52 книги в год

#хорошо_написано Достоевский рассказывает о том, кто придумал слово “стушеваться” (спойлер: он): В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее. При Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Тем не менее, кажется, в начале декабря 45-го года, Белинский настоял, чтоб я прочел у него хоть две-три главы этой повести. Для этого он устроил даже вечер и созвал своих близких. Ну вот тут-то, на этом чтении и употреблено было мною, в первый раз, слово “стушеваться”, столь потом распространившееся, — при изображении того, как умел кстати исчезнуть со сцены один досадный и хитренький человечек (или вроде того, я забыл). Новое словцо не возбудило никакого недоумения в слушателях, напротив, всеми было вдруг понято и отмечено. Белинский прервал меня именно с тем, чтоб похвалить выражение. Но принялось оно и вошло в литературу не сейчас, а весьма постепенно и неприметно. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу, — и был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово “стушеваться”. Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил. “Стушеваться” — значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрел его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку шеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Написал я столь серьезно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано.

#хорошо_написано Достоевский рассказывает о том, кто придумал слово “стушеваться” (спойлер: он): В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее. При Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Тем не менее, кажется, в начале декабря 45-го года, Белинский настоял, чтоб я прочел у него хоть две-три главы этой повести. Для этого он устроил даже вечер и созвал своих близких. Ну вот тут-то, на этом чтении и употреблено было мною, в первый раз, слово “стушеваться”, столь потом распространившееся, — при изображении того, как умел кстати исчезнуть со сцены один досадный и хитренький человечек (или вроде того, я забыл). Новое словцо не возбудило никакого недоумения в слушателях, напротив, всеми было вдруг понято и отмечено. Белинский прервал меня именно с тем, чтоб похвалить выражение. Но принялось оно и вошло в литературу не сейчас, а весьма постепенно и неприметно. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу, — и был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово “стушеваться”. Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил. “Стушеваться” — значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрел его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку шеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Написал я столь серьезно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано.

#хорошо_написано Достоевский рассказывает о том, кто придумал слово “стушеваться” (спойлер: он): В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее. При Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Тем не менее, кажется, в начале декабря 45-го года, Белинский настоял, чтоб я прочел у него хоть две-три главы этой повести. Для этого он устроил даже вечер и созвал своих близких. Ну вот тут-то, на этом чтении и употреблено было мною, в первый раз, слово “стушеваться”, столь потом распространившееся, — при изображении того, как умел кстати исчезнуть со сцены один досадный и хитренький человечек (или вроде того, я забыл). Новое словцо не возбудило никакого недоумения в слушателях, напротив, всеми было вдруг понято и отмечено. Белинский прервал меня именно с тем, чтоб похвалить выражение. Но принялось оно и вошло в литературу не сейчас, а весьма постепенно и неприметно. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу, — и был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово “стушеваться”. Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил. “Стушеваться” — значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрел его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку шеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Написал я столь серьезно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано.

#хорошо_написано Достоевский рассказывает о том, кто придумал слово “стушеваться” (спойлер: он): В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее. При Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Тем не менее, кажется, в начале декабря 45-го года, Белинский настоял, чтоб я прочел у него хоть две-три главы этой повести. Для этого он устроил даже вечер и созвал своих близких. Ну вот тут-то, на этом чтении и употреблено было мною, в первый раз, слово “стушеваться”, столь потом распространившееся, — при изображении того, как умел кстати исчезнуть со сцены один досадный и хитренький человечек (или вроде того, я забыл). Новое словцо не возбудило никакого недоумения в слушателях, напротив, всеми было вдруг понято и отмечено. Белинский прервал меня именно с тем, чтоб похвалить выражение. Но принялось оно и вошло в литературу не сейчас, а весьма постепенно и неприметно. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу, — и был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово “стушеваться”. Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил. “Стушеваться” — значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрел его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку шеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Написал я столь серьезно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано.

#хорошо_написано Лев Толстой жил с постоянными мыслями о смерти. А иначе, по его словам, и нельзя было по-настоящему мыслящему человеку: «Если человек научился думать, — про что бы он ни думал, — он всегда думает о своей смерти». И мысль эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Ведь, уничтожая человека, смерть превращает его в «нуль для себя», то есть обесценивает всё то, чем он наполняет свою жизнь, сводит на нет осмысленность повседневности. Но, помимо этого, она ещё и неэстетична — в отличие, к примеру, от смерти дерева, которое «умирает спокойно, честно и красиво». А красиво оно умирает, потому что в момент своей последней истины «не лжёт, не ломается, не боится и не жалеет», что редко можно сказать о людях. 52 книги в год

#хорошо_написано Лев Толстой жил с постоянными мыслями о смерти. А иначе, по его словам, и нельзя было по-настоящему мыслящему человеку: «Если человек научился думать, — про что бы он ни думал, — он всегда думает о своей смерти». И мысль эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Ведь, уничтожая человека, смерть превращает его в «нуль для себя», то есть обесценивает всё то, чем он наполняет свою жизнь, сводит на нет осмысленность повседневности. Но, помимо этого, она ещё и неэстетична — в отличие, к примеру, от смерти дерева, которое «умирает спокойно, честно и красиво». А красиво оно умирает, потому что в момент своей последней истины «не лжёт, не ломается, не боится и не жалеет», что редко можно сказать о людях. 52 книги в год

#хорошо_написано Лев Толстой жил с постоянными мыслями о смерти. А иначе, по его словам, и нельзя было по-настоящему мыслящему человеку: «Если человек научился думать, — про что бы он ни думал, — он всегда думает о своей смерти». И мысль эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Ведь, уничтожая человека, смерть превращает его в «нуль для себя», то есть обесценивает всё то, чем он наполняет свою жизнь, сводит на нет осмысленность повседневности. Но, помимо этого, она ещё и неэстетична — в отличие, к примеру, от смерти дерева, которое «умирает спокойно, честно и красиво». А красиво оно умирает, потому что в момент своей последней истины «не лжёт, не ломается, не боится и не жалеет», что редко можно сказать о людях. 52 книги в год

Впрочем, Толстой тоже был критичен к творчеству Чехова. Хотя он и любил его рассказы, которые с удовольствием читал в кругу семьи, но как драматурга не признавал, утверждая, что пьесы Шекспира дрянь, а Чехова — совсем дрянь. Но как человека он Антона Павловича любил. Как утверждали свидетели, лицо Толстого «принимало особый тёплый отсвет», когда он говорил о нём. И вот в 1895 году случилась их первая встреча, за которой последовали другие. Немного позже, вспоминая о ней, Чехов написал: «Я чувствовал себя легко, как дома». А ещё пять лет спустя сказал: «Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место». Но Чехов умер на шесть лет раньше Толстого. И пустоту почувствовал уже Лев Николаевич: «Кроме несравненного художника, мы лишились искреннего и честного человека...» 52 книги в год

Впрочем, Толстой тоже был критичен к творчеству Чехова. Хотя он и любил его рассказы, которые с удовольствием читал в кругу семьи, но как драматурга не признавал, утверждая, что пьесы Шекспира дрянь, а Чехова — совсем дрянь. Но как человека он Антона Павловича любил. Как утверждали свидетели, лицо Толстого «принимало особый тёплый отсвет», когда он говорил о нём. И вот в 1895 году случилась их первая встреча, за которой последовали другие. Немного позже, вспоминая о ней, Чехов написал: «Я чувствовал себя легко, как дома». А ещё пять лет спустя сказал: «Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место». Но Чехов умер на шесть лет раньше Толстого. И пустоту почувствовал уже Лев Николаевич: «Кроме несравненного художника, мы лишились искреннего и честного человека...» 52 книги в год

#хорошо_написано Чехов читал всё, что выходило из-под пера Льва Толстого — и даже считал его своим учителем в литературе. Но потом что-то начало меняться. В марте 1894 года Чехов написал: «Толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, несправедливо». «Но раньше толстовская философия сильно трогала меня, — признаётся он дальше, — владела мною лет 6—7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода». Правда, критика учителя и раньше встречалась в письмах Антона Павловича. Так, о вышедшей в 1890 году повести “Крейцерова соната”, где провозглашалось воздержание, как залог счастливой жизни, в том числе — семейной, Чехов сказал: «Его суждения не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами».

#хорошо_написано Чехов читал всё, что выходило из-под пера Льва Толстого — и даже считал его своим учителем в литературе. Но потом что-то начало меняться. В марте 1894 года Чехов написал: «Толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, несправедливо». «Но раньше толстовская философия сильно трогала меня, — признаётся он дальше, — владела мною лет 6—7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода». Правда, критика учителя и раньше встречалась в письмах Антона Павловича. Так, о вышедшей в 1890 году повести “Крейцерова соната”, где провозглашалось воздержание, как залог счастливой жизни, в том числе — семейной, Чехов сказал: «Его суждения не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами».

Впрочем, Толстой тоже был критичен к творчеству Чехова. Хотя он и любил его рассказы, которые с удовольствием читал в кругу семьи, но как драматурга не признавал, утверждая, что пьесы Шекспира дрянь, а Чехова — совсем дрянь. Но как человека он Антона Павловича любил. Как утверждали свидетели, лицо Толстого «принимало особый тёплый отсвет», когда он говорил о нём. И вот в 1895 году случилась их первая встреча, за которой последовали другие. Немного позже, вспоминая о ней, Чехов написал: «Я чувствовал себя легко, как дома». А ещё пять лет спустя сказал: «Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место». Но Чехов умер на шесть лет раньше Толстого. И пустоту почувствовал уже Лев Николаевич: «Кроме несравненного художника, мы лишились искреннего и честного человека...» 52 книги в год

#хорошо_написано Чехов читал всё, что выходило из-под пера Льва Толстого — и даже считал его своим учителем в литературе. Но потом что-то начало меняться. В марте 1894 года Чехов написал: «Толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, несправедливо». «Но раньше толстовская философия сильно трогала меня, — признаётся он дальше, — владела мною лет 6—7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода». Правда, критика учителя и раньше встречалась в письмах Антона Павловича. Так, о вышедшей в 1890 году повести “Крейцерова соната”, где провозглашалось воздержание, как залог счастливой жизни, в том числе — семейной, Чехов сказал: «Его суждения не только могут быть оспариваемы, но и прямо изобличают человека невежественного, не потрудившегося в продолжение своей долгой жизни прочесть две-три книжки, написанные специалистами».

#хорошо_написано Достоевский рассказывает о том, кто придумал слово “стушеваться” (спойлер: он): В литературе нашей есть одно слово: “стушеваться”, всеми употребляемое, хоть и не вчера родившееся, но и довольно недавнее, не более трех десятков лет существующее. При Пушкине оно совсем не было известно и не употреблялось никем. Теперь же его можно найти не только у литераторов, у беллетристов, во всех смыслах, с самого шутливого и до серьезнейшего, но можно найти и в научных трактатах, в диссертациях, в философских книгах; мало того, можно найти в деловых департаментских бумагах, в рапортах, в отчетах, в приказах даже: всем оно известно, все его понимают, все употребляют. И однако, во всей России есть один только человек, который знает точное происхождение этого слова, время его изобретения и появления в литературе. Этот человек — я, потому что ввел и употребил это слово в литературе в первый раз — я. Появилось это слово в печати, в первый раз, 1-го января 1846 года, в “Отечественных записках”, в повести моей “Двойник, приключения господина Голядкина”. Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Тем не менее, кажется, в начале декабря 45-го года, Белинский настоял, чтоб я прочел у него хоть две-три главы этой повести. Для этого он устроил даже вечер и созвал своих близких. Ну вот тут-то, на этом чтении и употреблено было мною, в первый раз, слово “стушеваться”, столь потом распространившееся, — при изображении того, как умел кстати исчезнуть со сцены один досадный и хитренький человечек (или вроде того, я забыл). Новое словцо не возбудило никакого недоумения в слушателях, напротив, всеми было вдруг понято и отмечено. Белинский прервал меня именно с тем, чтоб похвалить выражение. Но принялось оно и вошло в литературу не сейчас, а весьма постепенно и неприметно. Помню, что выйдя, в 1854 году, в Сибири из острога, я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу, — и был даже удивлен, как часто стало мне встречаться слово “стушеваться”. Потом, в шестидесятых годах, оно уже совершенно освоилось в литературе, а теперь, повторяю, я даже в деловых бумагах и даже в ученых диссертациях. И употребляется оно именно в том смысле, в котором я в первый раз его употребил. “Стушеваться” — значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет. Впрочем, если я и употребил его в первый раз в литературе, то изобрел его всё же не я. Словцо это изобрелось в том классе Главного инженерного училища, в котором был и я, именно моими однокурсниками. Может быть, и я участвовал в изобретении, не помню. Оно само как-то выдумалось и само ввелось. Во всех шести классах Училища мы должны были чертить разные планы, фортификационные, строительные, военно-архитектурные. Умение хорошо начертить план самому, своими руками, требовалось строго от каждого из нас, так что и не имевшие охоты к рисованию поневоле должны были стараться во что бы то ни стало достигнуть известного в этом искусства. Все планы чертились и оттушевывались тушью, и все старались добиться, между прочим, уменья хорошо стушевывать данную плоскость, с темного на светлое, на белое, и на нет; хорошая стушевка придавала рисунку шеголеватость. И вдруг у нас в классе заговорили: «Где такой-то? — Э, куда-то стушевался!» Или говорит, например, верхнеклассник новопоступившему из низшего класса: «Я вас давеча звал, куда вы изволили стушеваться?» Написал я столь серьезно такое пространное изложение истории такого неважного словца — хотя бы для будущего ученого собирателя русского словаря, для какого-нибудь будущего Даля, и если я читателям теперь надоел, то зато будущий Даль меня поблагодарит. Ну так пусть для него одного и написано.

#мотивация Заряд от Веры Мингазовой с Приморского края Книжный блог