Insolarance Cult

Ресентимент оказывается теневой стороной индустрии счастья и непрерывного потока реинвестиций человеческого капитала ради выгоды и новых достижений. В потоке позитивных сценариев для возможной реализации целей и планов теряется значимость и сам опыт неудачи или потери. Обиженный неудачник зажат между молотом и наковальней социальной стигмы и собственной самокритики. Общество, превозносящее культ финансового успеха и позитивной мотивации, живущее в режиме непрерывных инноваций, обнуляет всякую ценность потери. Проживание утраты оказывается подпольным занятием тех, кто не справился, происходя наедине с близкими или в кабинете психотерапевта. Психоаналитик Джош Коэн усматривает в опыте принятия «внутреннего неудачника» исцеляющую практику, позволяющую конвертировать нарастающую обиду как аутоагрессию в проживание потери. Бегство от поражения, принятое в обществе, сделавшем ставку на конкурентную борьбу и гонку достижений, снова и снова подбрасывает дров в огонь разгорающегося ресентимента, где множество людей возмущены и обижены, не в состоянии пережить опыт фрустрации и очередное поражение. Но вместо того, чтобы бежать от поражения, Коэн предлагает увидеть в нем богатый эмоциональный ресурс, который делает нас по-настоящему людьми. Перестав бороться с фактом своего поражения, субъект, живший в логике непрерывной самооптимизации, приходит к парадоксальному осознанию ценности неудачи, освобождающему от иерархий успеха и унижения. Это не простое принятие бессилия и поза выученной беспомощности разочарованного достигатора. Напротив, потребитель возможностей больше не подвержен магическим чарам спектакля, он возвращает себе право быть субъектом собственного желания. Тирания культа личных достижений и его оборотная сторона в тревожном статусе субъекта нехватки перестают иметь влияние на того, кто действует по ту сторону логики успеха или неудачи. Ресентимент – детище отравленной обидой и непрожитым разочарованием памяти, поставляющей призраки неполученных привилегий или нереализованных амбиций в качестве перегородки между проживанием настоящего и проектированием будущего как на частном, так и на политическом уровне. Из статьи «Ресентимент потребителя возможностей».

Почему в обществе, где каждому обещан успех или хотя бы равные возможности для его достижения, так много обиды, зависти и бессильной ярости? В своём тексте Алексей Соловьев, опираясь на беседу с психоаналитиком Марией Ритой Кель, исследует, как индустрия счастья и культ достижений превращают ресентимент в базовый эмоциональный режим современного человека.

Как и всегда, буду признателен за поддержку подкаста комментариями и лайками. И, конечно же, особая благодарность всем, кто поддерживает выход новых выпусков на Бусти!

В жизни каждого наступает момент, когда возникает необходимость вернуться к философии Гегеля. В новом выпуске подкаста мы это делаем вместе с Иваном Кудряшовым и Денисом Масловым. Разбираемся, почему у Гегеля нет синтеза, а есть только тезис в снятом виде. Говорим о сознании и самосознании. Наконец, выясняем, кем же был Гегель? Метафизиком? Метафилософом? Или же сложным герменевтическим объектом? https://youtu.be/bWhIyise9Dw

Не приводит ли материализм к противоречиям, когда пытается объяснить, почему все вещи нашего мира — от столов до Шерлока Холмса — существуют одинаковым образом? В этом выпуске подкаста фундаментальное устройство мира обсуждают Иван Девятко и Тарас Тарасенко. Отстаивая физикализм, Тарас Тарасенко утверждает, что физика объясняет всё, даже если лучшие физические теории могут быть ложными. В ответ на это Иван Девятко показывает, что физикалисты не только утверждают, что всё является физическим, но и что «на этом всё». Но является ли физическим сам факт, что «на этом всё»? https://youtu.be/9exrw_WOuis?si=EeehaHctqiDR_P9Q

Что почитать по этике? Часть 14. Философские дисциплины: моральная философия. Здесь мною были собраны работы, посвященные введению в моральную философию. Я не брал первоисточники и сделал акцент на учебную и обзорную литературу по нормативной этике. Однако обозначенные авторы исследуют исторические, прикладные и метаэтические вопросы. Что исследует моральная философия? Моральный философ Марк Тиммонс указывает, что это раздел философских исследований, который отвечает на вопросы о том, «что делает поступок правильным или неправильным? Что делает человека морально хорошим или плохим? Как мы можем прийти к правильным выводам о моральности того, что мы должны делать и какими людьми мы должны быть?». В рамках этики философы разрабатывают, защищают и критикуют моральные теории, задача которых заключается в том, чтобы «дать систематические ответы на эти очень общие моральные вопросы о том, что нам делать и как себя вести». Если вам, как и мне, интересно знать не только как фактически живут (или жили) люди, но как они должны жить, мыслить, действовать, желать или реагировать, то изучение этики должно вас заинтересовать. Список книг:

1. Дэвид Эдмондс - Убили бы вы толстяка? (Да) 2. Майкл Сэндел - Справедливость. Как поступать правильно? 3. Аласдер Макинтайр - Краткая история этики 4. Dean Kowalski - Moral Theory at the Movies 5. James Rachels, Stuart Rachels - The Elements of Moral Philosophy 6. Harry J. Gensler - Ethics: A Contemporary Introduction 7. Simon Blackburn - Ethics: A Very Short Introduction 8. Mark Timmons - Moral Theory 9. Russ Shafer-Landau - Living Ethics 10. Shelly Kagan - Normative Ethics 11. Hugh LaFollette, Ingmar Persson - The Blackwell Guide to Ethical Theory 12. David Copp - The Oxford Handbook of Ethical Theory

🔺Преподавать моральную философию я предпочитаю по работам М. Тиммонса, Р.-Ш. Ландао и Д. Ковальски. Первый (№8) позволяет вам понять, какие нормативные теории находятся в актуальной дискуссии и какие критические возражения или доводы в их защиту присутствуют в литературе. Тиммонс интересен тем, что оценивает моральные теории не по вкусу или аргументам, а по их объективным теоретическим достоинствам. По сложности его работа академична и требовательна. Именно поэтому я по нему преподаю и не советую в качестве первой работы. Второй (№9) дает прекрасное введение в этическую проблематику, просто и доступно объясняет нормативные теории, приводит множество обоснованных аргументов и говорит о популярных прикладных вопросах (сексуальность, аборты, свобода слова и т.д.). Третий (№4) – для тех, кто любит абстрактную философию заземлять в интересные примеры из кино. Автор объясняет достаточно сложные моральные теории на примере конкретных фильмов. Если вы вдруг мечтали познать этику добродетелей через просмотр фильма «Семь самураев», то книга отлично подойдет вам для начала. Кстати, многим своим ученикам и клиентам я советую к просмотру "Star Trek" (1965–1969 г.) - здесь хорошо выражены моральные, метафизические, антропологические и эпистемические проблемы в художественном виде. 🔺Первые три работы из списка дают наиболее общее, где-то я бы сказал популярное представление о моральной философии. Недавно умерший А. Макинтайр (№3) дает общее историческое введение, хотя оно может показаться немного требовательным из-за своей лаконичности. Д. Эдмондс (№1) хорошо справляется с объяснением исторического контекста этики ХХ века. Он педагогически искусно обыгрывает «вагонеткологию», давая вам представление об основных этических теориях, принципах и интуициях. М. Сэндел (№2) пестрит тонко подобранными, яркими и, что важно, исторически реальными примерами, которые вызывали и продолжают вызывать моральные споры. Я бы сказал, что он дает введение, которое присутствует на пересечении права, политики, общества и морального измерения. Я полагаю-с, что у него получилось показать, что этика не всегда предстает как абстрактный разговор на кафедре, а является частью нашей реальной жизни. 🔺Работы №11 и №12 – это отличные сборники актуальных, но сложных академических статей, которые можно читать под ваш актуальный вопрос или интерес. 🔺№5 - «The Elements of Moral Philosophy» - хорошее студенческое введение в моральную проблематику. Язык доступный. Автором рассмотрено много моральных вопросов. Даны значимые определения, приводятся аргументы и возражения. Все красиво. 🔺№6 – известная серия «A Contemporary Introduction», которая говорит сама за себя. Здесь есть структура, последовательность и скрупулёзный подход к разным вопросам и под-вопросам. В какие-то моменты работа перегружает читателя, но лично мне понравился блок «популярная метаэтика», который был противопоставлен «философской метаэтике». 🔺№7 – введение С. Блэкберна – это фактически реальный спидран по этике. Если вы решите на нем остановиться, то лучше не браться за работу. Если же вы хотите с этого начать, чтобы потом взяться за что-то более содержательное, то это будет более благоразумно. 🔺№10 – нетипичный, но интересный учебник по нормативной этике, классифицирующий моральные теории на телеологические и деонтологические, анализирующий тонкости и структурные особенности морального мышления. Ш. Каган, что мне показалось интересным, исследует факторы, которые значимы при вынесении нами моральных суждений (например, вопросы "блага", "вреда", "равенства", "ответственности" и т.д.). Откуда начинать? ⏺Как пожелаете, но я бы посоветовал стартовать с №1, №2 и №3. ⏺Затем читать №7 и №9. ⏺После попробуйте №8 и №6. ⏺Далее уже читайте то, что вашей душе будет угодно🐺 #что_почитать

В современной философской литературе по теориям благополучия доминируют два основных подхода к определению счастья: теории объективного списка и теории исполнения желаний. Сторонники теории исполнения желаний считают, что достаточно некоторого субъективного оценочного отношения конкретного человека к какому-то предмету, чтобы этот предмет был компонентом его счастья. Это субъективное оценочное отношение и называется «желанием» или «предпочтением»: если в данный момент я хочу пиццы, то счастье для меня состоит в получении пиццы. К сторонникам теории объективного списка примыкают все, кто отрицают релевантность этого субъективного оценочного отношения к счастью. Например, для гедонистов конкретные вещи становится источником счастья ввиду не нашего желания достичь эти вещи, а получаемого от них удовольствия. Наши желания здесь вторичны по отношению к переживаниям, которые составляют счастье. Едва ли теории объективного списка нашли бы широкую поддержку, если бы субъективная удовлетворённость и желательность чего-либо вообще не играли никакой роли в том, что приносит нам счастье. Однако это субъективное отношение не является тем, что делает ту или иную вещь компонентом счастья. Поэтому, как считают сторонники теорий объективного списка, нет ничего странного или противоречивого в том, что иногда люди не имеют этого оценочного отношения к тому, что объективно является компонентом их благополучия, пока они не испытают опыт реализации этого объективного блага. На первый взгляд теория [исполнения] желаний звучит интуитивно правдоподобной. Что, как не моё субъективное желание добиться чего-то, делает ту или иную вещь составным компонентом моего личного счастья? Кроме того, все люди разные и получают удовлетворение от разных вещей, так что едва ли можно предложить какой-то универсальный стандарт человеческого благополучия. Зато разницу в персональных представлениях о счастье отдельных людей легко объяснить тем, что счастье напрямую связано с их субъективными предпочтениями. Но это интуитивное правдоподобие оборачивается рядом контринтуитивных следствий. Представим, например, старого моряка Билли, который страдает от тяжёлой алкогольной зависимости. Врач Билли уведомляет его, что если Билли не откажется от алкоголя, то в скором времени его настигнет смерть от какого-то из многочисленных заболеваний, обусловленных пристрастием старого моряка к выпивке. Но Билли не хочет бросать пить, он желает продолжать пить каждый день, как он давно привык. И его не заботит даже тот факт, что пагубная привычка отвратила от Билли всех его старых друзей и семью. Алкоголь всё равно остаётся единственной страстью нашего героя. Но разве Билли найдёт своё счастье на дне бутылки, а не в реабилитационном центре для алкозависимых? Часто вещи, которых мы хотим, это не те вещи, в которых мы нуждаемся. И наоборот. Случай Билли кажется особенно отчётливой иллюстрацией для этого утверждения. Иногда наши желания расходятся с тем, что действительно принесло бы нам реальное счастье. Алкоголь — это не единственный пример подобного деструктивного желания. На это место можно подставить, например, наркотики, азартные игры, деструктивные религиозные культы, непродуманные карьерные решения, токсичные романтические отношения и так далее. Любой, кому кажутся убедительными эти соображения, имеет веские основания отвергнуть теорию желаний в пользу какой-то версии объективного списка. Из статьи «Почему мораль объективна?».

Концепция психополитики Бён-Чхоль Хана отражает смещение стратегий власти: от контроля над телом и биополитики — к контролю над психикой через навязывание определённых нарративов. В условиях позднего капитализма увеличение продуктивности и подчинение индивида достигаются не столько средствами прямого принуждения, сколько через идеологическое воздействие культуры достижений. В этой парадигме человек усваивает мантру: чтобы быть «хорошим» и «достойным», нужно больше работать. Так эксплуатация трансформируется в самоэксплуатацию. В схожем ключе современность описывают Ева Иллуз и Эдгар Кабанас в книге «Фабрика счастливых граждан». Они показывают, что неолиберализм — это эпоха доминирования культуры индивидуализма, вдохновлённая позитивной психологией. В рамках этой культуры индивид усваивает определённые стратегии мышления, рассматривая жизнь как проект по самосовершенствованию. Любые трудности и неудачи в таком подходе интерпретируются исключительно как результат личной дисфункции или неспособности соответствовать образу эффективного менеджера своей жизни и собственного счастья. Из статьи «Нейроправа и когнитивная свобода».

Отречение Петра В интервью Рене Жирара есть занятное место, где он комментирует один из знаковых сюжетов новозаветных текстов — отречение Петра. Для Жирара этот рассказ — вовсе не социологический — показывает, какую невероятную власть имеет общество, к которому хочется приблизиться, над человеком. Этот сюжет, считает он, блестящ по той причине, что демонстрирует сущность миметического поведения. Но мы с Жираром, конечно же, не согласны, поскольку считаем, что отречение Петра имеет совершенно иное логическое ударение.  Петр, как известно, первым среди апостолов стал учеником Христа, он же первым открыто назвал его — ὁ Пέτρος λέγει αὐτῷ σὺ εἶ ὁ Χριστός — Петр сказал ему в ответ: «Ты Христос» (Мк 8:29). Во время Тайной вечери Иисус стал предупреждать учеников о том, что они соблазняться и покинут его, на что Петр горделиво ответствовал, что не отречется: ἀπο­κριθεὶς δὲ ὁ Пέτρος εἶπεν αὐτῷ εἰ πάν­τες σκανδαλισθήσον­ται ἐν σοί ἐγὼ οὐδέποτε σκανδαλισθήσομαι (Мф 26:33), то же сделали другие ученики (как известно, среди неотрекшихся был только Иоанн, который проводил Христа к месту распятия вместе с матерью его). Таким образом, выходит, что все ученики предали дважды — и в деле, и на словах, но при этом особая роль все равно остается именно за Петром, иначе бы мы не читали в Евангелии от Марка: «ἀλλὰ ὑπάγετε εἴπατε τοῖς μαθηταῖς αὐτοῦ καὶ τῷ Пέτρῳ» — «скажите ученикам его и Петру», словно Петр отстает от ряда учеников его.  Для Жирара важно, что история Петра — это не история о каком-то плохом, более слабом человеке, нежели все остальные. Здесь можно согласиться, поскольку предали Христа все ученики, помимо одного. Предали, очевидно, по-разному — Иуда предал его без раскаяния, повесившись, поэтому он единственный среди апостолов наполняет дантовский Ад (хотя казалось бы, девятый круг — это место жительства предателей). Другие же раскаялись в своем предательстве.  Здесь также стоило бы порассуждать, от чего именно трижды отрекается, что трижды предает Петр (как и обещает ему во время вечери) — от своего служения Богу, от своей дружбы с Христом, просто от своих слов? Videtur, что верными могут быть все три догадки — иначе бы Иисус не восстанавливал бы его дважды в служении (Богу и Слову, ἀγαπᾷς με) и один раз в любви (ко Христу, φιλεῖς με), впрочем, мы об этом уже как-то писали, обращаясь к отцу Павлу Флоренскому.  История Петра — об избранничестве. Ему одному Господь сказал, что он трижды отречется до того, как закричит петух, и его же одного среди всех, как мы знаем, Христос восстановил во всех полномочиях (что хорошо описано в конце Евангелия от Иоанна). Однако почему же именно Петру, призванному первому, Христос поручил пасти своё стадо? Потому что в нем было много любви и при этом много слабости, эта история — очередная в веренице о большой любви и маленькой силе, которыми заполнен Новый Завет (таковыми являются рассказ о Марии Магдалине, Павле, Иоанне Богослове). Петр был избран как преемник Христа в среде человеков, потому что он любил их и хотел быть с ними.  И всё же это совершенно другая оптика, чем та, которую на этот сюжет пытается опрокинуть Жирар, — впрочем, многие из нас хорошо знают, что это единственная оптика, которую он привык на что-либо опрокидывать. а.и. #renovatio_studies #renovatio_disquisition

Маркс никогда не был материалистом? Антон Краснов перевёл статью Джорджа Клайна, в которой автор показывает, как ошибки переводчиков, институционализация марксизма в XX веке и влиятельные интерпретации породили устойчивый миф о материализме Маркса. Скрупулёзно анализируя многочисленные значения слова «материальный» в его работах, Клайн доказывает, что экономический редукционизм Маркса принципиально отличается от философского материализма Энгельса и Ленина.

Какое влияние крах советского проекта оказал на материалистическую диалектику? Почему именно после этого Деррида заговорил о призраках Маркса? Как мыслители, вроде Жака Рансьера и Антонио Негри, начали эпоху постмарксистской мысли? Почему эта эпоха подошла к концу, а коммунизм стал нормативным идеалом, горизонтом мысли и формой посткапиталистического желания? В этом выпуске подкаста Антон Сюткин рассказывает о современной материалистической диалектике как теории абсолюта, возникшей из неудач социалистических проектов прошлого. https://youtu.be/Bo_9wW_uuTA?si=_N5XI_N7bGDYhehJ

Главным утверждением философии выживания является тезис, который Локк помещает в центр всякой состоятельной доктрины социального тела: отношения с другим зависят от внутренних свойств субъектов, иначе говоря, созданий, способных жить разумно, на равных обладать собственностью, спокойно предаваться наслаждениям. Общественное тело целиком обращено к собственнику, оно суть ареол его выживания. Оно определяется сугубо своей способностью обеспечивать это последнее. Эта воля к выживанию, которая неотделима от природы разумного субъекта, находит себе выражение в свободе, телесном здоровье, а также в правовых отношениях, защищающих принцип собственности, который является проекцией и прикреплением [inscription] автономии субъекта к земле или почве [sol]. Субъект, прежде всего, — это не субъект свободный, но существо, которое хочет выжить и оставаться таким, какое оно есть, это тело, которое избегает боли, которую могло бы вызвать его видоизменение, и это дух, который уповает на успокоительную силу памяти, на неразрывное единство её представлений.  Особое значение Локка заключается в том, что он выходит за рамки привычного нам перечня свойств общественного субъекта, естественных свойств человека общественного, чтобы раскрыть их общий исток, их конечное основание: то, из-за чего они имеют отношение к природе [человека], — это желание всякого существа вообще упорствовать в своём бытии [perpétuer dans son être]. Политическая концепция мира и живущих в нём существ возможна только тогда, когда принят этот онтологический постулат, согласно которому нельзя помыслить такое существо, которое хотело бы своего уничтожения или исчезновения, в какой бы то ни было форме, если только мы не говорим о глупце [bête], преступнике, идиоте или ребенке.    Было бы нетрудно, возражая Локку, подхватить бредни марксистской критики либерализма. Да-да, разумеется, вот и она, «буржуазная» иллюзия, согласно которой индивид помещается в центр природы, чтобы потом из него можно было вывести само общественное тело, тогда как в действительности, наоборот, именно общественное тело, на определенной стадии своего развития, производит индивида как форму, в которую облекается фигура собственника, и которая была необходима в период, когда формируются рыночные отношения, обобщенные под видом капиталистического способа производства. Я не считаю, что Маркс когда-либо довольствовался такой критикой, потому что в своей интерпретации Рикардо и Локка он был внимателен к тому факту, что, даже будучи чем-то иллюзорным, концепт индивида всё же функционирует как нечто относящееся к порядку реального, что эту иллюзию не развеять, словно бы дымку, но что это ставит перед нами широкомасштабную задачу, выходящую за рамки простой экономической революции: задачу по всестороннему преобразованию реального, иначе говоря, «культурную революцию». Мао Цзэдуну предстояло открыть в этом локковском индивиде, в его воле к жизни, переведенной в философию выживания, нечто большее, чем просто временное отражение определенного способа производства, распознать в нём своего рода константу для всех миров, подверженных угнетению. То, что открывает Локк, когда он говорит, что нет такого существа, которое не хотело бы упорствовать в своём бытии, есть априорное условие всякого общества, находящегося во власти господина. Из статьи «Что такое политическая концепция мира?».

Павел Гордок рассказывает о готическом материализме Марка Фишера, для которого реальность предстаёт единым материальным полем взаимосвязанных интенсивностей, а фигура нежити становится эстетическим ориентиром для новой формы политического действия

Что такое политическая концепция мира? Способ видеть гармонию там, где царит война, наслаждение — там, где царит несчастье, обещание — там, где настаивает на своих правах вечность, освобождение — там, где оттачивается закон, бунтаря — там, где остаётся у власти Господин. Кристиан Жамбе

Принято считать, что за всеми действиями и высказываниями скрывается определённая политическая позиция. Но откуда берётся это правило? Александр Сковородко перевёл эссе французского философа Кристиана Жамбе, который критикует идею о том, что политика является обязательным условием нашего существования, и показывает, что даже такие великие дискурсы освобождения, как либерализм и марксизм, в конечном счёте воспроизводят то самое господство, против которого восстают. Жамбе настаивает, что начинать нужно с освобождения от политической концепции мира как таковой, завораживающей рабов многообразием собственных цепей.

Терри Иглтон в книге с говорящим названием «Надежда без оптимизма» проводит точное различие между желанием и надеждой. По его словам, часто, когда мы говорим о надежде, мы на самом деле имеем в виду просто желание. Но есть и важные отличия. Во-первых, в отличие от надежды, желание может желать нереального. Я могу желать в какой-то момент времени, чтобы я не родился, или я могу хотеть стать Миком Джаггером, но я не могу надеяться на это. Во-вторых, надежда — это желание вместе с ожиданием: человек может ожидать без желания, но не может надеяться без желания или без ожидания. При этом, отчаяние может лишить нас надежды, но не обязательно остановить наше желание. Желание не связано напрямую с вероятностью и реалистичностью исполнения в отличие от надежды. «Невозможность отменяет надежду, но не желание». Адриан Мартин в книге «Как мы надеемся» утверждает обратное: мы или ожидаем, или надеемся — эти диспозиции не смешиваются. Можно сказать: «Я не жду этого. Я просто надеюсь». Мы ждем поезда, если все работает исправно и поезда ходят по расписанию. Мы надеемся на то, что поезд приедет, если знаем, что произошла авария и неизвестно, начали ли ходить поезда. Двойственность и обманчивость надежды в этом заочном споре о надежде особенно наглядны. В надежде переплетены, с одной стороны, утверждение о нас самих, о наших ценностях и желаниях, а с другой стороны, высказывание, направленное в будущее и имеющее предиктивный характер. Фраза «я надеюсь, что это произойдёт» представляет собой утверждение о ценности и желании, оформленное в грамматической форме высказывания о будущем и потому неизбежно приобретает оттенок предсказания. Эти две модальности — конативная (часто переходящая в нормативную) и предиктивная — смешиваются здесь настолько тесно, что их оказывается трудно или невозможно строго развести. Ситуация аналогична известному анализу понятия «жестокости» у Хилари Патнэма, где дескриптивное и нормативное значения оказываются неразделимыми: говоря «император был жесток», мы одновременно даём моральную оценку и отсылаем к совокупности конкретных исторических действий. Из статьи «Радикальная и банальная надежда».

Что связывает диалог Платона «Парменид», мистику Мейстера Экхарта и философию Спинозы? Несмотря на историческую и концептуальную дистанцию, всё это сыграло важную роль в становлении диалектического мышления. В новом выпуске подкаста, расширенная версия которого уже доступна на Бусти и Патреоне, мы разбираем с Антоном Сюткиным генеалогию диалектики: от неоплатонизма и христианской мистики до немецкого идеализма. Говорим о множестве философов (от Плотина и Николая Кузанского до Фихте и Шеллинга), чьи идеи постепенно изменили понимание Абсолюта, переместив его из космоса в историю.

Отправная точка эпикурейской этики – утверждение о том, что реальным и доступным благом для человека стоит считать удовольствие. Удовольствие как переживание души посредством тела, но не обязательно чисто телесное. И в отличие от гедонизма киренаиков, по Эпикуру ничего особенного в достижении такого блага нет. Задача этики не говорить банальности в духе «иди получай удовольствие, остальное всё равно не важно». Развивая идею Аристиппа об удовольствии как плавном движении души, Эпикур ставит вопрос о том, какие существуют удовольствия и какие из них предпочтительны для достижения спокойного и счастливого состояния. Он явно отличает удовольствия активные и статические, а также проводит различие между удовольствиями прямо задействующими тело и непрямыми, душевными. Эта двойственность приводит к тому, что идеал счастья по Эпикуру тоже двояк – это и апония (отсутствие боли тела), и атараксия (отсутствие тревоги души). Одно без другого не имеет особого смысла, однако сочетания индивидуально вариативны. Также это деление, дающее четыре основных типа удовольствия, подразумевает как понимание приоритетов, так и личные нюансы при выборе. Активные телесные удовольствия оставляют яркий след, но по разным причинам не могут длиться долго. Активные телесные удовольствия, возникающие спонтанно (т.е. без плана и забот) – высшее счастье, которое нужно принимать с благодарностью, но как только наш ум делает их своей целью, открывается бездна беспокойств (что исключает статические душевные удовольствия). Статические телесные удовольствия – суть удовлетворённости тела, отсутствие голода, жажды, замерзания, сильного дискомфорта. Их плюс и в то же время минус в низкой интенсивности: их нельзя усилить, но зато просто достичь. Стоит отметить, что современный человек обычно высоко удовлетворён во вторых и поэтому практически не умеет их ценить. Первые же активно рекламируются, и обычно исключительно ассоциируются с счастливой жизнью (создавая искусственное забвение остальных типов удовольствия), поэтому их массовые демонстрации отлично справляются с задачей изгонять спокойствие и порождать тревоги. Из статьи «Учение Эпикура: краткое изложение для современного человека».

Интернет давно перестал быть вторичной или «дополнительной» реальностью. Сегодня в нём протекает значительная часть человеческой жизни: общение, работа, творчество, любовь и конфликты. Однако разные поколения осваивали цифровую среду по-разному — одни помнят мир до Сети, другие никогда не существовали вне её. В своём эссе Николай Медведев прослеживает эволюцию трёх типов сетевого взаимодействия: от демонстративных практик цифровых нарциссов до почти полного слияния «сетевых новорождённых» с их новой реальностью.

Зачем читать, если ты и без того умный? Да, мой единственный читатель, всё понято правильно – я обращаюсь именно к тебе. Кто-то этого не замечает, но я вижу, что сложные вещи тобою схватываются на лету, а правильные ответы находятся с игривой лёгкостью. Пока одним нужно разжевать, ты не раз доказывал, что в вопросах интеллектуального пищеварения обладаешь стальным желудком. То, что не убивает одних и делает сильнее других, у тебя лишь слёзно требует своего внимания, ведь такие мелочи уже и не заметны с тех высот, которых ты достиг. Признаем объективный факт: образование, публикации, научные степени, тонны сопутствующей макулатуры, бессонные ночи – на что они только не пойдут, чтобы достигнуть частицы твоей мощи. Жизнь несправедлива и так бывает, что человечеству приходится изобретать целый ворох академических дисциплин, чтобы приблизиться к той степени понимания мира, которой ты самостоятельно достиг без спешки и сторонней помощи. Знаешь, я понимаю, почему тебе не хочется их читать. Нет сомнений, что, будь всё честно, это они бы спрашивали у тебя, что бы такого исследовать, чтобы их вклад имел хоть какую-то пользу. Однако приходится иметь дело с тем, что есть. Я действительно хочу показать, почему тебе имеет смысл читать их, даже с учетом того, что ты лучше понимаешь, о чем они пишут, и на что им реально стоило бы обратить внимание. Во-первых, в них действительно есть что-то хорошее. Как ни крути, но все эти академические структуры — это способ приблизиться к твоему уровню интеллекта. Пускай и не высказывая этого напрямую, но они верно осознают, куда им стоит двигаться. Следовательно, само их движение не лишено разумности. И раз уж даже на такую почву падают семена познания, то не стоит игнорировать всё, что на ней взрастает. Во-вторых, даже самый выдающийся интеллект используется впустую, если не выходит за собственные рамки. Позволю себе вновь обратиться к метафоре. Представим, что наши естественные когнитивные способности – это своего рода пахотная земля. Разумеется, ты в этой метафоре – целый сельскохозяйственный концерн, ведь твои поля огромны, а методы их возделывания современны. Они же, сам понимаешь, в лучшем случае довольствуются приусадебными участками и тяпками. Однако это не мешает им вырастить, допустим, лимоны. И если у них действительно это получилось, то почему бы не посадить эти лимоны и у тебя? Но чтобы узнать, что кто-то смог вырастить лимоны, нужно отвлечься от возделывания своих бескрайних полей и заглянуть за оградку того самого участка. Нет сомнений, что твой интеллект для тебя – это целый мир. Однако, чем больше пространство, тем ему труднее не быть пустым. Может показаться, что нужно лишь немного креативности, чтобы обставить интеллектуальные пространства, но честно признаем, что ты виртуоз интеллекта, а не воображения. Что называется, лимонов не вижу, хотя и места под них ты отвел невероятно много. Ответ на поставленный в начале вопрос: и без того умному человеку следует читать для того, чтобы обрести своего рода когнитивную гравитацию и не потеряться в космической пустоте своих бескрайних интеллектуальных способностей.