Дискурсы и аффекты

Ностальгия — это составной аффект, в котором соединяются любовь, тоска и скорбь. Этот аффект доставляет одновременно удовольствие и страдание. В силу этого он поддерживается нами, но, одновременно, мы стремимся к его снятию. Первое обеспечивается воспоминаниями и мечтами, а последнее — какой-либо формой реального или виртуального обретения утраченного. Образцом последнего является "Музей невинности", созданный Орханом Памуком как материализация Стамбула времен его молодости. Ностальгию по прошлому вызывает его утрата и переход к худшему настоящему. Если твое блаженство устойчиво, то ностальгия тебе не грозит. В последнем томе романа Пруста рассказчик сообщает, что пытался расспросить ставшую уже старушкой Одетту де Форшвиль (возлюбленную, а потом и жену Свана), об обстоятельствах ее жизни, раскрытию которых посвящено немало страниц романа, но потерпел неудачу. Одетта всегда водила всех за нос и не утратила к этому вкуса. Можно также предположить, что и прошлое не было для нее предметом ностальгии, ведь главная задача Одетты состояла в том, чтобы всегда оставаться в тренде, но пике моды и "шика". В "Германтах" рассказчик встречает уже Свана у герцога Германтского, - он привез фотографии, а герцог и герцогиня собираются на ужин и бал (красные туфли, умирающий родственник, Сван сообщает о своей болезни). Рассказчик готовит читателя к этому свиданию как к сцене объяснения и узнавания, - "господин Сван, я думаю о Вас годами каждый день, уже сочинил про вас в уме роман, и хочу знать такую-то и такую-то правду", - и эта сцена, конечно, невозможна с эмпирическим Сваном, который едва узнает рассказчика и для которого, что самое главное, собственное прошлое не имеет жгучего интереса. Если бы Сван ностальгировал по своей жизни до Одетты, или Одетта по чему-либо в своем прошлом, они охотно дали бы рассказчику подробное интервью. Но прустовский светский человек всегда наверху положения, с ним не происходит зла или, если и происходит, он не может этого признать. Ностальгия, выходит, аффект не господский.

В комментарии моего знакомого есть, конечно, и упрек нынешнему СПб, - уставленному стеклянными коробками, пузырями и початками, где все подкрашено, залеплено, наведен бордюрчик и вообще явлены притязания на все то, на что безуспешно притязали старые версии зла, но теперь в другом материале - в чем-то пенопластовом и стекловатном. Только не поймите меня неправильно. Речь не идет об ограничениях развития городской среды, строительства и пр., речь о стиле, в котором это делается. Инверсия старого фото на новое должна быть снабжена комментарием: "Вот так НЕ должен выглядеть мой город!" Тем самым появляется важное условие для возникновение прекрасного, которое есть упадок зла, лишенный комического, а именно новое зарождение этого зла. Похоже, что и прошлые эпизоды эстетизации развивались так же. Александр Бенуа славит петербургские рококо и классицизм, но клянет буржуазный "подпариж", Зощенко полон недоверия к новейшим турусам, - не буду двигаться дальше в поисках примеров. Иными словами, чтобы ощущать красоту руинированного зла как открывающего возможность лучше жить, нужно ощущать родовое зло в его новых видах. Впрочем, пенопластовость и стекловатность не должны нас успокаивать. Железо и бетон метафорически скрепляют теперь что-то внутри, а не снаружи.

Время от времени в ФБ публикуют фотографии Ленинграда середины 80-ых, и один хороший знакомый прокомментировал их недавно следующим образом: "Вот так должен выглядеть мой город". А на фото понятно что - позднесоветский Ленинград, который я помню лучше знакомого, ибо старше, - затертость, загрязненность, заброшенность, кривое, ржавое, треснутое, обшарпанное, течет, воняет, разбито, заляпано, убог и т.д. Из песни слова не выкинуть, - прощу прощения, если что, за покоробление чувств. И при всем при этом - прекрасное, хотя и весьма специфическое, - в кино оно хорошо уловлено хотя бы Авербахом и Асановой. Определить можно так: несмешное поражение зла. Какого зла? В позднесоветском Ленинграде его было три слоя. Первый - старый Петербург домодерных времен, который был ненавидим русской интеллигенцией (включая Льва Николаевича и Федора Михайловича). Его переоткрыли "мирискусники", а с ними и весь Серебряный век. Этот первый слой эстетизировали и, тем самым, нейтрализовали. Второй слой - империалистический, буржуазный "подпариж", прямолинейный в своих намерениях, и вызывавший недоумение уже у современников своим расхождением с прочими частями страны. Он быстро схлопнулся, и уже в 20-ые годы вычищенный от "антипролетарских элементов" город, населенный персонажами Зощенко и хармсовскими старухами, был руиной империалистических амбиций. Третий слой возник как руина уже советских амбиций. Почему не смешно, а прекрасно? Зло, терпящее неудачу, - это закон комического, источник смеха (можете проверить, исключений нет). Чем страшнее была угроза, тем смешнее ее фигура, с которой приключился конфуз. Но этот аффект требует близости во времени между переживанием страха и крахом зла. Старое зло первого петербургского периода могло быть смешным в ситуациях, сочиненных Тыняновым - "Малолетний Витушишников", "Поручик Киже", и оно было смешным во многих реальных ситуациях, на сокрытие которых ушло столько гранита и позолоты, но в конце 19-го века это старое зло уже не было актуальным, у этой змеи выкрошились ядовитые зубы. Так и со всем прочим. Позднесоветский Ленинград мил и прекрасен как руина советского строя, под которой лежат руины других жестоких проектов. В этом бетоне-граните-кирпиче прорастает какая-никакая жизнь. Жалкая, коммунальная, крашенная масляной краской противного цвета, в грязных "хрущебах" и т.д., но она есть. И, потом, вдруг, выясняется, что было столько всего и всех - от Товстоногова до Цоя, не говоря уже, - и не буду даже перечислять, - что начинаешь понимать, что эпоха упадка дурацкой власти, когда у нее уже нет ни сил, ни желания быть по-настоящему ужасной, и прорастание жизни сквозь руины - это не самое плохое время. Его зримые признаки на этих фото. Тут есть немного и ностальгии, но я бы связал это чувство с обращением ко времени, когда все могло бы пойти иначе. 20-ые и начало 30-ых вызывают, поэтому, ностальгию, а также время молодости родителей (для каждого свое). Но главное на фото - это, конечно, очевидный упадок зла и рост жизни.

Объявляю набор на курс "«ЛОГИКО-ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» ЛЮДВИГА ВИТГЕНШТЕЙНА: ЛОГИЧЕСКИЙ АВАНГАРД, «МИСТИЧЕСКАЯ» АПОФАТИКА И КОНЕЦ ФИЛОСОФИИ". Для записи пишите на @imikirtumov, анонс и программа курса ниже.

С лингвистическим поворотом надо, наконец разобраться! Начнем с "Логико-философского трактата" Витгенштейна.

Но логической и лингвистической семантики для работы с языком недостаточно. Последний привязан к ситуациям произнесения, т.е. для понимания значения выражения надо знать кто, кому, с какой целью и в какой ситуации его сообщает, что думает о собеседнике и т.д., и т.п. Прагматика, конечно, фиксирует некоторые правила употребления выражений, но многообразие ситуаций и контекстов таково, что работа ИИ строится не только на следовании правилам (их как раз строго предписывает семантика), но и на вычислении вероятности наиболее правильного выбора значения, — и необходимые логико-семантические правила здесь не работают. Значение теперь возникает из обработки массивов данных, т.е. оно возникает как индуктивное обобщение, не гарантирующее, поэтому, полного успеха, «попадания», но обещающее высокую степень его вероятности. Корпусная лингвистика и большие языковые модели возникли сравнительно недавно и к лингвистическому повороту отношения тоже не имеют. Весьма возможно, что и этими исследованиями двигают военные заказы или же интересы «органов безопасности», но несомненно, что за развитием ИИ стоят индустрии маркетинга, рекламы, медиа, коммуникаций. Это уже никакая не критика языка, а совсем противоположное, — тотальное использование языка как инструмента влияния и власти. И в этом месте ИИ, приписывая себе связь с лингвистическим поворотом начала ХХ века, не только не был точен, но радикально исказил суть дела! Прав же он лишь в том, что лингвистический поворот инициировал развитие семантики, прагматики и теории речевых актов. Как я сказал выше, этим теориям мы обязаны методу, хотя и не той его части, которая делает возможным беседы с ИИ.

Обязан ли чат GPT своим существованием лингвистическому повороту начала ХХ века? Одна из участниц нашего совместного с Ури Гершовичем курса по "Критике цинического разума" Слотердайка спросила чат GPT или какой-то другой ИИ, обязан ли он своим существованием лингвистическому повороту. Чат не долго думал и ответил положительно, мол, конечно, как же иначе! И был скорее неправ, чем прав. Почему? Лингвистический поворот, если, вообще, считать, что таковой имел место, был вызван разочарованием в языке, предполагает недоверие и подозрительность к нему, и проявляется в его критическом исследовании и модификации. Малларме и Хлебников стоят тут недалеко от Фреге, Карнапа и Витгенштейна, ну а всех борцов с "ложными" языками и изобретателей языков "истинных" рубежа веков трудно и перечислить. Мода на такие предприятия к нашим временам успела пройти, и сегодня они кажутся по-детски наивными, особенно, если дело касается дискурсов науки, политики, права, морали. Наука держится своей связью с вещами, для нее язык подвижен и прозрачен, а политика, право и мораль представляют собой поле борьбы, в которой смысл слов есть ее инструмент, и тут что-то меняется только силой победившей стороны. Философ занимает положение привилегированное, имея возможность обращаться или не обращаться к вещам, заявлять свое политическое пристрастие или прятать его, так что иногда может показаться, что его язык вне отношений с вещами и вне политики, а предназначен для выражения истины как таковой. Образцом текста такого рода является "Логико-философский трактат" Витгенштейна. Он кажется мне авангардистским манифестом, в котором логическая символика играет декоративную функцию, а нигилизм автора и его профетический стиль оттеняются нумерацией предложений, цель которой — создать мираж строгой последовательности мысли. Близки к такому состоянию и книги Карнапа "Логическое построение мира" (1928) и "Логический синтаксис языка" (1935, хотя автор и не думал о декорировании. Они справедливо забыты, в то время как "Трактат" сохраняет для аналитической философии значение, сравнимое с "Манифестом коммунистической партии" для марксистов. Интересно, однако, что изыскания Карнапа привели его уже после войны к логической семантике, где он, в числе других, смог дать толчок другому поколению философов и лингвистов, которые и создали в итоге те логические и лингвистические теории, которые лежат в основании машинной обработки языка. Заметим, что "Трактат" тут как раз не причем, и что Фреге и Рассел (ранние работы) начали это движение до Карнапа. Все названное относится к некоторым методам анализа языка, но не к той технике, которая сделала такой анализ возможным. Техника эта всем известна — компьютер, т.е. конечный автомат, изобретенный Тьюрингом. К появлению компьютера лингвистический поворот отношения не имеет. Теоретические проблемы вычислимости относятся к основаниям математики, к программам Фреге, Рассела, Гильберта, Брауэра. Сама «машина» сначала была виртуальной, но военные нужды сделали ее реальной, — сначала механической, а затем и ламповой, — последняя смогла уже обсчитать уравнения, без которых нельзя было бы создать атомную бомбу. Таким образом, ИИ своей технической реализацией фундаментально обязан военному заказу государства и вообще войне. Ничего удивительного, — наука Нового времени совершала скачки в развитии как правило именно при такого рода стимулировании.

На кого это он похож?

Аристотель определял страсти так

Дискурсы - это про язык и обращение с ним. Там тоже есть несколько научных наук, но философы и тут все еще имеют право голоса.

О чувствах мы до сих пор говорим в терминах "Риторики" и "Никомаховой этики" Аристотеля, - это признают и весьма научные ученые психологи. Поэтому у нам, у философов, есть полное право рассуждать об аффектах. Пока, по крайне мере. Как только естественные науки докопаются до того, до чего они умеют докапываться, я немедленно прекращу рассуждать об аффектах.

Канал "Дискурсы и аффекты" веду я - Иван Микиртумов. Канал будет философский, хотя в той или иной степени мы будем вращаться вокруг дискурсов и аффектов, потому что последние годы я стал больше писать от том и другом. Давно стало понятно, что мы чего-то не знаем о жизни, что экономического, партийного, эмансипативного, сексуального, подсознательного, идеологического не хватает, что дела движутся еще какими-то причинами, - по-видимому, малозаметными и лишенными пафоса. Таковы чувства, - они же, - в разных изводах, - страсти, аффекты и эмоции.