нет было

* есть только центр стихотворения, его пиявки. в центре с—ия идёт ночь, решительно, завираючи. мимо блуждают ранние шаги, как «я был бессилен, но не могу не выговориться / поэтому соберусь с мыслями, и даже ты не остановишь меня, дьяволица»! это ровно тот момент, когда стыд обращается в снег, засыпает собственные буквы, обратно, ночь разрешается, даже дыра

Друзья-подписчики! Я в довольно дурацкой ситуации. Моего основного источника дохода (грант на книгу о свердловском андеграунде) хватает ровно на ипотеку, а сил, чтобы зарабатывать еще, часто недостаточно. Сейчас из места, о котором я пишу книгу, я хочу попасть в место, в котором живу. Буду благодарен донатению на дорогу: 4817 7601 4947 3583 *За помощь я с радостью пришлю вам какие-нибудь из еще не изданных книг (если укажете, куда прислать). Спасибо!

Стараниями Стаса Снытко вышел мой рассказ в Postnonfiction, спасибо. Это первый текст из цикла порнорассказов. Все они посвящены недостаточности сексуального желания и ненужности его удовлетворения, точнее – наслаждения от принятия недостаточности. Poor'n'hub – это платформа, где собирают видео, исключающие восхождение возбуждения к оргазму, с прерывистым ритмом, кривой загрузкой, с вялыми случаями неполучившихся соитий. Так и представил он, как ебется. Но нет, пора открывать компьютер. В нём в самом деле показывают, что надо. Сегодня Tor работает недолго, наводишь мосты, сначала прогружаются буквы, потом геометрические фигуры фреймов, потом иногда картинки. Видео ждешь по 4—6 минут. До видео даже далеко. Просто стримят. Если ты активный зритель, то можно выбирать. Пока получаешь медленную нарезку. Все половые органы каждого видео расположены внизу, они прогружаются дольше всего, ниже. Рты во избежание всякого тоже расположены низко.

Вышел в «Вещи»‎ автотекст «Две тысячи я один, но с бабушкой»‎ о моих 2000–2001 гг. Это попытка вернуть тому 5-му классу длительность. * * * У бабушки болят ноги, это тромбоз. В юности, зрелости она много занималась танцами. Сейчас на голенях у нее фиолетовые линии, иногда они разрешаются красно-синими сгустками опухшей крови. Мази не помогают. Она решает лечиться пиявками. Мы живем в корпусе, стоящем ближе всего к пляжу. Всё внутри цвета грязной морской волны. Пиявки живут в огромной 5-литровой банке, она накрывается марлей. Они мне не нравятся, хотя я и смотрю на них искоса, они живые, жирные и живут по каким-то своим законам. Иногда я подсыпаю им травки c газона вокруг. Один раз мы приходим с мероприятия — пиявки сбежали, разбрелись по комнате, я оглядываю их везде, под кроватью, на столе, на полу, брезгливо собираю обратно. Кто-то пропал окончательно.

Иногда от слова, от конкретного слова, я жду больше, чем оно мне готово ждать. И тогда я путаю уют слова с его смысловой бездонностью. Как в моем любимом слове «снег». Пытаюсь представить его и сплошным, и всеобщим, и одеяльным, и рассыпчатым. Универсальной материей, в которой можно скрыться. Бонусом мой старый текст года 14-го: * изобретатель снега шьёт рубашку он уродился и                           оболган в срок его накрыло вечером как башню где выжжен верх                             примятый как метро   в галде́ окна он   не бросит                            рукава  оживлены                      как громкая трава копая в днях передовую осень                       стоймя на головах родительно   он ошивается у инея без тени изобличая дно                             без памяти                                                  следя за ростом снега,                                что шнурует темень и замерзает ветром                                       как дитя:                            вырасту  напополам я                в рубашку! тень  на башке — летящая дитём…   так писчий сын зачёсывает в шапку: изобретённый           изобретём!                             снег

Пытался написать новое стихотворение «по тв снова показали сериал с невозможностями это моё любимое перед рассветом по сюжету я иду и иду вскользь дно задевает моих персонажей наши дети становятся остальными и ребро распускает руки», Но дописать его тоже невозможно: на то, до чего оно пытается дотянуться, у меня не хватает сил, поэтому последняя из написанных строчек – довольно вялый сюрреалистический бульон. Надеюсь, будет возможно просто прилеплять к стихотворениям, которые не получается закончить, облака невозможности, размытости, пустоши.

​​Новый и последний в этом сезоне выпуск «Облака речи». Говорим с литературоведом и историком культуры Кириллом Осповатом — о «Езде в остров любви» Поля Тальмана в переводе Василия Тредиаковского, о галантности и адюльтере, о политике и пространстве эротизированного общения.

Иногда кажется, что любое завалившееся в компьютер изображение обретёт особый смысл, когда начнёшь писать под ним текст; поднимет слова, заполнит пустоты. Но это только сгусток линий, размазывающих взгляд по себе, меняющий изнутреннюю плоть: мы смотрим, и отпечатанное преломляет наши присущие линии видимости. И вот мои руки не исправить, мою раму не совместить с углом обзора. Зато темнота чувствуется лучше, прохладнее. Frank Auerbach — J. Y. M. Seated, 1976.

это было так грустно и одинаково когда мы превратили в. бородина в зубы чтобы он откусывал наши лишние слова

* летний снег пахнет катастрофой не только ее пыльцой но и объятиями туманами путешествием он ни разу не усмехнется /о/ катастрофе даже когда узнает что запах живет не только ее синтаксисом но и синтаксисами синтаксисами синтаксисом

Иногда случайность может проткнуть время насквозь. Вчера я был у Александра Гуза, поэта, друга Сергея Сигова и Анны Таршис, связь с которым оборвалась 55 лет назад. С 1969 года он не общался с ними, исследователи его тоже не находили. Гуз участвовал в делах вологодских анархо-дадаистов и был очень частым автором журнала «Номер». У него сохранились волшебные и разнообразные архивы, над которыми у меня еще кружится голова. Но к случайности. Я просто вбил в ВК фамилию «Гуз», город «Вологда» и нашел всего одного человека, он оказался родственником того самого. И теперь благодаря случайному тыку в поиске удастся узнать и о вологодском периоде Сигея (пока Гуз единственный человек, обнаруженный оттуда), и о его ранних вкусах, и о свердловско-ленинградско-армейских пребываниях, и еще кое-что. То есть самое главное, видимо, тыкать без уверенности, без точности, с легкой наглостью к вместимости и связности мира. *А картинкой прилагаю стихотворение Гуза, которое Сигей ставил выше всего Пастернака.

Виктор Кривулин *** Не знаю ни одной судьбы неискалеченной. Не знаю ни одного лица с осмысленностью черт. Одни подспудные грибы, из ничего произрастая, насупились — и каждый интроверт. Одна агрессия тоски. Фугообразное развитье вытья на лестницах ночей, — одушевленные куски вселенской плесени. И сырость общежитья. И дождик родины ничьей.

Фотодокументация проекта

8-9 июня во владивостокской гостинице «‎Моряк» прошла финальная часть моего проекта «‎Возвращаясь, чего ты ждешь?» для ЦСИ «‎Заря». Мы сняли на двое суток семейный номер, сходный с тем, в котором я жил с мачехой в 2000-м году в этой же гостинице. Тогда мы ждали отца, он должен был прилететь во Владивосток, но по дороге его убили. В рамках проекта люди записывались на 45-минутные сеансы нахождения в номере. Всего за двое суток был 21 сеанс. Между этими 45-минутками я и Тимофей производили приборку в номере, убирая следы предыдущих посещений. Рада заводила нового человека. В номере я (за исключением одного раза) не присутствовал. Каждый сеанс отличался от предыдущего. В номере лежали обычные гостиничные предметы (мыло, полотенца, чайник, подушки и др.) в дефолтном порядке, но всегда было какое-то сгущение объектов в одном из мест, указывающее на след недоступного события. Это мог быть контур трупа мелком на полу и сгруженная на кровати мебель, или мягкая игрушка в ванной, по которой била струя из душа и т. д. Эти следы не отсылали ни к моему опыту пребывания, ни, вероятно, к опыту присутствующих. Они позволяли создать симметрию встречи с остаточным — для меня, присутствующего косвенно, для пришедших — присутствующих непосредственно. Гостиничные предметы были окружены записками с отчужденными текстами: в них были обращения, указания, но смазанные, нечеткие: «Состоялось ли? / Или чего-то не хватает? / Ну и хорошо» или «Здесь столько получится сделать. / Например, выбрать» или «Мы видим, / мы разве, / мы темно» и т. д. Каждый сеанс записки перепрятывались, старые частично убирались, подкладывались новые. Они порождали цепочку коммуникаций внутри номера, но из-за нечеткости сигнала обращения, коммуникация надламывалась, присутствующий оказывался в недоговоренности. Кроме записок, в каждом сеансе лежали несколько десятков отрывочных моих воспоминаний из Владивостока 2000-го, это более четкая карта. Все эти неполные, неточные наложения позволяли каждому картировать номер осторожно, пунктирно, украдкой обнаруживая рвущиеся связи или склеивая важные участки хрупким усилием. Гостиничный номер как гетеротопия, как пространство призрачное — оно не может полностью принадлежать. В нём были призраки трех типов: я, присутствующие и камеры, все мы оставляли расслаивающиеся следы и артефакты наблюдения, наполняя место сгущениями в ожидании (неосознанном) какого-то иного существа. Конфигурации предметов, ожиданий, записок вступали в хрупкие и неловкие конфликты, пространство раскалывалось и уставало. Когда закончился второй день, я ощутил, что мы выпотрошили номер настолько, что в нём больше некому находиться, нечего ждать.

​​Новый выпуск «Облака речи». Говорим с поэтом и прозаиком, автором романа «Свидетельства обитания» Денисом Безносовым — о людях, скрывшихся от дождя, о кинематографическом, о сочетании высушенности с избыточностью и о том, как быть наедине с предметами.

лежишь мертвый среди возможностей и дни падают на тебя со скоростью ветра скоро поезд откусит тебе головы и те из тебя кто не успеет унести ноги просто прочтет, может быть

Пишу статью о любимом американском режиссере-экспериментаторе Пэте О'Нилле. Он известен как мастер работы с оптическим принтером, позволяющим множественно манипулировать с плёнкой, копируя ее, потом зумируя, накладывая фильтры и т. д. Эти принтеры О'Нилл использовал, работая с коллегами, например, над «Звёздными войнами» (светящийся труп Оби-Вана) или «Суперменом IV» (сверкание радиактивной ауры). Оптический принтер позволял О'Ниллу создавать абсолютно новую топографию кино как местности. Предмет мог становиться одновременно горизонтальным и вертикальным, просвечивающим и плотным, находящимся внутри ландшафта, но сквозь него и т. д. Если в «Звёздных войнах» эти чудесные взаимопроникновения пространств исключены, приручены нарративностью, то в авторских фильмах О'Нилла — освобождены; Об этих зазорах, в которые можно смотреть с помощью оптического принтера своего воображения, я и пишу. *Приложил несколько скриншотов из любимых фильмов.

16 ИЮНЯ – 30 ИЮНЯ / ВОЗВРАЩАЯСЬ, ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ? / ПРОЕКТ РУСЛАНА КОМАДЕЯ 15 ИЮНЯ / 17:00–19:00 / ПРЕЗЕНТАЦИЯ ПРОЕКТА ⏺В эту субботу приглашаем вас на итоговую встречу с уральским перфомером, писателем и поэтом Русланом Комадеем. Арт-резиденция «Заря» стала для него реверсивным пространством вытесненных воспоминаний. Семейная история привела его во Владивосток в 2000 году, в девятилетнем возрасте, и оборвалась там же с трагической потерей отца. Фрустрированное состояние ожидания главы семьи в незнакомом портовом городе стало для Комадея отчужденным опытом из его детства, на котором он в итоге сконструировал свою интервенцию во Владивостоке 24 года спустя. «Тогда во Владивостоке я успел полюбить первый эпизод «Звездных войн», «Матрицу», напересказывать местным ребятам страшилки Успенского и наесться кедровых орехов», – вспоминает Руслан. Для своей перформативной инсталляции художник арендовал номер в той самой гостинице «Моряк», где он ждал своего отца со своей мачехой. Через записки, ситуации и артефакты автора, помещенные в гостиничную обстановку, Комадей поднимает вопрос о биографии вещей и о том, как много, или, наоборот, ограниченно мало, они могут сказать внешнему наблюдателю. Также он оркестрирует ситуацию лиминального опыта случайного посетителя номера, наполняя его ощущениями ожидания и перехода, временности, промежуточности и незаполненных пустот. 🗣Как реагировали участники перформанса? Какие впечатления у автора проекта спустя полтора месяца пребывания во Владивостоке? Как повлияло на него исследование собственной памяти? Узнаем уже послезавтра. Вход свободный. 🎧 А для более полного погружения в историю рекомендуем прослушать подкаст «ЗакутокМедиа» на удобных вам платформах.

В падающем состоянии, когда тело и мысль скукоживаются в рыхлый контур раздражения, у меня изменяются привычки. Становятся более узкими. Чтобы исключать прокрастинацию, я блокирую сайты, потом учусь искать их в других браузерах, те удаляю. Телефон перекладываю или выключаю, или усложняю пароль. Желание отложить деятельность, не делать нужное требует увеличивать маршруты, искать телефон, поднимать с пола, включать, скачивать другой браузер и т. п. Усталость необорима, и она ветвится свободно, у нее есть какое-то разнообразие и простор, у меня пока нет, я уткнулся в точку бессилия.

Тур Ульвен МУЧИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ Я не люблю эту пищу, она имеет вкус пыли. Я привык питаться живым, тем, что еще ползает и вертится во рту, птицами, бьющими крыльями, в то время как их нежные косточки хрустят. А больше всего мне хочется отведать дичь и охотника, несущихся вдоль и поперек языка, чтобы сгинуть в сердце леса, на дне замаскированной ямы, на острых кольях, где забальзамированные и разукрашенные трупы лежат, будто в стеклянной коробке, полной тумана и страшных сказок. Пер. Иосифа Трера и Дмитрия Воробьева