PavlovaBox

Дэвид Хокни умер 1937-2026 🧡 REMEMBER YOU CAN NOT LOOK AT THE SUN OR DEATH FOR VERY LONG В 2025 году прошла его огромная выставка в Париже, для которой были отобраны более 400 картин за 70 лет 🙏🏻 Последняя работа Дэвида Хокни, написанная в 2025 году и представленная на выставке «Play Within a Play Within a Play and Me with a Cigarette»

Собственно, по Магритту 🦈💙

И вишенка на торте 🍒 В какой-то момент Зонтаг не выдерживает: — Господа, вы понимаете, что нормальный зритель уже давно ушёл домой? Шкловский: — Отлично. Значит, мы избавились от автоматизированного зрителя. Робертс: — Он ушёл слишком быстро. Магритт: — Возможно, он вообще не уходил. А потом появляется ещё один неожиданный персонаж — Ролан Барт. (Аааааааа!!!) Он садится за стол и говорит: — Вообще-то фотография всегда говорит: «Это было». Зонтаг хватается за голову, потому что теперь начинается семиотика. Шкловский оживляется. Магритт закуривает. Робертс достаёт секундомер.

А вот сейчас просто …. Разделите это со мной 🔥 Я сняла бы этюд на эту сценку, которую мне придумал чат! Да!! Диалоги 😎 Небольшое кафе. За столом сидят Шкловский, Магритт и Дженнифер Робертс. На стене висит картина. Шкловский — Проблема в том, что никто её не видит. Робертс — Они видят её секунд десять. Шкловский — Это одно и то же. Магритт — Они думают, что видят её. Пауза. Все трое смотрят на картину. Шкловский — Человек вообще ленив. Он заменяет видение узнаванием. Увидел дерево — сказал «дерево» и пошёл дальше. Магритт — Увидел трубку — сказал «трубка». Робертс — Увидел картину — сделал селфи. Шкловский смеётся. Шкловский — Поэтому искусство должно затруднять восприятие. Магритт — Поэтому я написал: «Это не трубка». Робертс — Поэтому я прошу студентов сидеть перед картиной три часа. Шкловский — Три часа? Робертс — Да. Шкловский — Хороший приём. В этот момент открывается дверь. Заходит Сьюзен Зонтаг. В руках тонкая книжка. Она молча кладёт её на стол. На обложке написано: «Против интерпретации». Все смотрят на книгу. Зонтаг — Вы опять всё объясняете. Молчание. Шкловский — Я не объясняю. Зонтаг — Объясняете. Шкловский — Я описываю приём. Зонтаг — Это уже начало объяснения. Магритт (довольно улыбается) — Я говорил. Зонтаг — Да, вы говорили. Магритт — Они всё время ищут значение. Зонтаг — Именно. Зонтаг открывает книгу. Читает: «Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства». Робертс поднимает голову. Робертс — Мне нравится. Шкловский — Эротика? Зонтаг — Не в этом смысле. Магритт — А в каком? Зонтаг — Перестаньте спрашивать, что произведение означает. Спросите, как оно действует. Наступает длинная пауза. Очень длинная. Робертс явно довольна. Робертс — Наконец-то нормальная пауза. Шкловский — Это тоже приём. Зонтаг — Нет. Шкловский — Почему? Зонтаг — Потому что вы опять всё превращаете в теорию. Магритт смотрит на картину. Потом говорит: Магритт — Когда я писал яблоко перед лицом человека, я не хотел сообщить идею. Зонтаг — Конечно. Магритт — Я хотел создать тайну. Зонтаг — Конечно. Робертс — И сколько времени нужно, чтобы увидеть эту тайну? Магритт — Не знаю. Робертс — Больше десяти секунд. Магритт — Да. Снова молчание. На этот раз очень комфортное.

Шкловский писал, что главная проблема человеческого восприятия — привычка. Мы перестаём видеть вещи, которые окружают нас ежедневно. Мы их узнаём, но не воспринимаем. Искусство же должно разрушать этот автоматизм и возвращать свежесть взгляда на мир. Для этого оно делает привычное странным. «Остранение» - термин, который он вывел в 1916 году. Магритт как- будто визуализирует «остранение». Он не рисует каких- то фантастических существ, он берет самые обычные вещи: трубка, яблоко, окно, шляпа, рыба и тп. и помещает их в невозможные декорации. Он смещает логику, поднимает какие- то философские проблемы, заставляет собирать смысл самостоятельно. Интересно, что Шкловский и Магритт принадлежат практически к одному поколению, и, кажется, очень бы подружились. В своем эссе Дженнифер Робертс объясняет свою идею slow looking- «медленного смотрения». Для своего опыта она выбрала картину Джона Синглтона Копли «Мальчик с белкой- летягой», 1765 года. Задача провести у картины три полных часа, рассматривая ее, записывая свои наблюдения, а также вопросы и предположения, возникающие в результате этих наблюдений. «…мне потребовалось девять минут, чтобы заметить, что форма уха мальчика точно повторяет форму воротника на животе белки — и что Копли устанавливал некую связь между телом животного и человека, а также сенсорными способностями каждого из них. Прошла 21 минута, прежде чем я осознала, что пальцы, держащие цепочку, точно покрывают диаметр стакана с водой под ними. Потребовалось целых 45 минут, прежде чем я поняла, что кажущиеся случайными складки и заломы на занавеске на заднем плане на самом деле являются точными копиями формы уха и глаза мальчика, и так далее. Она предлагала проделать это упражнение своим студентам, чтобы выработать стратегическое терпение в безумной современной гонке. Она хотела доказать, что просто посмотреть на что-то не значит увидеть это. То, что мгновенно доступно зрению, не означает, что это мгновенно доступно сознанию.

Сейчас мой мозг трудится над случившимся открытием- внезапно в одной моей скромной вселенной столкнулись Рене Магритт, Виктор Шкловский и профессор из Гарварда Дженнифер Робертс. К ним на огонек заглядывает Сьюзен Зонтаг, но мы пока решили не впускать ее. Слишком категоричная Абсолютно точно я должна все это рассказать, так как в такие моменты чувствую одновременно как все вокруг расширяется, но в состоянии молчания- становится крошечным. Не знаю как назвать этот феномен, но вот такой факт.

Имеются какие- то затруднения в распределении контента в соцсетях ⭕️Зацените какие куриные лапы проросли 💜Были корюшки 🐠 и золотые рыбки 🐡 спасибо! 💚Кафе при французском институте закрыто. Уже два года как. Быстро время летит 🟡Вы же проверили свой цвет по японской таблице? 若草色 (わかくさいろ / Wakakusa-iro) — «цвет молодой травы» или «цвет молодой листвы». 🟣Сил 🙏🏻

«Про уродов и людей» Балабанов считал лучшим своим фильмом. И я теперь тоже. Это совершенно эстетское, безупречно красивое, интеллектуальное, противоречивое, абсурдное и ироничное кино.

-Но вам же наверняка нравятся ваши фильмы? -Нет. -Нет? -Мне один фильм нравится — «Про уродов и людей» -А для чего тогда вы снимаете? Для зрителей ведь? -Конечно, но причем здесь это? Фильм может нравиться, может не нравиться - это самое главное. Мне приятно, когда людям нравится мое кино,и они смотрят его с удовольствием. Мои фильмы не скучные, не длинные, не тоскливые. Я много занимаюсь формой, никакого отношения к концепции форма не имеет: форма есть форма, содержание есть содержание. Для меня форма важнее содержания.»

В этом интервью есть ответ на десятки критических статей, синефильских обзоров, где люди либо перегружают трактовками балабановские фильмы, либо недогружают смыслами. И те и те правы, потому что все это зависит исключительно от субъективного ощущения, умственной плотности и воображения. Так или иначе, форма - главнее. Если форма достойна трактовки, если притягивает взгляды и не отпускает мысли- все не зря. Так же в фотографии. Главное- форма. А дальше- дело зрителя. Не надо никому и ничего объяснять и писать длинные тексты. Статья в Сеанс

Океан 🤍 я, честно, не ожидала увидеть в Марокко такой океан. Если и возвращаться, то в один из таких городков на побережье. Фотографии из Касабланки, Эссуэйры и Агадира

Через 30 лет Пикассо купил картину Матисса из марокканского периода. Франсуаза Жило пришла в восхищение от теплоты и мощи, с какой эта картина была написана. И как же она поразилась, узнав от Матисса, что он писал «Корзину апельсинов», сидя в Танжере без денег и всерьез подумывая о самоубийстве. Вот этот последний факт натолкнул меня на мысли о том, какое искусство создает современный художник, кто его покупает и какая цель у обоих? Я иногда спрашиваю у своих покупателей, почему они выбирают ту или иную фотографию? Ответы всегда очень разные, но всегда есть вот это: «что- то ёкнуло». Тут надо понимать, что фотограф и художник создают одно и то же- просто временной отрезок «написания картины» разный. Но оба автора в какой- то рандомный момент понимают, что сейчас случилось то, что необходимо сохранить. Силе этой энергии и знания невозможно помешать. Покупая картину, написанную в пиковом состоянии эйфории художника, можно стать и соучастником и свидетелем. Это потрясающее чувство. У меня есть пара таких работ, на которые, я, как Щукин могу смотреть по часу в день и не насытиться. Будто у меня есть ключ. Наверное, таким должно быть искусство. Гуманистическим. Матисс держал свои горести при себе. Он не желал их никому показывать. Он хотел дарить только спокойствие и созерцательность ❤ Здесь можно вспомнить фовисткий, безумный в своем цвете «Танец». Казалось бы? Мы приписываем картине стихию эмоций! А покупателем стал снова Щукин, потерявший накануне четырех членов семьи. В этой картине он смог воссоединиться с ними. В этом самом танце ❤️

Часть 4 заключительная Книга, на которую я опиралась о марокканском периоде Матисса называется «Matisse in Morocco. 1912-1913. Paintings and drawings”, 1990 5 авторов из разных стран объединились и сделали немыслимое расследование того периода, заручившись поддержкой семьи художника и музейных хранителей. О дружеских отношениях Матисса, Щукина и Морозова написал Альберт Григорьевич Костеневич - автор десятков книг о французской живописи 19- 20 века, хранитель Эрмитажа, великий исследователь и искусствовед 💡 Еще одна книга, которую я очень жду, Джеффа Кёлера «Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство». Есть подозрение, что это будет похоже на Одиссею - роман о времени, выживании, поиске идентичности и возвращении в родные земли 🤌🏻 «К моменту отплытия Матисса в Танжер в 1912 году большая часть ярых поклонников более раннего периода публично ополчились против него, даже близкие друзья вроде Аполлинера и Сальмона. Гертруда и Лео Стайн, первые серьезные покровители, уже пять лет не покупали его картины…» Если верить другим источникам, то положение Матисса было действительно ужасным. …в среде авангардных художников его уже считали неактуальным. Он стал объектом публичных издевательств. Веселые последователи Пикассо, завсегдатаи кабаре Le Lapin Agile («Проворный кролик») на Монмартре, покрывали рисунками, направленными против Матисса, рекламные плакаты у писсуаров холмистого района Парижа. Они бросали резиновые дротики в портрет дочери Матисса, который тот подарил Пикассо…» «В репортаже газеты The New York Times после демонстрации нескольких работ Анри Матисса на Арсенальной выставке в Соединенных Штатах в 1913 году говорилось: «В первую очередь стоит отметить, что его картины уродливы, лишены глубины и отвратительны нам своей человечностью». В Чикаго преподаватели и студенты факультета живописи (будущие художники!) устроили протест и разыграли суд над «Henry Hair-mattress» (Анри - Волосяным Матрасом) у южного крыла Института искусств: «Вы обвиняетесь в убийстве искусства, поджоге рисунка, грабеже живописи, полном уничтожении цвета, преступном использовании линий, общеэстетическом заблуждении и упрямом извращении названий». Его признали виновным, и три копии картин Матисса были сожжены вместе с его чучелом.

Часть 4 заключительная Книга, на которую я опиралась о марокканском периоде Матисса называется «Matisse in Morocco. 1912-1913. Paintings and drawings”, 1990 5 авторов из разных стран объединились и сделали немыслимое расследование того периода, заручившись поддержкой семьи художника и музейных хранителей. О дружеских отношениях Матисса, Щукина и Морозова написал Альберт Григорьевич Костеневич - автор десятков книг о французской живописи 19- 20 века, хранитель Эрмитажа, великий исследователь и искусствовед 💡 Еще одна книга, которую я очень жду, Джеффа Кёлера «Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство». Есть подозрение, что это будет похоже на Одиссею - роман о времени, выживании, поиске идентичности и возвращении в родные земли 🤌🏻 «К моменту отплытия Матисса в Танжер в 1912 году большая часть ярых поклонников более раннего периода публично ополчились против него, даже близкие друзья вроде Аполлинера и Сальмона. Гертруда и Лео Стайн, первые серьезные покровители, уже пять лет не покупали его картины…» Если верить другим источникам, то положение Матисса было действительно ужасным. …в среде авангардных художников его уже считали неактуальным. Он стал объектом публичных издевательств. Веселые последователи Пикассо, завсегдатаи кабаре Le Lapin Agile («Проворный кролик») на Монмартре, покрывали рисунками, направленными против Матисса, рекламные плакаты у писсуаров холмистого района Парижа. Они бросали резиновые дротики в портрет дочери Матисса, который тот подарил Пикассо…» «В репортаже газеты The New York Times после демонстрации нескольких работ Анри Матисса на Арсенальной выставке в Соединенных Штатах в 1913 году говорилось: «В первую очередь стоит отметить, что его картины уродливы, лишены глубины и отвратительны нам своей человечностью». В Чикаго преподаватели и студенты факультета живописи (будущие художники!) устроили протест и разыграли суд над «Henry Hair-mattress» (Анри - Волосяным Матрасом) у южного крыла Института искусств: «Вы обвиняетесь в убийстве искусства, поджоге рисунка, грабеже живописи, полном уничтожении цвета, преступном использовании линий, общеэстетическом заблуждении и упрямом извращении названий». Его признали виновным, и три копии картин Матисса были сожжены вместе с его чучелом.

Как удивительно точно заметил Матисс, некоторые путешествия делают нас более рассеянными. Именно поэтому он не вернулся в Танжер в третий раз. То откровение, которое ему было подарено во время второй поездки, важно было не расплескать. Он наверняка хорошо запомнил чувство растерянности, когда решил дописать картину из первой поездки. Вернулся через 5 месяцев, и разочаровался, не увидев, что ожидал 🤩 Невозможность сконцентрироваться я очень сильно ощутила в Марракеше. Переполненное и заполненное до пределов место стало для меня пустым и бессмысленным. Я испытала сильное облегчение, когда мы уехали в Уарзазат. А, вот, когда мы оказались в горах Атласа, было ощущение, что мы вступили совсем в иное измерение времени и пространства. Берберское влияние, затягивающий внутрь горный ландшафт, удивительный шрифт, похожий на знаки письменности майя (как я жалею, что мы не доехали до марокканских петроглифов), и, недоступный, хоть и очень желанный для понимания жизненный ритм местных горцев, в сердце которого «созерцание, отстраненное спокойствие и благородство» (что часто принимают за лень) Матисс надеялся, что жизнь в Марокко выведет его из фовизма, даст какие- то новые ростки для обновления, а в итоге, неожиданно для самого себя принял за основу собственного творчества желание быть чрезмерным и декоративным, а не абстрактным и модным. Он вдруг увидел всю эту избыточность востока- начиная с цветочных райских садов на коврах и заканчивая коврами из луговых цветов под ногами и то, что раньше подавлял силой воли, освободил от каких- то сдерживающих рамок. Декоративный восток научил его соединять растительное, животное и человека. Этот принцип он взял за правило и не отклоняясь, следовал ему всю жизнь. Он перепридумал искусство под себя, а не наоборот. Почему я все это анализирую? Ну потому что нечто похожее испытываю на собственной шкуре. Потому что фонит современной фотографией, а любая декоративность и интерьерность творчества сводится к поверхностности 🌸 Матиссу на тот момент 44 года, Пикассо 30 и его кубизм напирает с тонкой силой, что Матисс (в панике) создает нечто похожее. Вот поэтому и случился Танжер- максимальная дистанция от внешних раздражителей. Его опыт встречи весны в Марокко можно было свести к его же собственной цитате: «Цветы дают мне хроматические впечатления, которые остаются неизгладимыми на моей сетчатке, как след от раскаленного железа». 🪻🌹 Последняя - «Марокканцы» Матисса 1915 года Та самая ))

На фотографиях все, что нужно знать про Марракеш 💙 Majorelle blue в садах Мажорель, развеянный прах Ив Сен Лорана, тесные улочки в Медине, известная кофейня Bacha, руфтопы, берберские ковры, вездесущие кактусы, мопеды, люди, навязчивые мозаики, роскошные некогда дворцы и наш затопленный риад и наконец … снег! 😂

Вообще, я даже удивилась, что в Марокко совершенно не спекулируют Матиссом, в отличие от Ив Сен Лорана, в музей которого билеты лучше покупать за пару недель 🤩 Наши с Матиссом впечатления- дуэты 🙂

Часть 2 Коллекционеры Перед поездкой в Марокко Матисс посещает Россию, где его покровители- Щукин и Морозов заказывают написать для них несколько картин. Самым же главным впечатлением для Матисса в России были русские иконы из коллекции Остроухова и изображения святых в Успенском соборе в Кремле. Он был глубоко тронут и впечатлен. Заимствованный из христианской живописи формат вертикальных декоративных панелей, появившихся вскоре в гостиной Щукина в виде «Стоящая Зора», «Марроканец Амидо» и синий марокканский триптих у Морозова- тому подтверждение. Коллекционеры ждут заказанные работы более двух лет (!!!). В своих письмах Матисс объясняется невозможностью творить, и кроме эскизов он так и не продвинулся вперед. Второе путешествие в Марокко Матиссу необходимо для того, чтобы таки уловить то, что не удалось в первый раз, убедиться в достаточности накопленного опыта, и, завершить начатое. По возвращении он отправляет работы не напрямую заказчикам, а через выставку сначала в Париже, а потом в Берлине (за эти нюансы очень сокрушается в письме 😚😅). Вообще, сложилось впечатление, что он до конца не был уверен как выгоднее сложить триптихи, кому и что продавать. Судя по переписке, один из мощнейших триптихов, на мой взгляд, предназначался сначала для Морозова, но потом вдруг был перепродан в галерею Бернхайм в Париже. За выполненный для Морозова триптих он просит 24000 франков (примерно 150 000 долларов на сегодняшний день). Да, это очень большие деньги по тем временам 😎 «Вид из окна. Танжер» «Зора на террасе» «Вход в касбу» Сейчас, все три воссоединены и находятся в Пушкинском музее. Господин Щукин не нарадуется своей картиной «Арабское кафе», которую разместил в гардеробной (стоимость 10000 франков). В ответном письме Матиссу он пишет, как сильно она ему нравится. Он проводит перед ней по часу каждый день и гордится тем, что его дом становится музеем Матисса 🤩 Позже он приобретет из марокканской серии: «Букет цветов. Каллы», «Стоящий марокканец в зеленой одежде», «Голубая ваза с цветами на синей скатерти» и наконец дождется своих вожделенных «Красных рыбок».

Марракеш из окна машины 🌧 Из-за ливня цвет стен из теплого и уютного превратился в холодный и пугающий. Находиться внутри такого цвета оказалось очень тяжело, глаза искали выход, и мой внутренний художник резко опустил все шторки в паническом припадке )

29 января 1912 года Анри Матисс прибыл в Танжер, который благодушно встретил его великолепной погодой. Наверное, ему следовало бы получше узнать о климате тех мест, потому что весь последующий месяц все друзья художника получали примерно одинаковые письма: «Вот. Мы под дождем. Постоянный потоп». «С тех пор, как мы прибыли, восемь дней назад, это было откровенное наводнение». «Ах, мой друг! Какое бедствие! Мы прибыли в понедельник в три часа. Сегодня у нас суббота, и мы только и видели, как дождь становится все сильнее и сильнее. Я не знаю, что это значит, как и жители Танжера. Они никогда не видели ничего подобного. Они даже гораздо более удивлены. Что делать? Великий Бог! Свет такой же яркий, как в подвале». Мы когда-нибудь увидим солнце в Марокко?!-писал он Гертруде Стайн. Постоянная перемена погоды нагнала на Матисса страшную депрессию и приступы тревоги. Он не мог работать, выполнять заказы (Щукинские, конечно), а к апрелю и вовсе потерял надежду увидеть то, что наобещал ему один парижский «инфлюенсер» Пьер Лоти в книге, выпущенной в 1890 «В Марокко», где тот щедро приукрасил свой текст описаниями обширных зеленых полей ирисов, нарциссов, папоротников и трав, необузданном пейзаже, поведал о таинственных людях, пустынных улочках Танжера, лабиринтах Феса и тп. Это была самая настоящая «экзотизация» места, которое для европейцев казалось загадочным, атмосферным и живописным. Но реальность тех мест сильно отличалась от восточной сказки. Что- то похожее я тоже чувствую, потому и не могу никак приступить к рассказу о Марокко 🌼 После того, как дождь закончился, вся марокканская земля превратилась в цветущий луг. Для Матисса это было словно откровение. Он писал, не скрывая своего очарования: «Эти равнины были зеленого цвета, нежного и свежего: бесконечный, совершенно новый зеленый цвет апреля». Матисс еще раз вернулся в Марокко на следующий год и с тех пор его живопись изменилась навсегда.