Культурный код

Слабость велика, сила ничтожна. Когда человек родится, он слаб и гибок. Когда умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево произрастает, оно гибко и нежно, и когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Чёрствость и сила — спутники смерти. Гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому, что отвердело, то не победит. Лао-цзы

Вы хвалитесь сознанием, но хоть ум у вас и работает, сердце ваше развратом помрачено, а без чистого сердца — полного, правильного сознания не будет. Фёдор Достоевский. «Записки из подполья»

​​Много великих произведений описали мельтешение хорошего и плохого, приятного и неприятного, триумфов и трагедий человеческой жизни. Но подчас что-то совсем простое и бесцеремонное дарит нам более глубокое озарение, чем самые изощренные формулировки. Около 10 лет назад в интернете набрало популярность видео, в котором поэт Владимир Горохов с невероятной экспрессией читает свое стихотворение «Бывает все так классно!»: «Бывает все так классно, Так классно прямо все. И тут — ба-бах — ужасно, Ужасно стало все. И раз — опять — все классно, Прям классно-классно все. Ба-бах, опять ужасно, Ужасно прямо все. Но знай, все будет классно, Пускай пока что все Ужасно-преужасно, Но будет классно все. И точно, раз, все классно, Так классно прямо все… Но, знай, опять ужасно, Ужасно будет все!» То, что в сансаре «ужасно» все-таки перемежается с «классно», вовсе не является утешительным призом и неким приятным бонусом, позволяющим переносить испытания жизни. Напротив, именно «классно» и есть главный инструмент пытки. Благодаря радостным переживаниям на верхних точках Колеса Фортуны мы на время забываем о том, как плохо бывает внизу: удовольствие освежает рецепторы ума перед новыми уколами боли. Без такой очистки рецепторов страдание притупилось бы или слишком быстро нас разрушило. Периодические переходы из удовольствия в страдание переживаются гораздо интенсивнее, чем переживалось бы долгое и ровное страдание само по себе. Наконец, отчаянная надежда, что страдание закончится и сменится удовольствием, а затем страх опять потерять свое «классно» и столкнуться с «ужасно» добавляют к этой адской палитре еще несколько красок. Мы говорим себе, что все будет хорошо, и иногда даже искренне верим в свои слова. Это правда: все непременно будет хорошо. Но затем все станет плохо, а затем опять хорошо, а затем опять плохо. Любовь победит ненависть, а затем ненависть победит любовь. Добро победит зло, а затем зло победит добро, а затем добро победит зло, и так далее. Вот она сансара во всей ее ужасающей красе — хаотичная круговерть добра и зла, рождений и смертей, счастья и страдания. Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 205)

Самый надёжный способ предвидеть будущее – это понять прошлое. Джон Нейсбитт

Достоевский знал много, но не всё. Он, например, думал, что если убьёшь человека, то станешь Раскольниковым. А мы сейчас знаем, что можно убить пять, десять, сто человек и вечером пойти в театр. Анна Ахматова

Когда человек не знает, к какой пристани он держит путь, для него ни один ветер не будет попутным. Луций Анней Сенека

Философы всех школ согласны в том, что высшее благо состоит в спокойствии ума и тела. Мишель де Монтень

Всё происходящее ныне отнюдь не ново. Всё это уже случалось много раз. Ложь, вероломство, убийства, Варфоломеевские ночи, коррупция, порождённая жаждой власти, нескончаемые войны. История человечества писана слезами и кровью, и среди тысяч обагрённых кровью памятников сильными мира сего лишь изредка встречался один, осиянный серебристым светом. Демагоги, обманщики, братоубийцы и отцеубийцы, упоённые властью себялюбцы, фанатики и пророки, мечом насаждавшие любовь к ближнему; во все времена одно и то же, во все времена терпеливые народы наталкивались друг на друга и бессмысленно творили убийство… во имя императора, во имя веры, во имя коронованных безумцев. Этому не было конца. Эрих Мария Ремарк. «Триумфальная арка»

Природа наделила нас двумя ушами, двумя глазами, но лишь одним языком, дабы мы смотрели и слушали больше, чем говорили. Сократ

Есть два вида одиночества. Для одного одиночество – это бегство больного, для другого – бегство от больных. Фридрих Ницше

Будь я посторонним человеком, наблюдавшим за мной и за течением моей жизни, я должен был бы сказать, что всё должно окончиться безрезультатно, растратиться в беспрестанных сомнениях, изобретательных лишь в самоистязании. Но, как лицо заинтересованное, я — живу надеждой. Франц Кафка. Дневники, май 1915 г.

​​Существует явление, которое психологи называют токсичной позитивностью — требование от других и от самих себя поддерживать позитивный настрой любой ценой, отрицая реалии жизни и подавляя негативные эмоции. Когда человек переживает горе утраты близкого, а ему говорят: «Будь благодарен, что он больше не страдает» или «У тебя есть столько всего, за что стоит быть признательным», — чаще всего это оказывается не проявлением любви и сострадания, а либо рефлекторным страхом перед чужой болью, либо попыткой агрессивно самоутвердиться за счет ослабленной жертвы. Токсичная позитивность — это один из способов бегства от своей Тени по типу идиотизма твердости. Чужое горе становится для такого человека невыносимым зеркалом, в котором отражается его собственная боль и ужас перед хрупкостью бытия. Не желая встречаться с Тенью в себе, он делает вид, что она расположена вовне. Спроецировав Тень на другого, он пытается победить созданную своим умом проекцию или по меньшей мере поскорее заткнуть ей рот — как будто, заставив страдающего человека замолчать и «мыслить позитивно», он сможет заглушить собственное подавленное горе. Это объясняет особую жестокость токсичной позитивности: в ней говорит не сострадающая мудрость, а загнанный в угол страх, который защищается, нападая, который отчаянно цепляется за фасад благополучия, потому что признать реальность чужой боли и право на столкновение с ней означало бы признать и свою собственную боль, и хрупкость всех вещей. Тот, кто подавил и спроецировал свою Тень вместо того, чтобы освоить ее, превращается в параноидального стража собственного подземелья, где заперты горе, страх, ярость и отчаяние. Он вынужден тратить колоссальную энергию на поддержание этой тюрьмы, и любое напоминание о том, что заключено внизу, вызывает у него панику: а вдруг стены не выдержат? Поэтому чужое открытое проживание негативных эмоций воспринимается им как экзистенциальная угроза — эти люди делают именно то, что он запретил себе делать, они открывают те самые двери, которые он замуровал в себе. Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 200)

И всё-таки функция глаз состоит не в том, чтобы видеть, а в том, чтобы плакать. Для того чтобы действительно видеть, нужно закрыть глаза. Эмиль Чоран. «О разложении основ»

«Иметь веру» в другого человека — это значит быть уверенным в надёжности и неизменности его фундаментных установок, самой сути его личности, его любви. Под этим я имею в виду не то, что человек не может менять своих мнений, а то, что его основные мотивации остаются одними и теми же; например, что его уважение к жизни и человеческому достоинству составляет часть его самого и не может измениться. Эрих Фромм. «Искусство любить»

Человек — это животное, которое сошло с ума. Из этого безумия есть два выхода: ему необходимо или снова стать животным, или же стать большим, чем человек. Карл Густав Юнг

Я могу вам признаться, что одно из моих переживаний, из-за которых, возможно, я и стал заниматься философией, было совершенно непонятное, приводящее меня в растерянность — слепота людей перед тем, что есть. Стоят нос к носу с чем-то и этого не видят. Это происходит потому, что мы не извлекаем опыт. И это происходит бесконечно — всё заново и заново в нашей жизни, или в истории в целом, повторяется одна и та же ошибка. Почему? Потому что, очевидно, не существует структуры, в которой мы раз и навсегда извлекли бы опыт из того, из-за чего нам пришлось раскаиваться. Если этого не сделать, то это будет повторяться. В истории вовсю гулял гений повторений, повторений дурных до тошноты. Мераб Мамардашвили

Часто бывает — говоришь с человеком и вроде нравятся чем-то его слова и кажется, что есть в них какая-то доля правды, а потом вдруг замечаешь, что майка на нём старая, тапки стоптанные, штаны заштопаны на колене, а мебель в его комнате потёртая и дешёвая. Вглядываешься пристальней и видишь кругом незаметные прежде следы унизительной бедности, и понимаешь, что всё сделанное и передуманное собеседником в жизни не привело его к той единственной победе, которую так хотелось одержать тем далёким майским утром, когда, сжав зубы, давал себе слово не проиграть, хотя и не очень ещё ясно было, с кем играешь и на что. И хоть с тех пор это вовсе не стало яснее, сразу теряешь интерес к его словам, и хочется сказать ему на прощание что-нибудь приятное и уйти поскорей и заняться, наконец, делами. Виктор Пелевин. «Generation П»

Легенда о счастливом художнике — это чепуха, мещанская болтовня, и ничего больше. Весельчак Моцарт держался на ногах благодаря шампанскому, зато недоедал хлеба, и ни один человек не знает, почему Бетховен не лишил себя жизни ещё в молодые годы, а вместо того написал такие замечательные вещи. Порядочный художник в жизни должен быть несчастным. Когда ему хочется есть и он развязывает свою котомку, там всегда оказываются одни жемчужины! Герман Гессе. «Гертруда»

​​​​История человеческой мысли напоминает собой качания маятника. Только каждое из этих качаний продолжается целые века. Мысль то дремлет и застывает, то снова пробуждается после долгого сна. Тогда она сбрасывает с себя цепи, которыми опутывали её все заинтересованные в этом — правители, законники, духовенство. Она рвёт свои путы. Она подвергает строгой критике всё, чему её учили, и разоблачает предрассудки, религиозные, юридические и общественные, среди которых прозябала до тех пор. Она открывает исследованию новые пути, обогащает наше знание непредвиденными открытиями, создает новые науки. Но исконные враги свободной человеческой мысли — правитель, законник, жрец — скоро оправляются от поражения. Мало-помалу они начинают собирать свои рассеянные было силы; они подновляют свои религии и свои своды законов, приспособляя их к некоторым современным потребностям. И, пользуясь тем рабством характеров и мысли, которое они сами же воспитали, пользуясь временной дезорганизацией общества, потребностью отдыха у одних, жаждой обогащения у других и обманутыми надеждами третьих — особенно обманутыми надеждами, — они потихоньку снова берутся за свою старую работу, прежде всего, овладевая воспитанием детей и юношества. Пётр Кропоткин. «Нравственные начала анархизма»

​​Когда сильная реакция завладела умом, обычно мы не можем тотчас ее остановить, но мы способны пресечь ее дальнейшее развитие и направить себя по другой тропинке. Мы, к примеру, не можем выбрать не обижаться, если обида уже возникла в нас. Но мы можем наладить коммуникацию, создать простор ясности и покоя и в нем выбрать не действовать на основе обиды, не потворствовать обиде и не подпитывать ее дальше. Поступая так, мы не подавляем реакцию, а просто не позволяем ей вести нас и начинаем с ней диалог. В этом диалоге она угасает как реакция обиды и перерождается во что-то другое, более гармоничное и настроенное на сотрудничество. Когда именно неадаптивная реакция угаснет полностью? Кто знает! Реакция взаимозависима со множеством других условий, и лишь наш личный опыт даст ответ на этот вопрос. Научившись удерживать в уме ясность и покой, мы освобождаем не только реакции, присутствующие в уме прямо сейчас, но и те невежественные автоматизмы, которые еще даже не возникли в нашем уме. В будущем они появляются в нашем уме немного более гармоничными, пластичными, отзывчивыми, не такими упрямыми. Весь наш ум переобучается. Толстой писал об этом так: «Не верь себе, когда все представляется тебе в мрачном свете, все кажутся виноватыми, всем хочется сказать и даже сделать злое. Смотри на себя в таком состоянии, как на пьяного, ничего не предпринимая, и дожидайся, когда пройдет это состояние. Чем меньше будешь делать, находясь в этом состоянии, тем скорее оно пройдет: это воздержание так же нужно, как для пьяного сон». Что же нам делать в этой паузе? Просто сидеть, сложа руки, и наблюдать за спонтанной гармонизацией ума? Довольно часто это лучшее, что мы можем сделать, и это определенно самый безопасный вариант: подождать, пока интоксикация ума ослабнет. Однако мы должны учиться не только пребывать в паузе, но и действовать в ней, в противном случае она будет хрупкой, а ее возможности останутся не раскрытыми. Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 206)