между приговым и курехиным

Владислав Краснощек. «Пермские фантасмагории»

речь ночью можно так сказать речь как она есть иначе говоря речь чего она хочет Всеволод Некрасов

Герман Лукомников читает стих Мирослава Немирова о концептуализме на втором дне концептуализма в Лахесисе Видео: Юлия Мамлеева

Семён Файбисович. «Есть жильё - есть и…» из цикла «Электричка», 1990 год.

Письмо Юрия Лейдермана: Дорогой Юра, пытаясь выполнить твою просьбу — «рассказать, как я стал художником» (если предполагать, что я им всё-таки стал), я решил просто составить нижеследующий список. Можно предположить, что не случись хотя бы одного из этих событий, я бы художником не стал. Конечно, было и многое другое, что зависело уже от меня самого, но об этом трудно говорить в рамках автобиографического текста, как в силу некоторой интимности этой темы, так и в силу того, что пока еще ничего не ясно. Выставка коллекции Хаммера в Одесском художественном музее в 1969 или 1970 году. Книга Л. Волынского с двумя повестями: «Семь дней» — про то, как спасали сокровища Дрезденской галереи, и «Зеленое дерево жизни» — про импрессионистов. Выставка каких-то офортов Пикассо в Одесском музее Западного и Восточного искусства. Фильм «Жажда жизни» с Керком Дугласом. Какая-то книжка про сюрреализм, кажется, перевод с болгарского. Передачи «Голоса Америки». Книжка Перрюшо «Жизнь Ван Гога». Хард-рок. Зал постимпрессионистов в Московском музее им. Пушкина. Володя Верещагин, который сказал: «…хватит пиздеть…». Книжка «Кризис безобразия» и несколько других того же рода. Образчики «абстрактных стихов» Кандинского и стихов Бретона в каких-то из этих книжек. Знакомство с Ануфриевым. Каталог Криса Бердена, который я увидел в гостях у Миши Рошаля. Знакомство с Монастырским. Но написав все это, я подумал, что на самом деле я просто хотел стать в детстве геологом и по существу стал им. Геологом в толще случайного. 2 декабря 1996

Немного о роли «Поп-механики» в становлении новой культуры от непосредственных участников БГ: «Популярная механика» исполняет важную роль в процессе разложения нынешней культуры и появления новой. Курёхин: То есть она одновременно венец умирающей культуры и в то же время первенец нарождающейся культуры. То есть она совмещает в себе два начала: тотальной смерти и тотального рождения. То есть она выполняет функцию Спасителя.

Геннадий Айги

Bjork wins International Female presented by Alexander McQueen & Honor Fraser. BRIT Awards 1998: I AM GREATEFUL GRAPEFRUIT

Африка и любера, 1987 год. Фотография Сергея Борисова

Владимир Немухин. Пасьянс «Не кантовать», 1971 год.

21 марта — Всемирный день поэзии!

Геннадий Айги

пешеходный переход говорит со мной по-русски трансгрессивный переход уже больше по-французски а трансгендерный так тот исключительно английский что еще добавишь вот может быть и в этом списке есть другие языки недоступны и легки

Рубрика «Советы от Баширова»: Образ жизни художника формулируется — от Пазолини до Ван Гога — одним способом: или ты идешь на бессмертие, или ты быдло-быдлячее.

В абсолютном большинстве случаев бахтинский «полифонизм» понимается как протест против «монологизма» современной ему сталинской идеологии, а «карнавализм» — как реакция на серьезность и непререкаемость официального советского образа жизни. <…> Между тем Бахтин если на чем и настаивает, то именно на тотальности карнавала, весь пафос которого состоит в разрушении автономии человеческого тела и существования: карнавал общенароден (народность, кстати, характерное понятие именно сталинской культуры, сменившее «классовость»). <…> Бахтин с ликующими интонациями передает раблезианские описания ужасающих карнавальных побоищ, «забрасывание веселой материей — калом — и заливание мочой», ритуалы карнавальных оскорблений, «развенчаний и увенчаний», образы карнавальной торжествующей Смерти, символизирующей народную радость по поводу «гибели всего мертвого и отжившего». Он приветствует при этом именно карнавальный пафос «окончательной смерти», победы чисто материального принципа, отрицающего все трансцендентное, идеальное, бессмертное. Короче, карнавал у Бахтина ужасен — не дай Бог попасть в него. Бахтинские описания карнавала безусловно рождены опытом Революции и Гражданской войны. Однако, возможно, в еще большей степени они воспроизводят атмосферу сталинского террора тридцатых годов, по воспоминаниям многих современников, носившего — с его неправдоподобными восхвалениями и поношениями, с его «веселыми увенчаниями-развенчаниями» жертв — ярко выраженные карнавальные черты. О специфической веселости тридцатых годов сохранилось множество свидетельств: между прочим, показательные процессы того времени часто сопровождались смехом публики, и тема карнавала присутствует в сталинской культуре не только у Бахтина. Не зря и сам Сталин сказал тогда: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее». На сталинский контекст указывает также то обстоятельство, что и полифонический роман, и карнавальное действо, имея народное происхождение, все же де-факто разыгрываются у Бахтина конкретным автором, стоящим «за сценой», — Достоевским или Рабле, что косвенно указывает и на автора «жизненного текста», которым мог быть только Сталин. Все эти соображения наводят на мысль, что целью Бахтина была отнюдь не критика Революции и сталинского террора, а их теоретическое оправдание в качестве извечного ритуального карнавального действа. Не карнавал здесь выступает как фрустрированная Революция, не смогшая реализовать свой полный потенциал, а, напротив, карнавал оправдывает абсурд и жестокость Революции во внеисторическом пространстве релятивирующего чистого смеха. Современные интерпретаторы Бахтина мыслят чаще всего предреволюционно, но сам Бахтин был постреволюционным мыслителем. Революция для него менее всего могла быть ценностью сама по себе. Трагедия Революции была понята Бахтиным как часть единой космической трагедии жизни, которая может и должна получить «эстетическое оправдание», — и в этой своей интенции Бахтин был отнюдь не одинок, поскольку эстетическое оправдание эпохи было одной из основных тем тогдашней русской культуры в целом. Сталинская Россия была, по существу, истолкована Бахтиным в ницшеанских терминах аполлоновского и дионисийского начал. Карнавал и есть у Бахтина синоним дионисийского: жертва аполлоновского сталинского террора переживает его как ритуальное саморастерзание, как добровольный карнавальный акт и тем самым преодолевает этот террор, изнутри меняя его смысл. Характерно вместе с тем, что это преодоление у Бахтина лишено того экстаза выхода в универсальное, или растворения в безличном, которое составляет основной пафос дионисийского у Ницше. Для Бахтина индивидуальность радикально ограничена и конечна. В карнавале эта конечность становится для нее окончательно очевидна. Третьим смеющимся оказывается народ или космос, — личность не имеет никаких шансов, кроме как осознать свою гибель в качестве позитивной ценности. Борис Гройс, «Между Сталиным и Дионисом»

Всеволод Некрасов

Игорь Макаревич. «Воспоминание о друге», 1979-1989 год.

Просто видео с недовольным Тарковским