Стихи и книги Дмитрия Мельникова

Отец мой ухмыльнулся в ответ и промолчал, а я, будучи юной и впечатлительной, начала страстно возражать, не вполне осознавая, что это мне говорит не какой-то мудрец из мудрецов, а просто-напросто дурак, человек с мозгами канарейки. Тем не менее именно он, эта чирикающая особь, позвонил мне в день смерти Бродского из Таджикистана, кажется, где был в командировке в качестве переводчика от МВФ, чтобы выразить свои соболезнования и чувство потери. К сожалению, это чувство не ограничилось телефонным разговором и вылилось в приторные посмертные оды Бродскому. Действительно, неисповедимы пути господни. Иногда — просто абсурдны с человеческой точки зрения. Кстати, о комплиментах. Бродский относился к ним крайне скептически и не любил их. Я думаю, что дело тут не в ложной скромности; скорее — в трезвом и самокритичном подходе. Как-то раз, заказав свиную отбивную, он сказал со смехом: "Человек — это то, что он ест!" — и, погрустнев, добавил, что изо всех сил старается быть добрее и вежливее со всеми, но иные представители рода человеческого вынуждают на взаимное свинство. Когда дело доходило до дела, будь то его стихи или служба в Библиотеке конгресса, Бродский становился бескомпромиссным и беспощадным по отношению к себе. Поэзия для Бродского, перефразируя другого великого русского поэта, была делом жизни и смерти, полем боя, откуда либо возвращаются живыми, либо сгорают дотла. Я помню, как он рассказывал, что получает огромное количество писем на адрес библиотеки от смертников из тюрем и что они прикладывают к письмам стихи собственного сочинения. "Хорошие стихи?" — спросила я. "Нет, практически все как один ужасные, но я им честно об этом сообщаю. Было бы жестоко с моей стороны лгать людям в их положении". Тогда такая его позиция показалась мне слишком черствой и нечуткой по отношению к приговоренным к смерти людям. Можно было, в конце концов, если не солгать и похвалить, то хотя бы ответить нейтральным образом. Но дело в том, что Иосиф Бродский не рассматривал поэзию как инструмент психотерапевтического самовыражения или взаимопомощи. И биографические детали никак не извиняли отсутствие таланта. Поэзия для него была выше частной судьбы, потому что ставка в ней — больше, чем жизнь. Я помню, как во время очередного поэтического вечера — теперь уже в Нью-Йорке и на русском — кто-то встал и спросил, какого он мнения о ныне живущем русском поэте, которого в те годы особенно активно хвалили и печатали во всех российских "толстых" журналах. "По-моему, это  дерьмо, — ответил он, — полное дерьмо и нелепица. Более того, почти все, что печатается в этих “толстых” журналах, не заслуживает и плевка и никогда не станет частью речи". Для Бродского поэзия была чистой и строгой иерархией, в которой победителей было мало, а побежденных — множество и потерпевший поражение даже если и не был физически испепелен, то уж наверняка и навсегда отправлен в царство нелепицы и абсурда. "Это совершенный абсурд, — продолжал он, — что эти взрослые дамы и господа тратят время и силы, не имея ни призвания, ни таланта. Это — детский сад! Настоящий детский сад!" — заключил Бродский. В числе присутствующих на вечере были эмигранты-литераторы. Они заерзали, обменялись друг с другом удивленными, неловкими взглядами и, как мне тогда показалось, хором вздохнули. Взгляды эти выражали немой вопрос: не меня ли он имеет в виду? Да, именно вас и имел в виду Бродский, я считаю. Тем не менее абсурдный поэтический конвейер продолжает свою работу. Еще о чтениях. В течение 1991 года, во время пребывания Бродского на должности Поэта-лауреата, в его обязанности входили организация и проведение литературных чтений. Я четко помню один из таких вечеров в Библиотеке конгресса, куда он пригласил ирландского поэта Пола Малдуна и нобелевского лауреата Чеслава Милоша. Среди зрителей, как обычно, присутствовали и американцы, и эмигранты. Для меня лично этот вечер оказался наиболее разочаровывающим.

Было что-то отеческое в его подходе ко мне, и я не думаю, что из-за разницы в возрасте. Его жена, в конце концов, была моего поколения. Возможно, он чувствовал искренность и глубину почтения, с которым я к нему относилась, и в ответ был настроен дружественно. В любом случае мне повезло, поскольку я ни разу не испытала на себе его знаменитую вспыльчивость и ядовитый юмор. Были ситуации, когда я становилась свидетелем этой вспыльчивости, граничащей с грубостью, и не однажды была поражена той прямотой, с которой он порой вел дискуссии или споры. Так, например, после очередного чтения в Библиотеке конгресса завязался разговор об известном американском поэте Джоне Эшберри. Бродский не любил его поэзию и никак этого не скрывал. Сидящий среди зрителей американский поэт и мой университетский приятель Джефф Макданиэл высказал мысль, что, возможно, тот факт, что английский не является родным языком Бродского, мешает ему должным образом оценить величие Джона Эшберри. Ответ был мгновенным и разительным: "Садитесь, молодой человек! В один прекрасный день, когда ваши мозги заработают, вы поймете, о чем я говорил!" После этих слов Бродский достал из пачки "Кент" сигарету, оторвал фильтр и закурил. Две секретарши при Библиотеке конгресса вскочили с мест и устремились по направлению к поэту, как будто он достал не сигарету, а бомбу. Возник ажиотаж, зрители заволновались, и мне было слышно, как кто-то бормотал о бесцеремонности русских. Одна из секретарш не вытерпела и громко расплакалась, и тут Бродскому пришлось сдаться, что он и сделал: небрежно затушил сигарету в горшке с цветами и удалился из зала с гримасой отвращения на лице. "Библиотека!" — смеялся он позже в тот вечер, когда зашел к нам в гости на ужин. Его вашингтонская квартира находилась по соседству с нашей. Он дернул вниз узел галстука и горько усмехнулся. После его смерти я часто видела и слышала эту усмешку в записанных на пленку интервью с ним и документальных фильмах о нем. "Библиотека! Галстук! В конце концов! — недоумевал он. — Подумать только — за тридцать тысяч долларов годовых, которые мне платят за эту должность, аборигены могли бы меньше капризничать!" Я помню, что они с отцом много шутили и смеялись в тот вечер по поводу местных дам-филологов и их чрезмерной озабоченности здоровым образом жизни. Оба — на тот момент тяжелые сердечники, пьющие рюмку за рюмкой и непрерывно курящие. И отец, и Бродский умерли в сравнительно молодом возрасте. Я слышала, что те две секретарши при библиотеке благополучно состарились, вышли на пенсию и что последующие лауреаты, в отличие от ужасного русского поэта, не заставляли их рыдать. Вашингтон Бродскому не нравился. В этом городе все, включая его энергетику и архитектуру, было чужим для него. Таким же чужим был дух авторитаризма и власти, который является основной чертой американской столицы и который Бродский не переносил. Он был очень прост в общении и безразличен к англосаксонским ритуалам и нормам. Как-то он сказал, что если бы смог переиначить свою биографию, то предпочел бы анонимную жизнь в родном городе и с большой готовностью вернул бы взамен все полученные премии, награды и деньги. При этом он совсем не любил русскую эмигрантскую общину, члены которой беспрестанно бомбардировали его разными просьбами только потому, что родились с ним в одной стране. Он называл их "паразиты без границ", перефразируя название знаменитой организации "Врачи без границ". Не вижу смысла перечислять всех поименно; многие из них — поэты и литераторы, и во мне они вызывают такую же брезг­ливость, как в Бродском. Тем более что они сами прекрасно знают, о ком идет речь. Одна незабываемая деталь, которой все же поделюсь с читателем. Теперь уже знаменитый русский поэт из Канады, который одно время тоже был нашим соседом и стихи которого никогда не нравились Бродскому, как-то, будучи у нас в гостях, сказал мне: "У Иосифа — всего лишь одно великое стихотворение, а все остальные так... ничего особенного".

Сегодня Бродскому исполнилось бы 82 года. Мог бы еще жить. О нем много елейного написали, а вот правдивых статей я видел две. Это одна из них. Она не веселая. Ну, у него и жизнь была не очень веселой. У поэтов так бывает. Чем труднее жизнь - тем лучше стихи. Яна Джин. Иосиф Бродский — двадцать лет спустя Иосиф Бродский часто говорил, что биография не имеет для поэта большого значения. Тем не менее, если учесть, как он тщательно изучал и часами разглядывал фотографии любимых поэтов, то можно легко усомниться в искренности этого заявления. У Бродского были свои оправдания для этой "неискренности", и ниже я поделюсь своими догадками по этому поводу. Я пишу все это с чувством некоторой неуверенности и сомнения. Вернее, я уверена, что то, что я здесь предлагаю читателю, никак не является ключом к разгадке поэтики Бродского. Это всего лишь штрихи, заметки и воспоминания о человеке. Я знала двух поэтов, которых объ­единяла странная привычка к отрыванию фильтра от сигареты. Не знаю, зачем они это делали, когда можно было просто купить более крепкую марку. Но они упрямо покупали легкий "Кент" и отрывали фильтры, превращая сигареты в дымящиеся соломинки. Вероятно, сама возможность "улучшить" сигарету придавала этому процессу таинственное удовольствие. Это своеобразный русский шик, ведь недаром эти господа могут пить теплую водку, сдабривая ее пивом. Но может, что-то есть в этих мелочах и деталях, и не только дьявол, но и бог кроется в них, так как эти два поэта обладают еще одним общим свойством — гениальностью. Жизнь состоит из череды дней. Однообразных. В основном пресных и совершенно не запоминающихся. Но есть среди них и такие, которые врезаются в память и остаются в ней навсегда. Таким стал для меня День благодарения в 1991 году. Мы с Бродским шли по опустевшим праздничным улицам в районе вашингтонского Капитолия, когда он неожиданно задал мне вопрос, который, будучи на первый взгляд наипростейшим, застал меня врасплох: "А что бы вы хотели, чтоб с вами стряслось?" Никто никогда до этого не задавал мне такого вопроса, и последовавший ответ был таким же с виду простым. Я много слышала о Бродском от своего отца, Нодара Джина, который знал его давно, еще с тех пор, когда мы жили в Нью-Йорке. Отец никогда не рассказывал ничего личного о Бродском, но мне было известно, что он считал его великим русским поэтом. Да и не только русским. Это сейчас, когда прошло уже 20 лет после смерти И.Б., я слышу и читаю воспоминания и рассказы о нем, идущие потоком. Увы, очень часто описываемый в них персонаж кажется мне совершенно незнакомым. Я познакомилась с Иосифом Брод­ским в Вашингтоне, в 1991 году, когда он стал Поэтом-лауреатом США, то есть официальным поэтом Библиотеки конгресса. К тому времени я прочитала, и не раз, все до последней строчки из опубликованного Бродского, и эта встреча для меня была большим событием. В тот вечер он должен был выступить с лекцией в Библиотеке конгресса. Я пошла с намерением взять у него небольшое интервью для ежемесячного литературного журнала "Вашингтон ревю", где время от времени печатали мои статьи. После лекции, когда он стоял, окруженный людьми из публики, я подошла и заговорила с ним на русском. Он встрепенулся от неожиданности и воскликнул: "Russian! I am allergic to that language!" Мне показалось более чем странным, что такое может сказать русский поэт, и я направилась к лифту. Я уже стояла на улице и искала отца, который должен был забрать меня после лекции, когда увидела Бродского, шедшего мне навстречу: "А вы уже обедали?" — спросил он. Я пробубнила что-то насчет папы, и Бродский подошел к машине. Поздоровавшись с моим отцом, он сказал ему: "Не волнуйтесь! С ней ничего плохого не произойдет! Доставлю домой в полной сохранности!" Так началось мое знакомство с Иосифом Бродским, которое продолжалось до его смерти в 1996 году. Действительно, не только "ничего плохого" со мной не произошло, но Бродский оказался одним из очень немно- гих людей в моей жизни, наряду с собственным отцом, который относился ко мне с излишней добротой и осторожностью.

Пошла жара. С. Галанин - Д. Мельников Письмо.

Андрей Медведев совершенно прав. В свое время я делал книгу, посященную ратным подвигам наших солдат и офицеров в войнах 19-го века. Причем основана она была на документальных материалах: воспоминаниях участников, внутренних донесениях и представлениях к наградам. Русские воевали с совершенно свирепой удалью и железным упорством. Но о жестоком обращении с пленными - даже косвенных сведений нигде не мелькнуло. https://t.me/MedvedevVesti/9675

Стихи из книги "Легкий характер". Я входил в пустую комнату на вокзале без названия. Мамочки делились опытом в темном зале ожидания, как ребеночка прикладывать, а потом как отлучать, как соски полынью смазывать и того не замечать, что приходят в полнолуние только волки на пути и в тряпице ветхой мумию они держат на груди. Я входил, куда не велено, я обманывал конвой, я любил, где мягко стелено, время цацкалось со мной, целовало меня с жадностью, прогибалось до земли, на запретной блузке штатовской розы красные цвели. Покидай пустую комнату, как полынь, держа во рту, обретаемую с опытом ледяную простоту. Над постелями с вокзалами от зари и до зари шевеля губами алыми, ничего не говори. Шевели губами алыми, ничего не говоря, это будет просто музыка, бесконечная твоя. 2015

А вообще - на сегодняшний день из читательских отзывов на сборник стихов "Легкий характер" можно составить отдельную книгу. Я не ожидал такого количества и качества откликов, хотя был всегда уверен почему-то, что у меня будут лучшие читатели в мире. Поэтам свойственна самонадеянность.) Верхний закрепленный пост работает, но процентов на 50. Есть смысл повторить его здесь, в ленте, актуальности он не утратил. Повторяю. Дорогие друзья! Отвечаю на вопросы, которые мне часто задают в личку. Да, моя новая книга, сборник стихотворений "Легкий характер" у меня еще есть. Да, вышлю по указанному адресу. Да, подпишу, если нужно. Книги больше нет нигде, только у меня, искать ее в интернете или книжных магазинах - это впустую тратить время. Обращайтесь ко мне напрямую в комменты или в личку и приобретайте. Ваш ДМ

Да я это, Тигран Эдмондович, я. Больше из живых просто некому. На 40-й минуте Кеосаян читает "Напиши мне потом, как живому, письмо". https://rutube.ru/video/a9def704f44fcb9c25c518d1e704aa33

И заметьте себе, что самые талантливые из того поколения - Никольский, Романов - ни в каких идиотских русофобских сборищах не участвуют и, насколько мне известно, из страны не уехали. А ведь это именно они -"Воскресение" спели лучшие песни конца 70-х - начала 80-х. Талант предполагает достоинство. А не позорный, сварливый старческий задор Гребенщикова и Макаревича.

Борис Гребенщиков назвал русских психически ненормальными и перечислил 12 млн евро в поддержку Украины. Что сказать? Еще с тех пор, как он в красных мокасинах обслуживал Саакашвили, иллюзий нет. Гарсон номер два, гарсон номер два, на ваших ветвях пожухла листва. Немного жаль только своего студенчества, когда я знала наизусть его песни. Но некоторые из нас повзрослели, а некоторые - только постарели. За идею поста спасибо Лизе С., моей подписчице

Nataly Oss, тонкая, умная, честная. Подписывайтесь на нее.

Музыка Сергей Галанин, слова Дмитрий Мельников. "Мариуполь".

​​А вот писатель Дима Быков встрепенулся телом жирным в утесах. «Я ожидаю после путинской россии ( так в оригинале – с маленькой буквы) огромного рывка в области просвещения. И не буду скрывать, что я и мои многочисленные единомышленники этот рывок готовим. Готовим новую систему образования, профилированное просвещение. Мы готовим поколение гениев. И когда меня спрашивают, не испытываю ли я депрессию, я отвечаю, что мне некогда. Я планирую новую систему образования, которая спасет мир». Новая системе образования, рывок в области просвещения. Я и мои многочисленные единомышленники. Кхгм. Но это не сам Дима Быков. На этого графомана можно было бы не обращать внимания. Это не его мысли. Это идеи быковских кураторов. Добить уже нашу систему образования. Практически уверен, что и бюджет под эту подрывную деятельность уже сверстан. Иначе Быков бы не вылез. Он всегда держит нос по ветру. Чем больше будет побед на фронте - тем активнее и мощнее в финансовом отношении будут попытки победить нас в тылу.

Повторю. Никогда такого не делаю, но сегодня можно. Напиши мне потом, как живому, письмо, но про счастье пиши, не про горе. Напиши мне о том, что ты видишь в окно бесконечное синее море, что по морю по синему лодка плывет серебристым уловом богата, что над ним распростерся космический флот - снежно-белая русская вата. Я ломал это время руками, как сталь, целовал его в черные губы, напиши про любовь, не пиши про печаль, напиши, что я взял Мариуполь. Напиши - я тебя никому не отдам, милый мой, мы увидимся вскоре. Я не умер, я сплю, и к моим сапогам подступает Азовское море. 31 марта 2022 года

Ну вот теперь Мариуполь точно взяли. Наши погибшие воины пусть спят спокойно - живые у Бога, они останутся и здесь, в наших сердцах. В шелесте знамен, в граните и бронзе. В памяти благодарных потомков. Да будет так. Для живых бойцов война еще не закончилась. Но она обязательно закончится, и обязательно - Победой. И площадь такая будет - Победы. И памятник на ней. И вечный огонь, который ни одна сила в мире не сможет погасить. "Я не умер, я сплю, и к моим сапогам подступает Азовское море".

Владимир Путин подписал указ о награждении Арсена Павлова «Моторолы» Орденом Мужества посмертно. Отлично! Все-таки не зря я их тогда в своем стихотворении свел. Вот они и встретились, хоть и заочно. Сорок лет войны пузырится пена, деда учит внука стрелять с колена, поднимает винтовку и бьет, прицелясь, пуля попадает солдату в челюсть, и он корчится в луже на черноземе. Городской телефон оживает в доме: "Здравствуйте, с вами говорит Моторолла, президент наш выходит еще на татами? Жаль я не могу подняться из гроба, сорок лет лежу в этой яме с цветами, знать бы, что да как у вас получилось!" Дед кладет на рычаг горячую трубку: "Это было взаправду или приснилось?" - говорит стоящему рядом внуку. Над донецкой степью пылают звезды, дед и внук ползут в грязи по нейтралке, и над ними, с воем врезаясь в воздух, всё летят в обе стороны катафалки. 2016

Мне правда жаль, но если кто-то думает, что на смену ургантам-галкиным после войны, после победы придет новая волна Симоновых-Твардовских-Слуцких - он сильно ошибается. Нового литературного подъема такого уровня и такого качества талантов - не будет. В ближайшее время и в среднесрочной перспективе - точно нет. Возможны (надеюсь, будут) локальные успехи, но не более того. И это касается всей культуры в целом, не только литературы. Нет резервов к тому. Нет задела. Нет мощной культурной среды. Нет сильной гуманитарной школы. Она разрушена. Для кого-то, вероятно, новостью будет узнать, что деревенщик Твардовский окончил МИФЛИ. Так, на минуточку. Они все были с хорошим образованием, все те, кто создал большую прозу и поэзию военной и послевоенной эпохи. Так что чуда в этом смысле не случится. Чудо случится, если мы свое образование вернем к классической схеме. Той самой советской, которая вобрала в себя лучшее из образовательной системы, созданной до 1917-го года. И вот тогда - при этом условии - лет через 20, а то и 30 можно ждать нового культурного подъема. Не второсортицы под патриотическим соусом, а реального подъема, который был бы интересен не только нам, но и всему остальному миру. Доживут не все. Но надежда есть. А это главное.