёные, они вечно озабочены поиском ответов на странные вопросы. Не знаю, как у девушек, а вот с мужиками всё относительно просто, - увидел, оценил, захотел, предпринял попытку, при этом последовательность не линейна. Однако, тут я даже повторюсь, однако, в жизни моей было два случая, которые убедили меня в том, что людей в единое целое сплавляет нечто большее, чем бесхитростная физика страждущих понимания тел. Странно, но всё больше моментов, которые я хочу описать, можно начинать с банального «давным-давно». Старею. В тот год я работал, собственно работал, этого достаточно. Сколько себя помню, не считая нежного возраста, я работал, и продолжаю это делать. Но теперь я хожу на службу. Не люблю я слово работа, не зря же она «иди на Федота». Или это про икоту? Стоит упомянуть, что это был мой первый рабочий день, а посему старожил Андрей показывал мне владения и вводил в курс дела, обязанностей, особенностей и прочего, во что обычно вводят при инструктаже. Мы стояли в коридоре, когда произошло событие, последствия которого и сейчас ещё отзываются долгим приятным эхом, когда уже ни той работы, ни тех обстоятельств нет и в помине. Звук походки, вот что я услышал, по каменному полу стук каблуков раздавался отчётливо, отражаясь от свежевыкрашенных стен, усиливая эффект реверберации. Темп шагов был благородным, да-да, благородным. Моё воображение рисовало ослепительную красавицу, которая, сойдя с постеров модных журналов, каким-то немыслимым образом оказалась в коридоре. Один только звук её каблуков выстроил передо мной картину мира, и в этой картине незнакомка занимала центральное место. Ударная волна её шагов, отразившись от стен и опередив хозяйку на долгих десять секунд, со всей определённостью обрушилась на меня знанием. И это было именно знание, не предчувствие, не надежда, не подозрение, не наитие, но самое настоящее знание, что с незнакомкой нас свяжет нечто, чему название придумать смогут только те, кто станет разбирать обугленные остовы наших душ. Так бывает, я знаю это точно, доподлинно. Химия, физика, тонкие планы, теория струн - всё это важно, но десять секунд своей жизни я создавал в своём воображении идеальный объект. Вы посмеётесь, конечно, мол, что это за прихоть, что за блажь. Ведь из-за поворота могла выйти вовсе непримечательная особа, на которую в потоке жизни я бы не обратил никакого внимания, но… Самообладание меня выручало не раз, Андрей справится с рефлексом упавшей челюсти не смог. На одиннадцатой секунде она показалась. Мир застыл, как застывает в моих глазах всегда, когда красота его обрушивается на меня, где бы я не находился в эту минуту. Как бы примитивно это не звучало, но в висках стучало «ты должен, ты должен, ты должен». Ещё не совсем понимая, хотя кому я вру, всё я понимал, чего именно я там должен, я любовался визуальным раем её походки. Звук теперь дополнял видеоряд, и от этого зрелище представляло собой что-то абсолютно-немыслимо-прекрасное. Мне не удастся обойтись без клише, но наши взгляды встретились, и я выдохнул с облегчением. В её взгляде я прочитал такое, что и сейчас отзывается во мне приятной волной возбуждения. О, этот её взгляд, обещал такие вершины блаженства, такие омуты страсти, такие поля безумной нежности, что у меня закружилась голова от подобных возможностей. Ещё не было сказано ни единого слова, ещё аромат её кожи не коснулся моих ноздрей, а мы прожили целую историю, в которой было много всего, за что было и радостно и стыдно. Она прочтёт эти мои строчки. Я знаю. Она улыбнётся. И это я тоже знаю, - мало кого в этой жизни я так чувствую, сколько бы километров и обстоятельств между нами не было.

Сны о близких... Дед умер, когда я был на другой стороне земного шара. 4 марта вышел с бабушкой из дома на выборы, почувствовал себя плохо, вернулись домой, вызвали неотложку, те приехали засвидетельствовать смерть. Просто сел на диван и умер. Только что и сказал супруге своей: - Всё. Быстрая смерть - награда за хорошую жизнь? Кто там знает, но в народе и сейчас со вздохом зависти говорят о людях ушедших во сне. Боятся смерти люди, напугали их адскими жаровнями, никто не верит в райские кущи. У каждого рыло-то в пушку. Впрочем, некоторые особо продвинутые пройдохи считают, что покаявшись на пороге "возраста дожития" смогут обмануть Святого Петра. Ну-ну. Итак, мне приснился дед. Это было давно, но и сейчас я помню этот сон. Память у меня хорошая. Мой любимый Петровский парк в Кронштадте не всегда был вылизан садово-парковой конторой. В детстве моём там было очень много кустов и мелкого подлеска, мы в этом парке играли в Казаков-Разбойников (интересная история игры и её возникновения). На одной из аллей парка я и увидел деда, сидящего на скамейке, которую укрывала сирень. Дед по своему обыкновению играл в шахматы сам с собой, что-то записывая в свой блокнотик мелким, но очень красивым почерком. Кстати сказать, у моего отца и меня такой (вернее похожий) почерк, но каллиграфичности деда нам добиться не удалось. Я присел на скамейку и шахматная доска оказалась между нами. Всё своё детство я провёл с ним и с бабушкой, но с ним больше. Где мы только не были, куда только не ходили, с кем только не встречались. Самые известные люди Ленинграда, да и просто интересные люди. Москва, Уральск, Оренбург, Саратов, Алма-Ата. Он всегда играл в шахматы, как если бы это было самым важным делом. Он сочинял и решал загадки, вёл игры по переписке, размышлял о жизни в шахматных терминах. 64 клетки были его второй жизнью. - Здравствуй, внук. - Здравствуй, дедушка. Я понимал, что если он захочет мне что-то сказать сверх этого приветствия, то непременно скажет, и поэтому не прерывал паузы, но просто смотрел по сторонам и вдруг понял, что аллея, всего лишь похожа на аллеи моего любимого парка, что вокруг нас с дедом какой-то огромный, прекрасный, небывалый сад, с чудесными деревьями, кустами, цветами, а над этим садом небо. Вернее не так, скорее так - НЕБО. Мне показалось, что мы посреди Неба, так много его было. Молодость не умеет терпеть, я первым нарушил молчание. - Дед, но ты умер, как же это возможно, что я тебя вижу? - Я закончил свой путь, который мне был отмерен в этом теле, теперь тут вот застрял. Почему застрял (дед часто предугадывал мои вопросы)? Жду 20 лет, пока тело, которое закопали превратится в землю сырую. Не успел Юрке сказать, чтобы меня кремировали, теперь жду. - А где мы? - Мы там, где мне хорошо, впрочем, подобные места есть у каждого из нас, но теперь я могу создавать их усилием мысли. Вообще, внук, запомни, это очень важно, создавай свой мир сам, окружай себя только теми, кто близок тебе, кто разделяет твои устремления, кто радуется твоим радостям, кто не готовит нож, чтобы вонзить в спину при первой возможности, а такие и среди родни найтись могут. Делай своё дело, в чём бы оно ни заключалось, так хорошо, как только возможно. - Дед, а зачем мы тут на Земле? (всегда меня беспокоил этот вопрос) - Мы тут для того, чтобы получить опыт и передать его по эстафете. Задача каждого - совершить нечто (даже не важно что), но лучше положительное, чтобы на твоём примере кто-то другой взошёл на более высокую ступень. - Но, дед, мир что-то вообще не про это. Слишком много зла. - А никто не говорил, что будет легко. Чтобы заслужить лёгкость, следует потрудиться сперва в поте лица. Не гляди на других, делай то, что у тебя получается хорошо, но делай это именно хорошо. И тогда ты никогда не познаешь разочарования. - Дед, ты счастлив? - Конечно, я прожил хорошую, интересную жизнь. Это была захватывающая Игра! С эими словами дед передвинул ферзя на несколько клеток, посмотрел мне в глаза, в самую их страшную глубину, улыбнулся, потрепал меня по вихрам (во сне они у меня были) и произнёс: - Шах и Мат! В эту же секунду я проснулся, встал, сделал зарядку, принял душ, позавтракал, сел за рабочий стол и написал следующее.стихотворение: Это такая игра - ты играешь в боль. Боль играет в тебя и алкоголь. Алкоголь не играет,  он  просто. Это такая игра - ты играешь в страх. Страх играет в тебя и в прах. Прах не играет, он горстка. Это такая игра - ты играешь роли. Роли играют  в тебя и снова в боли. Боли терзают и ноют в ночи. Это такая игра - ты играешь в свечи. Свечи играют с тобой и путают речи. Речи твои дешифруют потом врачи. Это такая игра - ты играешь в игры. Игры играют с тобой... Титры...

Про прощай...

Невский 24. Если уж начал говорить о литературной архитектуре, то нет никаких причин не упомянуть и этот адрес. Угол Малой Конюшенной и Невского проспекта, проход под арку, повернуть налево, дойти до второй парадной (хотя в таком крысином углу какая она парадная?), подняться на половину пролёта и сесть в лифт на пятый этаж. Однажды, я напишу рассказ с таким названием «Лифт на пятый этаж», но не сейчас, не сейчас. Сейчас о моём знакомстве с ЛитЧе. Литературные Четверги – проект Павла Крузенштерна и Милены Райт. Всё что я видел до этого было прелюдией, тут собирались сливки. Отборочные выступления отсекали недостойных, сессии проводились в обстановке приветливой элитарности, барышни одеты в платья, юноши и мужчины в приличное. Меня в это место привела странная девушка, но тогда все мои знакомые от литературы были странными, словно бы играющими в некие мне не ведомые игры. Юля Вильянен – поэт и диссидент, во всяком случае, именно этот образ она активно транслировала. Уехала в Германию, возможно, счастлива. Поди, знай. Но тогда мы мило общались, даже почти дружили. Она меня и привела из подвалов на Некрасова, где тогда обитал пламенный Джамиль Нилов – поэт-администратор-горлопан и просто социально-неравнодушный человек. Белый кожаный диван, современная люстра, складные стулья, подобие бара и много красивых молодых людей, таким мне запомнился мой первый ЛитЧе. Но мы же про дом. А дом-то очень интересный и даже по-своему легендарный. Опустим скучную информацию и сосредоточимся на эмоциях, мы же про это. Кафе Доминик открылся в доме в 1841 году. Хозяин – Доминик Риц-а-Порт. Кафе было первым в России и просуществовало до самого начала 20 века. Тут бывал весь цвет русской культуры. Достоевский, Салтыков-Щедрин, Чернышевский, Менделеев. Это кафе любил шахматист Чигорин, и тут находилась неофициальная штаб-квартира шахматного клуба. Рисунки помещения делал Репин. А в советские времена в помещениях бывшего «Доминика» располагался «Лягушатник». Жизнь такая изменчивая, но некоторые места имеют притягательную силу для определённых энергий. ЛитЧе оказался в этом доме совсем не случайно.

Веришь ли ты в Бога? Простой вопрос, на который у каждого найдётся ответ. Кто-то ответит «Да». Кто-то – «Нет». У кого-то появятся аргументы для спора, хотя вопрос спора не подразумевает. Кто-то (из образованных) вспомнит Декарта и обрушится на задавшего вопрос с высоты своего знания. Кто-то мелко перекрестится и поищет глазами крест на ближайшем храме, полумесяц на мечети, звезду Давида на синагоге и прочая. У всех есть, что сказать по этому поводу. У каждого (почти у каждого) отыщутся претензии к Богу, обиды на него, огорчения касательно его помощи в делах, недопонимание по поводу его невнимательности. Люди в Боге видят себя. Поэтому свои представления о божественном, они выводят из человеческого опыта жизни. Это нормально, сказано же «по образу и подобию». Вот и наделяем мы своих Богов своими грехами, что, в общем-то, не очень правильно. Люди верят в Бога. Люди не верят в Бога. Люди оспаривают Его существование. Однако, стоит оглянуться и внимательно посмотреть окрест. Злоба, предательства, измены, ненависть, обманы, войны, убийства, непримиримость, фанатизм и глупость – вот неполный список наших достижений. Слегка начитанные люди агрессивно насаждают своё мнение, нисколько не сомневаясь в своей правоте. Извращенцы всех мастей объявили себя нормой и заставляют других уважать свои девиации. Пройдохи устраивают беспорядки, стараясь извлечь прибыль, в чём бы она ни заключалась. Горы мусора, загаженная земля, пылающие леса и уродливые города – вот наше наследие. Это всё, что останется после нас. А мы воюем с другими, отстаивая свою точку зрения, которая не факт что правильная. Совсем не факт. Прекраснодушные девы и юноши выливают ушаты грязи на всех, кто осмеливается иметь своё мнение. Им волю дай, так костры инквизиции запылают по всему миру. Диалогу их не обучили. Они не понимают, что однажды их самих сметёт их потомство, которое отыщет себе новых кумиров (даже страшно представить каких). Люди верят в Бога. Люди не верят в Бога. А стоило бы задуматься, а Бог верит ли в людей. Потому что как только он потеряет веру в нас, всем нам придёт конец. Но кто бы об этом думал.

Любовь "потому что любовь - ваше личное качество…" #СолаМонова И ведь лучше и не скажешь, да я и не буду пытаться, но... Каждому из нас даётся шанс узнать, что это такое. Не каждый шансом этим воспользуется, но он у него будет. Это нормально, есть в этом безжалостная божественная справедливость. Кто-то станет страдать, кто-то заставит страдать других, чтобы в самом итоге жизни горько сожалеть об этом. Как вы понимаете, жалеть будут и те и другие. Мало кому удастся прожить в любви и согласии хоть сколь-нибудь значимый отрезок времени. Привычка, рутина, суета пожрут все цветы светлого чувства. Если повезёт, то два бойца с недружелюбным миром не особо раздражая друг друга, проживут долгую жизнь. Это идеальный вариант. Исключения лишь подтверждают правило, но именно они-то и попадают в историю. Поэтому общая картина не так безнадёжна. Но всегда, вы слышите, всегда люди принимают за любовь некий набор товарных отношений, где главным товаром является собственное наше сердце. Кто не спрашивал себя, почему меня не любят так, как я этого заслуживаю. При этом никто не знает точно, а чего он собственно заслуживает. Но подразумевается, что самого прекрасного. А эти вечные стенания, мол, я люблю, а меня не любят. Я и так и этак, а в ответ тишина. Вот же **** неблагодарная, неблагодарный. Но, нет, не так, тут надо максимальным зумом приблизить это самое «НО». Но нас не обязаны любить, вот в чём фокус. Мы не можем заставить другого человека обратить к нам своё сердце. Некоторых этот факт так коробит, что к объекту любви они начинают испытывать нездоровые чувства. Кто-то находит в себе силы вычеркнуть свою любовь из сердца и живёт потом с дырой в нём. А в эту дыру сквозняком заносит несчастных мотыльков, что были привлечены отблесками потухшего давно пожара. И нескончаемая карусель люблю-нелюблю гастролирует по миру. А ведь, и тут я полностью согласен с великолепной и мудрой Солой, любовь это наше личное качество. Любовь способна сделать нас светлее, красивее, добрее, ярче, интереснее и романтичней. Мы способны, обретя мотивацию, сворачивать горы, преодолевать непреодолимые препятствия, и много ещё чего, но важно принять любовь в своё сердце. Полюбить себя в своей любви к объекту. Пусть он живёт, как хочет, это его жизнь, а мы будем любить его на расстоянии. Мы будем совершать подвиги во имя этой любви, но не приносить результаты этих подвигов на пустой и холодный алтарь взаимности, а щедро делиться со всеми. И однажды, свет истинной любви проникнет в наши сердца и рядом окажется тот или та, кого согреет этот божественный свет. И тогда, как в полузабытом за лето и осень спортзале, получив первые нагрузки, наша сердечная мышца сначала заноет болью прежних любовей, но потом заработает на полную мощь. "потому что любовь – наше личное качество, с кем бы вы не делили её".

Привет тебе. Полночная луна свет свой неяркий дарит мне и я пишу слова в которых смысл неясен. Но труд моих усилий не напрасен. Он мне возможность дарит говорить, что не отважившись, не смог бы полюбить никто в подлунном этом мире, что не решившись, не имел бы счастья, презрев напасти, склоки и ненастья, поймать Звезду на тёмном небосклоне, и ничего, что так хотелось, кроме печали и тоски бы не обрёл кто по пути потерь унылый брёл в края, где нет ни солнца, ни отрады. Где не поля, не горы, а ограды покой несмелых духом стерегут от помыслов, которым те не рады. И где от воли выбора бегут в приют хранящий двойственность печали. Где в пламени заметили б едва ли рассветов и закатов красоту. Где не бежали лунною дорогой. Где обручили скромность с верой в Бога и Горнею назвали Высоту. Привет тебе. Вне этих жутких мест наш путь лежит. В ходьбе пружинят ноги. Дорога эта приютит немногих. Непроходим для многих этот квест. Но никогда никто не скажет пусть: "Его сломила страсти грешной грусть. Его убил врагов кинжал улыбок". Пусть в жизни будет свой оргазм ошибок. Живи и сокруши преграды все. Скажи на одре смертному себе, что вечность за порогом притаилась и что вся жизнь как краткий миг приснилась. Что в ней царил и царствие своё бросаешь без обид в небытиё, но с благодарностью за счастье видеть мир, терзаться, находить извечный смысл. И извлекать как опытный факир святую мудрость в вечной смене чисел. Сил не имея, позабыть вовек бег по планете полноводных рек. И может чрез много-много лет ты вспомнишь это странное послание, что при луне я в полночь написал. И древнее и сказочное знание мелькнёт перед тобой как древний пьедестал, что разум твой когда-то представлял в своём наивном мира понимании. И озарит излёт весёлых лет негромких этих истин вечный свет.

Смерть Карабаса Зачем нужен мир, в котором нет поэзии? Вот и я не знаю. С самого детства я читал стихи, а у нас дома было много книг. Так как сборников мы не покупали, это всегда были поэтические откровения отдельных авторов, возможно, именно поэтому у меня успевало сложиться своё мнение о поэте. Когда листаешь сборник разных авторов, то очень сложно сосредоточить внимание на каждом, да и качество поэзии многих оставляет желать, поэтому начинаешь пролистывать страницы бездумно, надеясь наугад выхватить что-то приличное. Опять же литературная вседозволенность – новый бич нашего времени, когда люди за свои кровные участвуют в преумножении безвкусицы и пошлости, оплачивая свой прилюдный позор. Редактор в коммерческом издании не заинтересован в качестве, ему семью кормить надо. Я не покупаю сборники, и не участвую в подобном. К чему это громоздкое вступление, спросит меня читатель? А вот к чему. На днях не стало Карабаса, известного непоэтическому миру как Владимир Антипенко. Он ушёл со сцены и никогда больше его поэтический театр «Послушайте» не примет гостей, хотя, говоря откровенно, он уже давно закрыл свои двери, а сам Карабас ушёл в аскезу одиночества, не особо проявляясь даже в своих социальных сетях. Однако, когда-то в далёкие нулевые театр гремел и соединял в себе совершенно непримиримые направления, выталкивая на подмостки тех, кто сейчас имеет в поэтическом смысле некоторый вес. В театре должен быть один хозяин, и им был Владимир Антипенко, который царил подобно цезарю, приглашая на сценический эшафот и свергая с него же молодых, и не только молодых поэтов. Эпатаж, ярость, крик, эмоции на разрыв – вот его проповедь, спокойное поэтическое слово он не признавал, считая его мёртвым. Бог ему судья, под конец своего похода он и сам стал тихим, а его незаметный уход только усилил громкогласность его жизни. Мы пару раз встречались на разных мероприятиях, на его сцену я не поднимался, да и относился к нему с опасливым вниманием, ведь у меня на поэзию свой взгляд. Но в его программе на забытом телеканале однажды и мне побывать случилось. Я знал несколько людей из его окружения, одних сгубила горькая, кто-то ушёл сам, а с кем-то и сейчас мы встречаемся время от времени, но все они были птенцами его гнезда, потому что в начале нулевых никаких других гнёзд и не было. Я не грущу (разве что немного), ведь я верю в перерождение души, и знаю – в свой черёд его душа вернётся в этот мир, и надеюсь, что в мире будет жива поэзия, без которой никакая разумная жизнь невозможна. *** Куклы убраны будут в чулан и репризы умрут в их немых и фарфоровых ртах. Бессловесной толпою без эмоций и чувств, даже те, что в солидных летах, снизойдут они в вечность, не вместе, но вслед за тобою. Театрального чуда остынут восторги и вот, по зеркальной поверхности древней как Сущее Леты на ладье ты отправишься в самый последний поход, кто-то вздрогнет и скажет: - Нормальный конец для Поэта! Всё, что было, забудут, всё канет в песок золотой, на заливе вздохнут валуны старожилы, и поделятся тайнами с финской холодной водой, как ты в мире безмолвия рвал свои жилы. Да ветла, что исплакала слёз бесконечный поток, подтвердит, мол, не знала подобных ни разу, что со сцены сошёл поэтически-яростный бог, отыгравший последнюю роль Карабаса.

С Днём Масона Тайные общества во все времена притягивали к себе внимание простых людей. Само существование их, очень часто вполне себе обычное, наделялось особыми свойствами, традициями, ритуалами и смыслом. Ну не верит человек, что сильные мира сего не строят планов на наше порабощение, а то и вообще страшно представить на что. И чипизация через шприц – невинная прогулка в страну розовых единорогов (это мистический зверь, от него единороссы произошли позже). Там всё гораздо серьёзней, страшней, ужасней и загадочней. У одного из таких тайных обществ сегодня День Рождения, соберутся они на тайные свои шабаши, принесут жертву тельцу золотому, тосты на своём тайном языке начнут провозглашать и козни дальнейшие строить по завоеванию мира. Нет отдыха для секретных правителей Ойкумены, ежедневно надо руку на пульсе держать, иначе другие тайные общества головы свои поднимут, выями поведут, и начнут зону влияния отжимать. А как вы думали? Дарвин он ведь только в частностях ошибся, а в глобальном смысле, как и тысячи лет тому, сильные пожирают слабых – закон эволюции. Многие столетия уже творятся мрачные дела, да что там столетия, тысячелетия уже правят миром тайные комиссары ордена, узнавая друг друга по секретным знакам, по перстням на перстах особым, по нестриженым ногтям на мизинцах, по подвескам причудливым. Но самый главный отличительный признак – язык. За годы владычества выработали они язык свой, понятный только им одним, кажется простому обывателю, что как только зазвучит речь секретная, так сразу громоздятся друг на друга этажи призрачного храма, а как замолкнут, так морок и развеивается. Как и не было видения никакого. Тут я должен отступить на поля для заметок и сообщить вам следующее. Любое тайное общество имеет свой язык, а некоторые ещё и письменность. Одно из тайных братств такие каракули придумало, что любой непосвящённый заглянув в записку только каракули и увидит, а это целое послание, потому как тот, кому оно предназначено, спокойно в него заглянет и всё поймёт. Надеюсь, вы признали в описании Тайное братство сынов и дочерей Асклепия. Но мы вернёмся к нашим баранам, вернее членам Тайного братства (так они часто себя называют «брат, слушай сюда»). День у них сегодня праздничный, а значит, станут они сегодня праздновать, ресторации дорогие снимут, шутов наймут, для ублажения своей потребности к прекрасному, возливать напитки огненные примутся, а высшие из них и во дворцы с наядами стройнотелыми отправятся. В фонтаны прыгать не станут, врать не стану, хотя, возможно, вполне вероятно, не исключено, допустимо в качестве предположения, что ежели фонтаны из просекко, то и окунутся пару раз. Эти маленькие пузырьки так премило щекочут, что не удержишься и нырнёшь. Так что с праздником вас, дорогие мои Масоны, сегодня ваш день, правители квадратных метров, первоотрыватели пятен под застройку, повелители строительной техники, хранители древнего русского матерного языка, жрецы долгостроя, витязи стекла и бетона! И не забывайте, какие славные братья стоят за вашими спинами, ведь что ни имя, то легенда! И да, последнее пожелание от жителя блистательного Санкт-Петербурга, возрождайте культуру строительства, плоды которой через столетия гидам не стыдно будет потомкам показать, ведь не квадратным метром единым, а красотой и элегантностью, удобством и комфортом преумножается слава вашего тайного общества. С Днём Строителя!

Пальцы их были горячи и быстры как молния. Гитары пели, стонали, жаловались и тут же захлёбываясь радостью взвизгивали что-то весёлое, но веселье проходило, а грусть и тоска, накатывая приливной волной, заполняли зал. Рядом громко вздыхала девушка. Иногда она всхлипывала, и я думал, что это попытка удержать слёзы, что были вызваны к жизни игрой гитаристов. В воздухе носились ароматы далёких стран, мотылёк кружил вокруг свечки, негромко звенели бокалы с вином и люди, обычно громкие и беспардонные к чужим чувствам, вдруг стали такими осязаемо ранимыми, что переходили на шёпот, если внутренняя потребность высказаться переполняла их сердце. Почему-то мне вспомнился рассказ Джека Лондона «Мексиканец». Может всему виной бешенный темп испанских мелодий? Кто знает. Причудлив полёт фантазии. Мне казалось, что за окнами любимого бара вовсе не Питер, а жаркие улицы Барселоны, впрочем, нет не Барселоны, а уж скорее Морельи или Монблана. В больших городах дух местной истории разбавлен огромными толпами туристов и «понаехавших». Традиции хранят маленькие городки, поэтому я их так люблю. За аутентичность. Вот и сейчас легко было представить за окнами выжженные южным солнцем тесные улочки Испании. А гитары рвали воздух в клочья и бокалы звенели, поймав своими прозрачными боками последние ноты мелодий. И потом была тишина. Уставшие музыканты, негромко переговариваясь, собирали свои инструменты и аппаратуру. В зал возвращался вечный гул нестройного хора подвыпивших болтунов. А мне стало так тесно вдруг, что, быстро расплатившись, я выбежал на улицу и она меня обняла своей пустынностью. И всё казалось мне, что я и сам как тот «Мексиканец», что в жестоком бою против всего мира одержал такую нужную победу, но в отличие от него, я так и не понял над кем или чем была одержана моя.

Письмо незнакомому другу Давно не писал писем. Почти забытый жанр, если честно. Люди обмениваются звонками, сообщениями в мессенджерах, смсками, а старое доброе письмо, размеренное, задумчивое, честное забыто. На него необходимо найти время, которого как известно вечно не хватает. То-то все при деле, у всех цейтнот, дедлайны горят, встречи, события, надобности и прочая. Но я люблю писать письма и отправлять их потом в сеть, и любой, кому достанет терпения, любопытства, желания сможет примерить их к себе, подумать над ними, вступить со мной в немой диалог, а если вдруг возникнет надобность в ответе, то и сам сядет за письмо, вспомнит этот забытый жанр и улыбнётся, обрадовавшись, что я ему невольно напомнил что-то хорошее из той прежней жизни, где люди общались с друг другом таким вот причудливым образом. Здравствуй, незнакомец! Август на улице и в сердце, которое немного томится ощущением грядущей осени, как все мы томимся вечером воскресенья, стараясь не думать про понедельник, но уже поставив будильник на раннее утро, которое окунёт нас в очередной виток вечной гонки за радостями выходных дней. Ночи тихи и прозрачны, дожди тактично-кратковременны, птицы уже не поют, но всё небо переполнено полчищами пернатых, ставящих на крыло своих птенцов, а деревья, эти молчаливые стражи вечности, готовятся к смене изумрудной листвы на золото и бордо. Рыбаки на Разливе застыли как изваяния в своих складных креслах, поплавки тихо качаются на воде, которая похожа на ртуть, так она в утренние часы темна и тягуча. Только в августе вода имеет такое свойство, а после первых осенних заморозков она станет свинцово-зеркальной, чтобы в один прекрасный (в каком-то смысле, конечно, прекрасный) день покрыться уже и первым хрустким ледком, похожим на нежную корочку десерта крем-брюле. Но август, а значит, следует спешить наслаждаться летними радостями, чтобы потом с грустью не вспоминать про упущенные моменты, которые растворились в суете и отговорках. Поэтому я захожу в кафе, сажусь у окна, или выбираю столик на улице, и смотрю на людей, которые проживают свои механические жизни, пролистывая их скорописью эмоций, стирая их тут же из памяти, как только на ночное небо выйдут прекрасные звёзды. Знаешь, незнакомец, должен тебе признаться, но я никогда не видел тех созвездий, про которые читал в умных книгах, ну не складывались звёзды у меня в прихотливые рисунки, которые не давали спать древним грекам. Возможно, у меня просто плохое воображение, но я всегда видел свои собственные картины, и они крайне непостоянны. Всё зависит от настроения и времени года. Тайна великая, но тут уж либо правду, либо к чему эти игры. Письмо, это исповедь-размышление, в котором глупо врать, ибо «врать другим - это театр, а врать себе – это болезнь», и письма мы пишем, даже имея конкретного адресата, самим себе, как бы странно это не звучало. Чем ещё хорош август? Да многим, но прежде всего арбузами и дынями, они как раз сменяют черешню и вишню, благодаря селекционерам эти славные ягоды продержались на прилавках дольше обычного, и я этому факту рад, потому что само лето у меня ассоциируется с черешней, вишней и бахчевыми. Я и другие ягоды люблю, но эти особенно. В августе туристическое сердцебиение города немного успокаивается, каникулярные толпы сменяются теми, кто не спешит пробежать по всем достопримечательностям, но устраивает рандеву с городом эстетски неторопливо. Зазывалы устают орать свои вечные мантры и откровенно манкируют обязанностями, и на Невском становится тише, и только вечерние концерты кавер-групп всё так же собирают любопытные толпы, сквозь которые просачиваются ушлые карманники, чтобы собрать урожай туристической беспечности. Впрочем, с каждым годом этих сорвиголов всё меньше, и тут я бы порадовался тому, как хорошо работают наши внутренние органы, хотя и понимаю, что профессия эта постепенно отживает свой век, ибо в карманы теперь залазят совсем другие люди и отнюдь не на улице. Но август, а значит на сердце появляется томление какой-то непонятной недосказанности, и хочется найти в обитаемом мире своего собеседника, с которым найдутся темы для бесед, с которым иногда и поспоришь, но потом обязательно отыщешь здравое зерно, и придёшь к общему знаменателю, а если и не придёшь, то как минимум уступишь в споре умному человеку. Скоро придёт пора звёздных дождей, и с моего балкона я буду вглядываться в ночное небо, чтобы отыскать падающую звезду. Я не загадываю желания, у меня и так всё есть, а чего и нет, то в свой черёд придёт оно ко мне, если я реально в этом стану нуждаться. Это просто вопрос умственно-пространственно-материальной дисциплины, но к чему нам сейчас эти философствования на отвлечённые темы. Мой дорогой незнакомец, за сим я прощаюсь, мечтая лишь о том, что тебе придутся по нраву мои строки. Хорошего тебе августа, не упусти его радости, чтобы потом согревать осенние холода теплом своих летних воспоминаний. (Николай Сальников из самого красивого города планеты Земля)

Анонс нового маршрута по Ленинградской области! Святые источники, Радоновая купель, заброшенные усадьбы, береговые форты, пейзажные красоты, древние крепости, родовые гнёзда великих семей, геологические пласты, необычные локации, и ещё много чего! Такое погружение в историю вы ещё не пробовали! В дороге мы беседуем на всевозможные, но всегда интересные, темы. Возможны путешествия от одного до нескольких дней!

Разорванные клочья облаков с Залива набежавшими ветрами упали оземь златом дураков – засушливого августа дарами. И горожане, выйдя из-под крыш, с восторгом прославляют непогоду. И даже кот, что нагл, стар и рыж, благожелательно встречает воду. А в небесах, за тканью рваных туч, ползёт армада танкеров угрюмых - источников небесных громких буч, и в каждом грозами наполненные трюмы. А может то – небесные слоны (и серы и тучны) несут нам ливни. Посланцы из неведомой страны вонзят вот-вот в мой город молний бивни. И город, как две сотни лет назад, осядет в воду лентами каналов, и вновь уйдёт под воду Летний сад. Неся урон паркету бальных залов, вода ворвётся в Зимний. Символизм? С природой шутки – так себе забава. И воцарится в Питере Дождизм, и вострубят ветра: - Дождизму, слава!

В комнате... В комнате было тихо. Так тихо бывает тогда, когда люди переходят на самый совершенный уровень общения. Когда в молчании больше смыслов, и звук будет только помехой, разрушающей волшебство полного, тотального, абсолютного понимания одним человеком другого человека. Тишина была пронзительной, напитанной миллионом букв, звуков, мыслей, диалогов, стонов страсти, шелеста бумажных листов в дневнике, к нему обращаешься в минуты одиночества, которого и не существует вовсе. То, что мы принимаем за одиночество – не более чем наша собственная глухота к огромному миру, что окружает нас ежесекундно, что пестует нас в своих щедрых ладонях, что дарит нам бесценные моменты общения, звуков, тишины, музыки и прочих своих даров. Но мы глухи, в нас звучит набат нашей непохожести на этих скучных людей, которые обступили со всех сторон, они всё ближе, всё навязчивей, всё агрессивней. И мы становимся острыми как бритва, мы уходим в аскезу отрицания счастья, мы ищем пятый угол покоя. Мы покрываем себя рунами татуировок, становясь незаметными тенями в потоке. Мы рядимся в рубище и мешковатые вещи, пряча себя от чужих глаз. Мы свято верим, что реально становимся невидимками. А потом мучаемся, что мир не разглядел нас в толпе, и не одарил нас призами. Наивные. Но что нам до мира снаружи, если в комнате царила тишина и была она полна, той полнотой реализованных мечтаний, сбывшихся надежд и обретённой радости бытия. Всего-то и нужно было – найти второго человека. Какая малость. Какая сложность. Из миллиардов претендентов на персональный идеал, проще в казино, поставив на Зеро, сорвать куш. Тишина плавилась нежностью, стекала на стол прозрачным воском свечи, что мгновенье назад стала свидетелем самой изысканной страсти, самого глубокого проникновения одной личности в другую, когда границы пали, запреты стали прахом, условности сгорели в ярком костре окончательного удовольствия. О чём говорить, когда говорит пульс? Как выразить невыразимое? Отец небесный усмехается, глядя на попытки людей рассказать непричастным к таинству суть явления Любви. Причастные усмехнутся, понимающе, и пойдут себе по своим делам. У причастных дела всегда сыщутся, потому что короток век человека, осознавшего краткость своей жизни и наполнившего её свершениями. В комнате было тихо и тишина была осязаемой, всё в комнате было пронизано трепетом высших смыслов, ради которых мы и приходим в наш бренный мир. И вибрации эти пробуждали древние силы, таящиеся в каждом, но не каждому подвластных. А за окнами шумел мир и куда-то спешили люди и падали на асфальт тяжёлые капли летнего ливня и сверкали молнии и гремели громы и время отсчитывало дни последнего месяца лета.

Ничто не ново под луной, ничто не ново. Ты будешь жить, но не со мной. А что такого? А ничего, раз наша страсть не та валюта, что не позволит нам упасть из Абсолюта. Но истрепался Абсолют, и стал разменом, где выбирается уют, по сносным ценам. А потому, сюжет не нов, избит и скучен, на протяжении веков сто крат озвучен.

Мир велик, а Питер бесконечен. Сам себе удивляюсь, нет-нет, да и брякну в беседе, а потом начинаю думать, что удачней и не скажешь. Сколько я брожу по городу, столько и встречаю разные лики мировых столиц. Да что там лики, даже настроение угадывается. Зайдёшь на Васильевский остров, углубишься в его лабиринты и вдруг почувствуешь немецкий дух. И даже не удивишься, если услышишь немецкую речь, хотя бы и в воображении своём. Переберёшься через мост и окажешься в Италии, суетливо-крикливая толпа вынесет тебя с Дворцовой площади на Невский, а там уже Венецианская республика, опять немецкая слобода, Франция и даже Армения. Чуть отвернёшь с першпективы, а тут и новорусский стиль красуется своими петухами на доме Басина. Да нагло так, потому как рядом царство Росси и его геометрический манифест. Метнёшься обратно на Невский, но упрёшься в модерн Барановского, свернёшь направо и вот они - Кони барона Клодта и дворец Белосельских-Белозерских рядом, за авторством самого Штакеншнейдера. А чуть поодаль в Фонтанку смотрятся прекрасные арки Фёдора Лидваля и его Толстовского дома. Безумство карнавала Рубинштейна, которого очень не любила Могучая Кучка, закружит вас своим ресторанным хороводом, но мы нырнём в проходные дворы и окажемся в эпохе Достоевского. Потом опять нырнём во дворы и вынырнем у дома Никонова, насладимся пряничным видом, постоим во дворе, а после поищем Эльфийский сад. Именно там сидели на скамеечках с красивыми ножками наши нон-конформисты, бухали и тренькали на гитарах. Ножки, как вы понимаете, у скамеечек, рокерам негоже следить за изяществом ножек. Дом Бубыря на Стремянной очарует нас своей прихотливостью форм, мы зависнем на время, разглядывая животный мир северного модерна. А потом пойдём в Пале-Рояль, потому как, можно ли без Франции в городе всех религий и культур? Нельзя. И будет нам Иванов с Сюзором там проводниками, а Шаляпин, Успенский и Маяковский с Сонкой/Софьей Шамардиной – яркими маяками во тьме русской безысходности. На Знаменской (Восстания) площади посокрушаемся, что убрали с неё «На площади комод, на комоде бегемот, на бегемоте обормот» - Александра Третьего. Но поклонимся родине всех гопников – гостинице Октябрьской, бывшей Городским общежитием пролетариата. А когда надоест околачиваться возле да вдоль Невского проспекта, то словим мотор, и отправимся в Коломну. А уж там и Синагога, и Аглицкий проспект, и Голландия Новая. Именно там, когда свечереет, мы выйдем на Английскую набережную, чтобы узреть, как светило торжественно зайдёт за крыши Васиного острова, набросив багровую мантию на Венценосный Вечный Город.

Там средь садов, что дарили плоды наливные, я отыскал углубление странное в почве. Лестницей мраморной выстлал неведомый кто-то спуск в неизвестность, где мрак колыхался ужасный. Что мне терять? Я подумал, и время не тратя, стоп своих бег устремил в это тёмное место. Хладом объяло меня и, сбивая дыханье, стало страшить неизвестным, что пряталось в мраке. Но не пристало включать необдуманно реверс в шаге от цели, пусть даже той цели не видно. Зубы сцепив, я презрел все опасности грота, и, не замедлив, сказалась той смелости польза - тьма отступила, явив мне колонн белоснежных, в даль уходящую, стройных шеренг бесконечность. Мраморный пол устилали цветы, что в вазонах прекрасных делали мир этот светлый торжественно-лёгким. Став на мгновенье туристом, что алчет красоты, в лёгком тревоге главой я вращал, любопытный. В нишах стояли скульптуры известных героев, Боги встречались, мыслителей древнего мира я отыскал пару мраморных бюстов. Свет был повсюду, но только источники света, спрятав себя, истончили и вечные тени. Лишь я заметил сей странный феномен, как тут же зал обнаружился с мраморным креслом, в котором юный подросток сидел и, качая сандалией, что-то тихонько под нос себе мило мурлыкал. Впрочем, заметив меня он, мурлыкать закончил и, обернувшись драконом, пустил в меня пламя. Было не страшно и пламя то вышло холодным. Тут же дракон обернулся прекрасной девицей, что не скрывала хитоном чудесные перси. Пальцем своим она нежно меня поманила, но и она не подвигла нарушить молчанье. Был я суров и готов к превращеньям, в которых виден был замысел, сбить меня бедного с толку. Эту мою непреклонность узрев, удивительный Некто, враз насгущал непроглядность обманов тумана, а лишь развеялся оный, я тут и увидел седобородого старца с клюкою и трубкой. Он возлежал на остатках старинного пирса так, словно был то не пирс, а удобное ложе. Долго смотрели со старцем седым друг на друга. Что там надумал сей дед, то неведомо вовсе. Я же смотрел на него с любопытством ребёнка, и находились вдруг сами собою ответы на все вопросы, что жизнь задавала сторицей. Если то старца заслуга, спасибо за это. Понял я вдруг, всё однажды вернётся кругами, каждый поступок и каждое дело обратно. Понял, что, сколько не бегай по миру, но дома можно найти всё, что мир предлагает скитальцу, только, конечно, и лучше, и, в общем, добрее. Бег по планете Земля очарованный странник должен закончить в уюте, покое и неге, что могут дать только стены родные. Там ведь и встретят, и даже накормят, а то и в мышцы, уставшие в долгом и трудном походе, дланями нежными масел вотрут благовонность. Всё, в этой жизни, что движет безумцев по миру - есть лишь извечная тяга к родному порогу. Только я понял всё это, как долгим и громким звоном будильника был я разбужен в постели. Чары упали, как пыль светоносным порфиром падает в солнца луче на комод прикроватный. Нежно меня оплетали возлюбленной руки, даже во сне защищая меня от опасностей мира. Я улыбнулся и нежно коснулся губами бархат ланит, что украсили Боги румянцем. Жизнь, несомненно, была восхитительно щедрой. Лето ещё пребывало в чудесном зените, (вы уж за скрытость рекламы футбольной простите). День расцветал над Планетой, чтобы стать судьбоносным.