Александр Сергеевич Пушкин был русским националистом и монархистом
Враги России любят записывать Пушкина то в африканца, то в либерала.
Это, конечно же, бред сивой кобылы.
Эфиопской крови у Пушкина ровно 1/8, столько же, сколько и датской. Не записываем же его в датчанина. Это был совершенно русский человек по Вере, культуре и крови.
Не был он и либералом.
Пушкина сегодня любят присваивать все подряд. Для одних он «ранний либерал», для других – «вечный оппозиционер самодержавию».
Но если читать не мифы о Пушкине, а самого Пушкина, складывается совсем иная картина. Перед нами - государственник и патриот, который болезненно, по‑русски, любил свою страну и при этом трезво понимал её исторические особенности.
Да, в лицейские годы Пушкин разделял моду на вольнодумство, язвил по адресу власти, сочувствовал декабристам.
Но это был возраст, среда и атмосфера послевоенной Европы – не столько продуманная доктрина, сколько юношеское «либеральничанье».
Со временем он увидел, чем заканчиваются красивые лозунги, когда за ними стоят люди, готовые пожертвовать Россией ради абстрактной «свободы».
И это столкновение мечты с реальностью стало переломом: поэт отмежевался от декабристской практики и стал думать не о том, как разрушить государство, а как его осмыслить и сохранить.
Показательный эпизод – история с польским восстанием. Когда значительная часть образованной публики в России и Европа сочувствовали «борцам за свободу», Пушкин пишет «Клеветникам России» и встаёт на сторону собственной державы. Он прекрасно понимает, что Польша борется не только за свою свободу, но и за восстановление своей имперской роли за счёт русских земель.
Для западного либерала это очередная история «угнетённого народа». Для Пушкина – вопрос исторической безопасности России. Он сознательно идёт против настроений салонов и газет, потому что для него важнее честь и целостность страны, а не комплименты из Парижа.
Отсюда и знаменитая формула о гордости за славу предков и презрении к тем, кто от неё отказывается. Либеральное сознание XIX века стремилось растворить русскую историю в европейском «прогрессе».
Пушкин же настаивал на исторической самости России – со своими трагедиями, тиранами, победами, с той последовательностью событий, которая сделала нас тем, кто мы есть.
Парадоксально, но чем дальше, тем меньше у него остаётся веры в «волшебную силу» конституций и восстаний. Пушкин понимает, что для России резкий политический слом грозит не свободой, а хаосом и разложением. Отсюда уважение к самодержавию как к исторической форме власти, которая удерживает огромную, внутренне противоречивую страну от распада.
Он критикует конкретных чиновников, злоупотребления, тупость бюрократии, но не подменяет эту критику радостным желанием взорвать сам фундамент государственности.
Пушкин‑поздний – это человек, который хочет эволюции России, а не её «перезагрузки» по чужим лекалам.
Именно поэтому современным либералам Пушкин неудобен. Он умён, тонок, свободен внутренне – но не принимает роль вечного «морального обвинителя» собственной страны.
Он не готов радоваться любой слабости России только потому, что это повод снова и снова подтверждать свою «европейскость». Пушкин принимает на себя тяжёлую роль – быть голосом исторической России, говорить неприятные вещи и своим, и чужим, но всё время исходя из одного вопроса: полезно ли это Отечеству? В этом смысле он гораздо ближе к русскому национализму, чем к либеральной традиции, которая измеряет всё абстрактными категориями «прав человека» и «прогресса», вырывая их из конкретной почвы.
Поэтому честнее говорить так: Пушкин был патриотом России, прошедшим через опыт либеральных иллюзий и вышедшим из него с ясным пониманием цены и народа, и государства.
И именно этот Пушкин – державный, неудобный, взвешенный – сегодня особенно важен, потому что он ломает удобный миф о том, будто настоящая русская культура обязана быть в вечной оппозиции к собственной стране.
Жил бы Пушкин сегодня, он был бы в Русской Общине!
@obshina_ru