Ěgipciò
Open in Telegram
Владельцы Hardman Darius и Sheriff
Show moreThe country is not specifiedThe category is not specified
314
Subscribers
No data24 hours
-17 days
-130 days
Posts Archive
314
+1
Brutalist Interior
Основу составляют бетон, камень, металл и крупные архитектурные формы. Минимум декора, максимум внимания к самой архитектуре помещения. Интерьер может казаться холодным, но дерево, текстиль и тёплое освещение делают его уютнее.
314
︎ ︎ ︎ ︎ асоциации от Santqio
— Принять участие :
.1 Точка в комм
.2 Подписка на канал
.3 Рп друзьям, в канал
.4 Актив на интерактиве
рж/совмы/аниме/рисовка/рофл авы - не принимаютсяМест : до стопа.
314
Он идёт по улице медленно.Прохожие обходят его стороной, не понимая почему — вроде обычный парень, куртка, капюшон, руки в карманах. Но что-то в нём заставляет людей держаться подальше.
Зрачки расширены до невозможности. Он знает это, чувствует, как свет фонарей режет глаза, как каждый звук впивается в мозг. Он старательно прячет руки в карманах брюк, но они трясутся — мелко, непрерывно, как у старика.Если вытащить, кто-нибудь заметит.
Он слышит голос.
Он пытался заглушить его. Таблетками, порошками, шумом, музыкой в наушниках на максимальной громкости, алкоголем, всем, что попадалось под руку. Но голос возвращается.
И он почти детский. Тонкий, звонкий, как у ребёнка, который зовёт маму во дворе. Только слова другие.
— Зачем ты убил меня?
Он резко кусает губу. До крови — чувствует солёное на языке. Боль на секунду отрезвляет, но голос становится громче. Горло сдавливает, будто чьи-то пальцы смыкаются на трахее. Он хрипит, ускоряет шаг, почти бежит.
— Зачем ты убил меня? Зачем? Зачем?
314
Пальцы немеют.Сначала кончики, потом фаланги,потом всё целиком—будто чужие.Она смотрит на руки:они синие,вены проступили тёмными нитями, кожа холодная,как у мертвеца.Но нож в ладони всё ещё держится.
Тоннель длинный,стены блестят от влаги.Где-то капает.Она не помнит,как здесь оказалась,зачем взяла нож,не помнит своего имени.Помнит только одновпереди серебряная дверь.
Что-то хватает её за ногу.
Она не сразу понимает, что это. Сначала просто чувствует — как что-то обвивает щиколотку.Длинная рука — суставов больше, чем должно быть.Покрыта плесенью. Пахнет гнилью.
—Ты не человек,—шипит голос.Но он не принадлежит никому—Прими свою истинную судьбу.
Она дёргается,рвётся вперёд,к серебряной полосе света,к двери.Ногти скребут по камню, колени разбиваются в кровь,но она тянется. Вторая рука хватает за вторую ногу.
Она падает.Лицо в мокрую землю,рот забит грязью, нож выскальзывает из непослушных пальцев и звенит где-то в стороне.Холод поднимается.Руки тянут медленно, уверенно.Как будто знали,что она не дойдёт.
314
Двадцать пять лет, светлые волосы собраны в хвост, фартук завязан ровно. Её любят постоянные посетители — всегда улыбнётся, запомнит имя, спросит, как дела.
К вечеру она закрывает смену, снимает фартук, вешает его на крючок. Идёт домой по тёмным улицам, и шаги за спиной начинаются ровно на третьем повороте.
Она знает, что оборачиваться нельзя.
Два года назад она могла бы пойти к психологу. Направление лежало в кармане, телефон специалиста был записан, подруга предлагала проводить до кабинета. Она не пошла.Сказала: не хочу, чтобы кто-то копался у меня в голове.
Теперь головы как таковой почти не осталось. Только голоса.
Ночью она убивает. Не взаправду—она это знает.Но для неё всё взаправду:холодная сталь в руке,чужие лица.
Галлюцинации становятся сильнее.Днём она всё чаще наливает кофе человеку, которого нет.
Сегодня утром она снова стоит за стойкой. Кофемашина шипит. Очередь двигается. Она рисует сердечко на пенке и протягивает стаканчик.
314
Тату-студия пахнет антисептиком и кофе. Он сидит на табурете, спину держит прямо, руки скрещены на груди. Два метра роста, серьёзное лицо, тяжёлый взгляд исподлобья. Клиенты заходят и невольно сжимаются — кажется, сейчас он скажет что-то вроде «садись, будет больно».
А потом он открывает рот.
— О, привет! Ты на три часа, да? Проходи, вот вода, вот печенье, не стесняйся.
Голос мягкий, почти извиняющийся. Устрашение рассыпается в первую же секунду.
Клиенты привыкли. Свои знают: он добрейший человек, который просто неудачно родился с лицом киношного злодея.Он разговаривает с каждым, будто они знакомы сто лет.
Однажды пришёл новый клиент. Пока ждал эскиз, достал из кармана маленького игрушечного паука—чёрного, с противными мохнатыми лапками. И,смеясь,забросил ему на спину.
Студия услышала крик.
Два метра роста вылетели из кресла, как будто там оказалась бомба.Он носился по студии, размахивая руками, пытаясь содрать с себя резиновую тварь, кричал что-то про «уберите это»,«я не шучу»,«вызовите кого-нибудь».
314
Кухня залита мягким светом. Камера на штативе, кольцевая лампа, свежие овощи на доске. Он улыбается в объектив — открыто, тепло, по-настоящему. Сегодня паста карбонара, «самый простой рецепт, который вас удивит». Подписчики пишут в комментариях: «С тобой уютно», «ты как друг», «спасибо за честность».
Он честен. Правда, не во всём.
Он выключает камеру, гасит лампу. Кухня становится просто кухней — тёмной и тихой. Он моет посуду, складывает тарелку в сушилку, проверяет замок на входной двери. Дважды. Трижды.
Ночью он просыпается от того, что не может дышать. В комнате темно, но перед глазами — ЕГО лицо. Чётко, будто всё было вчера. Он помнит каждый момент на память, хотя прошло семь лет. Другой город. Чужие люди. Сломанные ноги. Подвал. Насилие, крики — а потом, почему-то, нежность. Тёплые руки на щеках. «Тише, тише». И так по кругу, пока его наконец не нашли.
Семь лет терапии, но они не спасли.
314
Комната тонет в полумраке, только настольная лампа выхватывает страницу. Он сидит в кресле, книга раскрыта на середине, лицо спокойное — ни брови не дрогнут, ни уголок губ. Со стороны — человек, который просто читает. Умиротворённый. Собранный.
Но сердце бьётся чаще, чем должно. Он слышит его. Каждый удар — как молоток по гвоздю.
Три года. Три года он учился, зубрил, не спал ночами, вкладывал деньги в курсы, репетиторов, учебники. Строил себя по кирпичику ради одного дня. И этот день пришёл. Он пришёл, уверенный, с папкой документов в руках, с надеждой, которую берёг, как что-то хрупкое.
Ему отказали.
Он не добрал один балл. Один. Мизерный, смешной, почти оскорбительный балл. Этого хватило, чтобы захлопнуть дверь перед носом.
За спиной — картина. Он рисовал её долгие ночи, выводил каждую линию, вкладывал всё, что не смог сказать словами. Она заслуживала большего — галереи, восхищения, места на стене. Но они посмотрели и решили: не подходит.
