Psy room 🐦‍⬛

Аристотель писал, что растения обладают душой, но не той, что чувствует или мыслит. Их душа способна питаться, расти и воспроизводить себя. У них нет выбора, но есть форма, которая работает как выбор. Круглое яблоко — не случайность и не замысел. Это форма, которая возникла потому, что она лучше всего служит цели, заложенной в растительной природе: отделиться, упасть, откатиться, сгнить и прорасти вдали от материнского дерева. Круг у Платона — самая совершенная форма, потому что она подобна себе во всех точках. Она не имеет начала и конца, она не знает ни избытка, ни недостатка. Это форма, которая возвращается к себе. Не случайно душа мира (Anima mundi) у Платона кругла, не случайно время движется по кругу, подражая вечности. Круг — это образ завершённости, того, что не нуждается ни в чём другом, чтобы быть собой. При гниении яблока форма переходит в другую, и в этом переходе сохраняется цель: продолжить род, но не там, где уже есть корни. Яблоко не знает, что оно круглое, но его круглая форма уже содержит знание о пути. Оно не выбирает откатиться, но его форма позволяет этому случиться. В этом смысле яблоко — почти аристотелевская "завершенность всякой вещи": цель, заложенная в самой форме. Оно падает, гниёт, становится землёй, из которой прорастает новое дерево. Не потому что оно так решило, а потому что его форма так устроена. И в этом заключена мудрость природы, которая не знает, что она мудра. (Картина Рене Магритт "Сын человеческий)

#сказкаТЕРРАпия в лагере Терра Ностра 🌱

Сегодня читаем сказку "Бог и Сиротка" в самом замечательном детском лагере Терра Ностра Выбрала корякскую сказку неслучайно: для подростков тема инициации разворачивается без прикрас и лишних декорация, а эпос малых народов хорошо повествует о сложных переходах. 20 человек сегодня прочтут сказку вместе со мной. Будем обсуждать непростое в большом кругу. Оставлю текст сказки ниже

"Гуманная мышеловка" У меня на кухне который год живут мыши. Не как враги, а как соседи, с которыми я заключила молчаливый договор: они не лезут в хлебницу, я не устраиваю химических атак. Кошка регулирует их популяцию ровно настолько, чтобы они не исчезали полностью, но и не расплодились до состояния нашествия. Это хрупкое равновесие похоже на перемирие, которое держится на взаимном нежелании встречаться. Пару лет назад мне попалась реклама «гуманной мышеловки». Устройство, которое должно было поймать мышь, не причинив ей вреда, чтобы потом выпустить её на волю. Я купила, попробовала. Но толку от нее оказалось мало: мыши в панике бьются о прозрачный пластик, я партиями вывожу их в поля, каждый раз боясь почувствовать мышиную шерстку на своей коже. Но само понятие «гуманная мышеловка» осталось со мной — как странный оксюморон, который вдруг стал чем-то большим, чем просто неудачная покупка. Юнг пишет, что культура — это процесс обуздания животного в человеке. Мы создаём нормы, запреты, религии, психоанализ, идеологии — всё это, по сути, ловушки, в которые мы пытаемся поймать свою собственную природу. И мы называем это «гуманным» — то есть человечным, достойным человека. Но слово «гуманный» здесь работает как маскировка: мы пытаемся поймать мышь, но делаем вид, что заботимся о ней. Мы строим ловушки, которые не должны причинять вреда тому, кого мы ловим. Мы выдаём контроль за заботу. Абсурд в том, что мышь, как и человеческий инстинкт, не нуждается в гуманности. Она нуждается в свободе. И когда мы ставим ловушку, мы не решаем проблему — мы просто переопределяем её. Теперь мышь должна быть поймана так, чтобы не пострадать. Но сама цель — поймать и обезвредить — остаётся неизменной. Мы совершенствуем ловушку, но зверь, попадая в неё, не испытывает благодарности. Он испытывает страх и желание бежать. И тогда «гуманная мышеловка» оказывается идеальной метафорой цивилизации. Мы веками пытаемся поймать собственное животное начало, обуздать его, приручить. Мы называем это прогрессом. Но зверь не сдаётся. Он прорывается через дионисийские оргии, через сексуальную революцию, через политические кризисы, через каждый новый виток истории. Названия меняются, а суть нет. И мышь, которую мы пытаемся поймать, — это мы сами. Мы ловим себя в собственные ловушки, и мы называем это гуманным. В этом смысле моя кошка, которая просто делает своё дело, не притворяясь заботливой, оказывается честнее любой гуманной мышеловки. Она не создаёт иллюзию свободы. Она просто напоминает, что природа не договаривается 🤩🤩 (Картина: "Mouse in a Mousetrap"(1801) by Jean Bernard)

У Платона в «Государстве» есть идея о металлах: правители и философы — золото, стражи — серебро, земледельцы и ремесленники — железо и медь. Каждому сословию своя природа, своя добродетель, своё место в космосе. И каждому своя смерть. Золото правителя завершается в созерцании блага. Серебро стража — на поле боя, где его мужество становится видимым в последний раз. Железо и медь — в труде, который однажды заканчивается, потому что тело больше не может. Но смерть здесь — не наказание, не трагедия, не обрыв. Это завершение формы. Воин, умирающий на поле боя, не теряет себя, а исполняет себя. Его жизнь была подчинена одной цели, и смерть становится точкой, в которой эта цель обретает завершённость. Юнг называл Самость центром целостности, который не достигается в конце пути, а удерживается на протяжении всей жизни. Смерть — не момент, когда Самость наконец становится видимой. Это момент, когда Эго, вся эта структура, выстроенная за жизнь, размыкается. И то, что остаётся, — не Эго, а то, что было его основанием. Не достижение, а возвращение к тому, чем ты всегда был, но что было затемнено заботами, страхами, желаниями, функциями. Платоновская душа до рождения уже существовала в мире идей — смерть для неё возвращение к тому, что было до. Юнговская Самость не предшествует жизни, она рождается в ней и через неё. И здесь, в этом зазоре между возвращением и завершением, смерть оказывается не врагом, а условием, при котором жизнь становится формой.

Коллеги, работающие в психодинамическом подходе, приглашаю в интервизионную группу "Игнис" 🔥 Старт в сентябре-октябре. Формат: одна встреча раз в две недели, продолжительность два часа, разбор двух случаев. Группа камерная, до семи участников. Опыт практики не принципиален, важна ориентация на психодинамическую модель. Стоимость участия символическая. Если вы заинтересованы, напишите мне в личные сообщения @in_pain_we_trust

Дорогие друзья, соавторы и искатели символов, макушка лета позади, а это значит, что настало время сообщить о дальнейшем сказочном пути! Этой осенью я приглашаю вас в большое годовое путешествие по карте коллективного бессознательного. Мы оставляем позади формат линейной частной практики и вступаем в пространство живого круга, где сказка становится не просто текстом, а нашим общим алхимическим сосудом. Вот как будет выглядеть наш путь на предстоящий академический год (сентябрь 2026 – июнь 2027): 🍎 Сердце года: 9-месячный цикл «Алхимия сказки» Самый глубокий и длительный поток. Мы отправимся в путешествие по сказкам народов мира, проживая архетипы и трансформационные сюжеты разных культур. Участники этого цикла пройдут путь от слушателей до творцов: в финале мы создадим уникальную групповую сказку, которая станет отражением общей души нашего круга. 🍁 Осень: Группа «Anima Mundi» Сентябрь–ноябрь (3 месяца, 10 встреч). Мы начнем с пробуждения Мировой Души. Это мягкий вход в сезон, где мы научимся слышать не только свой внутренний голос, но и голос природы, символов и сказочного пространства вокруг нас. 🍎 Зима: Цикл «Северные сказки» Декабрь–февраль (3 месяца). В самую темную и суровую пору года мы обратимся к мудрости малых северных народов. Это глубокая терапевтическая работа с архетипами выживания, тепла очага и тихого шаманского знания. Мы научимся дружить с зимней Тенью, находя в ней ресурс. 🍎 Весна: Русские сказки Афанасьева Март–май (3 месяца). Когда земля начинает дышать, мы вернемся к родным корням. В этом цикле мы встретимся с живыми голосами нашей почвы — Бабой-Ягой как проводницей, Кощеем как архетипом застывшего времени и Иваном-дураком как силой неожиданного преображения. 🐧🐧 Особый формат для коллег: Интервизорский круг В этом сезоне я завершаю активную частную практику, но открываю пространство для профессионального диалога. Я готова принять в этот круг 6–8 коллег для помощи в аналитической работе. Это не супервизия в классическом смысле, а именно интервизия — горизонтальное сотворчество, встреча равных, где мы вместе будем расширять видение символов в работе с клиентами. ♠️ Открытые пространства: Форум «Человек и символ» Каждые два месяца я буду проводить открытый онлайн-форум для всех желающих. Это наша общая точка сбора, где можно прикоснуться к языку души, не погружаясь в долгосрочные группы. 🏠 Живые сказочные экспедиции Встречи с живой землей. Я буду ситуативно собирать группы для настоящих сказочных экспедиций в деревни России. Путешествие в те места, где когда-то рождались эти мифы, чтобы услышать их дыхание вживую. 🍎 Планирую проводить однодневные сказочные группы по выходным в течение года. Наш год — это не просто расписание. Это большая мандала профессионального и личного пути, где каждый сезон имеет свой узор, а каждая группа — свою душу. Если вы чувствуете зов, оставайтесь на связи и следите за анонсами. Первый круг открывается в сентябре. До встречи в пространстве сказки!

С человеком случается нечто, что с удивительной точностью повторяется через годы: те же усилия, те же роли, тот же исход. Меняются лица, города, обстоятельства, но рисунок остаётся неизменным, будто вырезанным по одному лекалу. Человек этого лекала не видит. Он живёт внутри него, как живут внутри погоды, не спрашивая, откуда ветер или дождь. У него нет символического "как будто". Он не скажет: «Я словно падчерица, которую гонят в лес», — он скажет: «Меня опять не оценили». Нет зазора между событием и его архетипическим прообразом. Сказка не читается как сказка, она проживается как единственная реальность, плотная, безальтернативная, причиняющая боль. Всякий раз это новая несправедливость, свежая рана, а не очередная серия одного и того же сюжета. Тем временем сквозь жизнь проступает тот самый сценарий, который коллективное сознание зафиксировало ещё в архаические времена. Вечная падчерица. Непризнанный герой. Потерянный ребёнок. Заколдованный царевич в чужой шкуре. Но человек об этом не знает. Он не узнаёт в своих мытарствах старую как мир историю: он просто страдает от других людей и от судьбы. Сказка стала не рассказом, а каркасом восприятия. Она смотрит его глазами, но остаётся невидимой. Это можно называть очарованностью сказочным сюжетом: не радость, не волшебство, а полная захваченность. Человек заворожен собственным сценарием настолько, что не может из него выйти, даже не подозревает, что можно выйти. Выход означает не просто смену обстоятельств, а утрату единственной известной формы существования. «Кто я без этой несправедливости? Кто я, если не вечная жертва, не падчерица, не непризнанный?» Ответа нет, и это безмолвие страшнее любой боли. На поверхности остаётся только жалоба — единственный голос, которым сюжет свидетельствует о себе. Человек жалуется на жизнь, на людей, на судьбу, и в этой жалобе нет игры, нет манипуляции. Это дыхание того, кто заперт в истории и не знает её языка. Любая попытка указать на повторяемость воспринимается как предательство: «Ты не веришь, что мне больно». Потому что нет метафоры, есть только боль. Это жизнь внутри невидимого сюжета, в плотном коконе его логики, с единственным выходом в речь — жалобой на несправедливость мира, который, сам того не зная, разыгрывает древнюю сказку. (Картина Альберта Анкера "Красная шапочка")

Царь Мидас получает от Диониса дар: всё, к чему он прикасается, превращается в золото. Сначала он ликует: ветка, камень, хлеб — всё становится драгоценным. Но когда пища и вода обращаются в золото у него во рту, он понимает: он умирает от голода и жажды среди своего богатства. Кульминация наступает, когда дочь обнимает его и превращается в золотую статую. В отчаянии он умоляет Диониса снять дар, и бог велит ему искупаться в реке Пактол, чтобы смыть проклятие.

Этот миф — почти буквальная иллюстрация обратной алхимии. Мидас не берётся за землю, не спускается в тёмное, хаотичное начало. Он вообще не работает с неоформленным. Вместо этого он нападает на само золото. Он хочет превратить всё вокруг в чистый металл, в мёртвую, неподвижную форму. Его дар оказывается способом избежать контакта с тем, что не поддаётся превращению: с телом, с едой, с водой, с прикосновением живого человека. Он не трансформирует низшее в высшее, а превращает жизнь в статую. Он разлагает золото не для того, чтобы освободиться от иллюзий, а чтобы не встречаться с тем, что нельзя контролировать. И дочь, которая обнимает его, становится последним пределом этого отрицания: самое живое, самое тёплое, самое земное, что у него есть. И он превращает её в статую, в предмет, в нечто, что можно созерцать, но с чем нельзя быть. В этом смысле его очищение в реке — не победа, а вынужденное возвращение к тому, что он отрицал. Река течёт, река не поддаётся превращению, она остаётся влажной, подвижной, земной. Он должен войти в неё, чтобы смыть дар, который был защитой от земли. Мидас не выбирает этот путь — он вынужден, потому что его золото стало гнилью, превратив дочь в мёртвую вещь. И в этом трагедия, но и, возможно, точка, где начинается настоящая алхимия: позволение себе быть в реке, быть в контакте с тем, что не превращаешь и не контролируешь. (Отрывок из мультфильма "Золотая антилопа")

Игнац Земмельвейс родился в 1818 году в Буде, в семье торговца, и получил медицинское образование в Венском университете. В 1846 году он начал работать ассистентом в первом родильном отделении Венского госпиталя — том самом, где смертность рожениц от родильной горячки достигала двадцати процентов. Параллельно существовало второе отделение, где роды принимали акушерки, а не студенты-медики, и там смертность была втрое ниже. Земмельвейс заметил эту разницу и, сопоставив факты, пришёл к выводу, который сегодня кажется очевидным: студенты приходили в родильное отделение прямо из прозекторской, с частицами трупного материала на руках, и переносили инфекцию роженицам. Он ввёл обязательную обработку рук хлорной известью — и смертность упала до одного процента.

Однако вместо признания Земмельвейс получил враждебность коллег. Его уволили из Венского госпиталя, он уехал в Пешт, возглавил родильную клинику и продолжил отстаивать свой метод. Он писал открытые письма, обвинял оппонентов в убийстве, его тон становился всё жестче, идея захватила врача. В 1865 году его без согласия поместили в психиатрическую лечебницу под Веной. Там, при попытке сопротивления, охранники жестоко избили его. При избиении врачу повредили руку, рана воспалилась, развился сепсис — и через две недели Земмельвейс умер. Та самая "родильная горячка", с которой он боролся всю жизнь, вошла в его собственное тело через рану, нанесённую теми, кто так и не захотел его услышать. С архетипической точки зрения Земмельвейс — это редкий случай Иерофанта, захваченного собственным откровением. Иерофант — не просто жрец и не просто учёный. Это тот, кто прикасается к скрытому порядку вещей и становится его глашатаем, часто против своей воли и против мира. Он не открывает истину, истина открывается ему, и с этого момента он ей принадлежит. Земмельвейс не просто заметил статистическую аномалию, он пережил нуминозное вторжение смысла. Его "мойте руки" было не гигиенической рекомендацией, а литургической формулой: он говорил на языке спасения, а ему отвечали на языке скепсиса. Иерофант не умеет переводить своё знание на язык профанов. Захваченность архетипом: когда архетип перестаёт быть тем, с чем человек взаимодействует, и становится тем, что живёт вместо него. Земмельвейс не использовал своё открытие — открытие использовало его. Оно заняло всё пространство его личности, вытеснило гибкость, юмор, способность к диалогу. Огонь истины, который он так долго нёс, не был заключён в печь — он жёг открыто, без контейнера, без защиты. И когда мир не принял этот огонь, он сжёг самого носителя. Земмельвейс умер не просто от сепсиса — он умер от невозможности выдерживать истину, у которой нет свидетелей. Игнац Земмельвейс — пример творца, которого не выдержало время. (Картина Франсиско Гойи "Сумасшедший дом")

Хочется вернуться к сказке «Мёртвое тело» и поделиться мыслями. В этой короткой истории отчётливо видны две стратегии встречи со смертью и с тем, что требует завершения. Умные братья действуют по логике вытеснения: избавиться, разделить, забыть. Мать умерла — значит, её больше нет. Они не совершают полноценного ритуала прощания, они просто откупаются от дурака, чтобы он не напоминал им о том, что мать была. Они мыслят имуществом, а не связью. Дурак ведёт себя иначе. Он не боится контакта с мёртвым. Для него мать остаётся действующим лицом, с которым он взаимодействует. Он возит её по людям, заставляет мир замечать её присутствие и платить за то, чтобы она исчезла. И только после того, как он получает «выкуп» — деньги, лошадь, похороны, — он отпускает её. Но не забывает, а поминает. С точки зрения культурной антропологии, в этой сказке проступает древний социальный механизм. В архаических обществах существовали строгие ритуалы избавления от стариков , которые не приносили пользы сообществу. Возраст определялся по имеющимся или выпавшим передним зубам. Старого человека могли «вывозить в лес» — не из жестокости, а из суровой необходимости освободить «место» для молодых. Это был акт, обставленный ритуалом, часто с обязательным участием младшего родственника или людей с особым статусом, которые брали на себя контакт с миром мёртвых. Случайный человек считался убийцей и нес наказание. Дурак в этой сказке выполняет именно такую функцию — он ритуальный могильщик. Он не просто выбрасывает мать, он торгуется за неё с миром живых. Каждый его обман — это по сути выкуп за то, что сообщество не готово признать свою связь со смертью, но вынуждено платить, чтобы «страшное» было убрано с глаз. С точки зрения юнгианской психологии, умершая мать — это архетип Великой Матери в её нижней, хтонической ипостаси. Это та тёмная сила, с которой умные братья не хотят иметь ничего общего: она пугает, она «неприлична». Дурак, наоборот, вступает с ней в контакт, как шаман, который берёт в жёны дочь богини смерти. Он не изгоняет тень. В этом смысле финал — «зажил припеваючи, мать поминаючи» — идеальный результат. Он не вытеснил, не забыл, не застыл в горе. Он переработал связь, получил ресурс — деньги, власть, социальный статус — и продолжил жить с памятью об источнике своей силы. «Умные» братья пытаются воспроизвести только форму: «продали старуху — давайте и мы продадим жён». Они не проходят посвящения — контакта с нижним миром. Они пытаются использовать смерть как товар без ритуала, и за это их наказывает мир — они теряют всё. Это не просто шутка над жадными братьями. Это архетипический сценарий перехода, где дурак не глупый, а посвящённый, который знает, что смерть — не конец. Что важно не избавиться от старого, а правильно его проводить. Для нас может показаться диким и странным то, что делает Иван с телом матери, поскольку мы смотрим на смерть и ритуал через призму нашего времени. И может быть, поминать мать (в случае дурака) — значит не застрять в прошлом, а использовать её силу для жизни в настоящем? (Картина Jacob Cornelisz van Oostsanen «Laughing Fool»)

Через 2 часа открываем вторую встречу Форума "Человек и символ". Присоединяйтесь без регистрации: