Дмитрий Артис (стихи)

*** Два мальчика, живущие во мне, две личности - порок и добродетель, пересекаясь, выглядят вполне пристойно, как воспитанные дети. Хоть обойди с фонариком сто раз, детально изучи под микроскопом, едины будут в профиль и в анфас изгибы ртов, глаза, носы и попы. Со всех сторон прелестные мальцы, не то, что отражения друг друга, скорее даже братья-близнецы, два мураша от одного испуга. Но стоит им на время по кривой разъехаться, печали приумножив, научит жизни первый, а второй, наоборот, отучит от неё же. Невыносимы оба в эти дни, и не пойму, кто лечит, кто калечит… Встречайтесь чаще, мальчики мои, когда вы вместе, мне намного легче.

Пятый - Алексей - жив. Чтобы вы тут не плакали)

ПЯТЫЙ - Здорова, Дим. Сейчас смотрю в группе, вон пацаны скинули. Ты книгу нарисовал что ли, написал? Хотелось бы почитать, вот. Меня сегодня ложат в этот... на лечение по ранению наконец-то. Осложнение такое, небольшое. Я слепой становлюсь совсем. В общем, у меня оказывается череп в трёх местах порвало, короче. Глазница у меня разорвана. Перелом, вот, перелом основания черепа. Это, видимо, от взрывной волны. За ранение не выплатили. Следствие (смеётся) зашло в тупик. Для следствия попросили две бумаги, а командир сказал, что не смогли найти то направление, когда меня возили на Ростов. Короче, потеряли направление. Я же ездил в отряд, вот, в мае. Туда кое-как запустили. Зам командира приезжал, встречал меня. Своим ходом ездил. Вот и, короче, бардак получился такой. Пацанов видел, ну, слава богу. Вот, Луну - из наших видел, потом к Сталину в госпиталь заезжал. Ну, вот, Луну видел, а потом, короче, он в госпиталь попал, птичка захерачила, вот. Ты сам как, как жив-здоров, родной? - Привет, брат. У меня вроде нормально всё. Я-то подлечился. Мне и за ранение выплатили. Достаточно быстро оклемался. Сейчас живу, занимаюсь тылом, так скажем. Потому что здесь тоже бардак. Надо кому-то что-то делать. А так, нормально. - Я очень за тебя рад. Дай бог, чтобы у тебя всё хорошо было. А я сейчас подлатаюсь, короче, и по ходу обратно.

*** С головой нырну в кипящее молоко, скину, как минимум, тридцать лет и не промокну, избушка на курьих ножках вздохнёт глубоко, повернётся дверью ко мне, а к лесу – окнами. Выйдет старушка хлебосольная меня встретить, глаза с прищуром, седина жёлтая, а душа – мёртвая, скажет сердито: – Ждала тебя к половине третьего, а ты пришёл умирать ко мне в начале четвёртого. Где же носило тебя, чем занимался, кого любил, удалось ли тебе повидать неоглядную невидаль? Расскажи, из каких таких несчастных глубин лишние полчаса жизни вытащил неводом? Потопчусь немного во дворике, улыбнусь широко, а потом уйду восвояси, ничего не ответив ей, и буду снова нырять в кипящее молоко, отмечая собственное столетие.

*** Синий-синий дым над лесом, у реки всплакнули вербы: будь ты плотник или слесарь, без работы не сидел бы. Облаков цыганский табор голосит: червона рута, будь ты каменщик, тогда бы не остался без приюта. Всюду слышен птичий говор, дуб качнулся величаво: будь ты хоть какой-то повар, в животе бы не урчало, будь ты пахарь настоящий, рыл бы землю то и дело. Скоро-скоро сложат в ящик бестолковейшее тело, и потом, как только полночь озарится тихим светом, ветер молвит: вот же сволочь, умер истинным поэтом.

Пусть Великий Степанцов что-то лучшее напишет. )

Это уже, кстати, освобожденная территория, поэтому могу публиковать, не спрашивая. Иногда ощущали, себя черепашками ниндзя, которые жили в трубах и появлялись у неприятеля под самым носом. )

Огогош, я не то, чтобы рад, что ты был моим командиром, но я очень рад, что ты был моим командиром.

В мерцающем городе Исмул – душа его – вместе со всеми такими же душами зрела, любила, училась наукам. Под стать человеческой жизни, в том городе были порядки: мосты возводились и дети – их души – на свет появлялись. Как долго вне времени прожил в мерцающем городе Исмул – душа его верная телу земному, неведомо людям, когда же вернуться решила, то из благородных подарков,  предложенных ей на прощанье, прозрачный кувшин выбирала, в котором сверкала, живее напитка бодрящего, жалость. Окрепшие крылья расправив, душа пролетела над полем, и ветер единым порывом, покорно исполненном, сдвинул изогнутый щит, открывая бездушное тело героя. Плескала душа из кувшина, лила, не скупясь, орошала холодные руки и ноги, лицо омертвелое, плечи – всё тело той жалостью было омыто, а тем, что осталось на донце, поила, и вместе с живительной влагой по капле сама проникала в него. Любой, кто о воинах слышал, знаком был и с именем Исмул, ведь не было воина лучше, чем воин по имени Исмул. Как только душа его в тело вернулась, поднялся, оправил одежду, стряхнув равнодушно с коленей приставшую землю, и прочь пошагал с поля битвы за край горизонта, который оплавился утренним солнцем – по замыслу высшего бога богов. Говорят, что вернулось к нему возмужавшее войско. Никто их не видел, не слышал жестокого лязга металла, но там, где они проходили, тот час вырастали сады.

Дух Шимуса грозный и светлый слова эти выслушал молча, нельзя человеческим духам вести пересуды с богами. Тончайшее облако скрылось, и туча заполнила небо, то был непреклонный Ианнон – бог мести и сдержанной клятвы, и вот, что услышал он: «Шимус, не смей останавливать сына, великой и праведной битве начало положено свыше, не следуй внушениям бога – Отз – незавершённого дела, всё то, что случается в мире исходит из тайного плана, по замыслу высшего бога богов, а не как-то иначе». Рассеялась туча, и больше дух Шимуса грозный и светлый, блуждая в небесных потёмках,  не встретил уже никого. Вернувшись назад к полю битвы, кружился над армией сына, не зная, какому совету отдать предпочтение надо, кому из богов поклониться, последовать чьим повеленьям, какими речами наполнить сыновний воинственный разум. Дух Шимуса грозный и светлый теперь был прозрачнее ветра, летал, озираясь, и всюду – в тумане ли, в облаке робком, в скопившихся ливневых тучах – мерещились Шимусу боги. Ослаб за мгновение ока в седле обессиленный Исмул, душа его, выйдя из тела, испуганно кинулась ввысь. Героем отважным и смелым был мальчик по имени Исмул, отважней героя не будет, не будет смелее героя. Когда из него выходила душа, он успел заслониться щитом, уберечь своё тело от взмаха меча рокового. Но больше не мог удержаться в седле и, как замертво, рухнул на землю, из рук выпуская клинок окровавленный, верный – выковывал сам его как-то из мести и мужества Исмул. Дух Шимуса, так и не сделав свой выбор, кружился над полем, поэтому сын его Исмул, щитом прикрываясь, лежал и не мог шевельнуться. Отныне он был опустевшим сосудом, никчёмной вещицей, бездушным куском обездвиженной плоти – такое случается, если отцов совершенные духи, кружась, разрываются между советами разных богов. Увидев, что Исмул недвижим лежит на земле, его войско бежало гурьбой с поля битвы так быстро, что не успевали за ними – ветрами гонимы – отцов совершенные духи, и воины вражьего стана, увидев, что Исмул недвижим, бросая щиты золотые, которые были не ярче теперь человеческой желчи, в обратную сторону также бежали гурьбой с поля битвы без радости, без ликований, победы страшась, ибо знали, что боги находятся рядом. Все знали, что смертным опасно быть рядом с богами во время их ссоры и биться друг с другом нельзя, если боги лютуют, иначе навеки лишишься покоя и воли к победе и будешь, как тяжкое бремя, носить в себе груз поражений не только при жизни, но даже в небесной глуши после смерти. Поэтому Исмул оставлен один был. Покинутый всеми – врагами, друзьями и духом отца – он лежал одиноко среди искалеченных трупов, предсмертных агоний и стонов, душой не владея, но сердце по-прежнему билось его. Щитом прикрываясь, лежало в траве бесполезное тело, душа, отлетевшая мигом, обретшая слабые крылья, не ведая истинной цели, в ночи безучастно парила, как белая бабочка, та, что пути своего не имеет. Развеет поднявшийся ветер к утру облака или тучи, подхватит сиротскую душу, к высокому небу поднимет – чем дальше от бренного тела душа отлетала, тем легче и больше казалась, как будто питала собой пустоту. И та пустота постепенно густела, плодом созревая, крепчала, как тело подростка, крепчает в отчаянной битве, небесная завязь плотнее стального хребта становилась и твёрже земли под ногами, и детского сна невесомей. Когда-то пытливым и дерзким был мальчик по имени Исмул, но даже тогда он представить не мог, что такое увидит. Душа, ослеплённая местью, беснуется, будучи в теле, но стоит прорваться наружу, покинуть свою оболочку, она успокоится тут же и, с небом сливаясь, прозреет.   Бесплотный, как облако, Исмул увидел мерцающий город, в котором обычные души людей почитались богами. Работали в поле по будням, на праздники так веселились, что город звучал, попадая в тональность вселенского хора. В чести были праведный Эмих и мирное племя Нугара. Там души людей обитали, надеясь на то, что однажды найдут в себе силы вернуться обратно в земные тела.

Долгого чтения вам! Исмул, мальчик-воин. (Реконструкция древнего мифа) И если вам недруга жалко, чье горло должны перерезать, то вряд ли на это решитесь – сочувствие вам не позволит. Желающий действовать, горло, как ниточку, перерезая, о жалости помнить не должен, он вынужден всю без остатка из памяти вытравить жалость, поскольку иначе не сможет убить человека, сражаясь. И если готов ты, как воин, отчаянно кинуться в битву, о жалости помнить не смей. Высмеивай тех, кто не в силах из памяти вытравить жалость, но бойся, поскольку внезапно они измениться способны, опасными стать – не заметишь, как дух из тебя выбивают. И если быть воином хочешь, который всегда побеждает, убей в себе жалость, иначе она тебя первой погубит. И тот, кто врагу сострадает, сам будет воистину жалок, не станет он воином смелым, надёжным защитником рода. Как битва закончится, будет лежать с перерезанным горлом добычей для бога такого, которому веруют черви, а так же торжественной пищей для бога стервятников будет, слезами для матери старой, кошмаром ночным для жены. Любой, кто о воинах слышал, знаком был и с именем Исмул, ведь не было воина лучше, чем воин по имени Исмул. Героев и ближних, и дальних земель одолел он, ославил – низложен неистовый Эмих, разогнано племя Нугара. Он лучшим из лучших был, ибо однажды убил в себе жалость. Когда бездыханное тело отца принесли с поля битвы, где племя Нугара победу в достойной борьбе одержало, он плакал – отец его Шимус лежал с перерезанным горлом. Когда бездыханное тело отца принесли с поля битвы и маленький Исмул увидел отца с перерезанным горлом, он вытравил всю свою жалость и в землю сырую втоптал. Не примет отец его Шимус, той жалости сдавленный кубок, не будет смотреть, как бывало, с любовью на детские игры, но дух его светлый и грозный направит послушного сына: о, горе тому, кто не сможет отмстить за отцовскую гибель, о, горе тому, кто сумеет забыть материнские слёзы. Дух Шимуса грозный и светлый был рядом, когда обходил он края, собирая таких же скорбящих, готовых на мщенье детей, чьи отцы не вернулись живыми домой с поля битвы. Дух Шимуса грозный и светлый был рядом, когда впереди он безусого войска промчался, взнуздав жеребца племенного, – над всем его войском витали отцов совершенные духи. Дух Шимуса грозный и светлый дал знак о начале сраженья и сына покинул на время – взлетел к небесам, потому что отцов совершенные духи не жалуют лязга металла, боятся предсмертного крика и крови своих сыновей. Дух Шимуса грозный и светлый, взлетая над полем, увидел несметное полчище духов отцов неприятеля в небе – их было на тысячу больше, чем войска бесстрашного сына, и были сильнее их дети, взрослее, упрямее, крепче. У вражеской армии звонче мечи, жеребцы расторопней, щиты, заслоняя героев, слепили полуденным солнцем. Дух Шимуса грозный и светлый, взлетая всё выше и выше, искал разговора с богами, но боги ему не встречались ни там, где они обитают – в пространстве высокого неба, ни там, где земная обитель уходит за край горизонта. «Скажите мне, славные боги, скажите, чем кончится битва, древесные боги, морские,  небесные, дольние боги, в обличии птиц и животных, лягушек, мышей, насекомых, в обличии рыб, человека, о боги, чем кончится битва?» В ответ опустевшее небо вокруг нависало безмолвно – богам все едины в той битве, которую не одобряют. Когда же увидел вдали он тончайшее облако, ближе к нему подлетел и внезапно они в одно целое слились, и было то облако богом – Отз – незавершённого дела. Ответило облако: «Шимус, гордись наставлением сыну, похвально, что мальчик решился отмстить за отцовскую гибель. Но быть не должно в этой битве того, кто одержит победу, никто в этой битве не должен иметь преимущества, ибо достаточно нам всемогущим богам человеческой смерти, теперь поклонения алчем живых, а не мёртвых созданий. Дух Шимуса, без промедлений вернись к неуёмному сыну, шепни ему на ухо: «Боги желают скорейшего мира!», а я повелю прочим духам – отцам неприятеля – так же вернуть сыновей с поля битвы – смиренно молиться богам».

*** «В пятидесятых рождены…» Николай Дмитриев «В шестидесятых рождены…» Феликс Чечик В семидесятых рождены и получились выше ростом. Так были юностью полны, что постарели к девяностым. Любили тот и этот мир, а выходило, что годами из мышеловок ели сыр, когда иные голодали. Детей строгали, как святых, да растекались по столицам, и в бесконечных нулевых женились, чтобы разводиться. В десятых мог любой из нас стать недоступным абонентом, но в толчее народных масс мы были первым элементом. К исходу, правда, отошли от суеты – на автомате. Когда гноится пуп земли, селиться лучше в крайней хате, и, прислонив к дивану зад, сидеть в семейниках зассатых у монитора, где звездят рожденные в восьмидесятых. 2021 г.

На воспоминания пробило. Из тех, кого любили в нулевых, осталось немного в строю, да, Сергей Сергеевич? В нашем строю.

*** Из чайной чашечки коньяк горячий с шоколадкой я пью который день подряд, мой милый друг, украдкой. И сладок миг, и горек вкус. Душе не до печали. Был послан трезвый образ жи, предписанный врачами. Мне хорошо, мне хорошо. Я без причины весел. Уже спадает на окно как занавеска плесень. Гори, гори, моя звезда, гори, гори, не падай. Не заменить твой яркий свет ни рампой, ни лампадой. Ах, эти странные врачи! И сами мы с усами. Кто сможет выразить в стихах всю глупость предписаний? Кто сможет высказать в словах, как сказочку поведать, что лечит от ненужных дум таблетка до обеда? Ещё чуть-чуть, один глоток – и позабуду вовсе о том, что за моим окном решётчатая осень, о том, как я, мой милый друг, себя в такое вляпал. Давила правильная жизнь мне на сердечный клапан. Трепала, точно пацана нашкодившего мамка. У чистых помыслов совсем нечистая изнанка. Гори, гори, моя звезда, а я допью украдкой из чайной чашечки коньяк горячий с шоколадкой. 2003 г.

Между прочим, с Сашей Антиповым знакомы с 2005-2006 года. Он тогда ещё был совсем юной порослью, а я уже слыл одним из самых обездоленных и несчастных, а потому скандальных кровожадных поэтов России. Вы думаете, я не умею собой любоваться? Умею, умею. :)

Дорогой Саша, с днём рождения!

Танк Сергею Шолоху Привыкший к дыму и огню, К потерям неизбежным, Танк по ночам снимал броню И становился нежным. Он забывал про страшный день, Про кровь на серой пашне И пушкой трогал вдруг сирень, Как будто был без башни. Но вся божественная тьма Шептала в ухо танку: «Нельзя так, брат! Сойдёшь с ума! Не сможешь спозаранку Военных дел вершить простых При страшном перегреве! Ты должен вновь давить живых, Беречь своих во чреве. Есть в мире множество затей И солнце ярче сварки! Но ты не слон в саду детей, А танк последней марки!» И вновь с утра надев наряд, И подавив икоту, Танк выезжал из рая в ад, На страшную работу. Но, все же, были швы видны Сквозь грубую огранку. Без танка просто нет войны. И мира нет без танка. 4.7.25 Влад Маленко

Гром гремит, кусты трясутся. Что там делают? Дмитрий Артис малину собирает!