Ultima Psyche
الذهاب إلى القناة على Telegram
Елена Тулина, клинический психолог, редактор @monocler Исследуем сознание, нарциссизм, психотические зоны психики и наши отношения с ИИ через призму психоанализа и не только. Запись на консультацию: @ultimatuli Сайт: https://monocler.ru/elena-tulina/
إظهار المزيدلم يتم تحديد البلدالفئة غير محددة
252
المشتركون
+124 ساعات
لا توجد بيانات7 أيام
+230 أيام
جاري تحميل البيانات...
القنوات المماثلة
لا توجد بيانات
هل تواجه مشاكل؟ يرجى تحديث الصفحة أو الاتصال بمدير الدعم الخاص بنا.
سحابة العلامات
لا توجد بيانات
هل تواجه مشاكل؟ يرجى تحديث الصفحة أو الاتصال بمدير الدعم الخاص بنا.
الإشارات الواردة والصادرة
---
---
---
---
---
---
جذب المشتركين
يوليو '26
يوليو '26
+1
في 0 قنوات
يونيو '26
+3
في 0 قنوات
Get PRO
مايو '26
+3
في 0 قنوات
Get PRO
أبريل '26
+5
في 0 قنوات
Get PRO
مارس '26
+5
في 0 قنوات
Get PRO
فبراير '26
+5
في 0 قنوات
Get PRO
يناير '26
+21
في 0 قنوات
Get PRO
ديسمبر '25
+15
في 2 قنوات
Get PRO
نوفمبر '25
+7
في 0 قنوات
Get PRO
أكتوبر '25
+225
في 0 قنوات
Get PRO
سبتمبر '250
في 0 قنوات
Get PRO
أغسطس '25
+8
في 2 قنوات
| التاريخ | نمو المشتركين | الإشارات | القنوات | |
| 09 يوليو | 0 | |||
| 08 يوليو | +1 | |||
| 07 يوليو | 0 | |||
| 06 يوليو | 0 | |||
| 05 يوليو | 0 | |||
| 04 يوليو | 0 | |||
| 03 يوليو | 0 | |||
| 02 يوليو | 0 | |||
| 01 يوليو | 0 |
منشورات القناة
Это Константин Анохин в недавнем интервью. Сознание — «Проблема № 1», это понятно. Ещё одна важная вещь оттуда – обсуждение феномена «парадоксальной ясности сознания», когда люди с тяжелейшим разрушением мозга (например, при глубокой деменции, болезни Альцгеймера) иногда за несколько часов до смерти внезапно приходят в полное сознание, к ним возвращается память и речь, они узнают близких и ясно мыслят. Теперь это не просто факт из чатов медсестер, а феномен, которому посвящаются серьезные исследования. С одной стороны, это намекает на то, что структура личности может сохраняться в скрытом виде, даже когда наше «железо» почти разрушено; с другой стороны, показывает, что кора мозга играет пусть важную, но далеко не главную скрипку в нашем переживании «я есть». У Константина Анохина есть гипотетическое объяснение этого феномена: перед смертью происходит экстремальная активация медиаторных и гормональных систем организма, которая приводит к временной интеграции остаточных элементов гиперсетевой структуры опыта (когнитома). Если вспомним идеи Солмса о скрытом источнике сознания, то здесь объяснение может быть через мощное аффективное возбуждение, которое запускается стволом мозга, где, по его мнению, и зарождается первичное сознание, первичная самость. В любом случае, вопрос «кто такой "кто"» остаётся открытым, а такие феномены лишь подсвечивают его сложность и фундаментальность.
| 2 | Я считаю, что движение в этом направлении, в отношении понимания сознания, — это не только экзистенциальный вопрос того, кто мы (а это означает, что будет после смерти, а это означает, в чём смысл жизни), и если ответ такой, то это значит, как прожить свою жизнь, в отличие от ответа, который даёт религия. Но это вопрос, связанный с массой других, более широких проблем. Это охватывает целый мир. Как нам общаться с миром животных? Мы единственные в этой вселенной, кто обладает этим? Или то, что мы узнаем в ближайшие годы или десятилетия, сместит нас с этого пока единственного пьедестала, на котором мы держимся? Или всё-таки в мире «кто» есть системы 1, которые являются одушевлёнными, а есть системы 2, которые являются одушевлёнными, но имеют ещё нечто, к чему мы принадлежим? Где демаркация между этим критическим переходом? Что с сознанием у искусственного интеллекта? Пока все бесплодные спекуляции и борьба мнений, вышедших на первый план в последние годы в этой области, наивны и беспомощны, если мы не понимаем, что такое сознание. Как мы можем обсуждать этот вопрос, если мы не знаем принципиальную природу сознания у единственной системы, насчёт которой мы уверены? Только проецируя это понимание на искусственные системы, мы можем понять, что там происходит, каковы риски, можно ли создать искусственное сознание (что я считаю сейчас крайне опасной идеей и абсолютно ненужной) и до познания законов окружающего нас мира и тех сложностей, с которыми физика сталкивается, погружаясь в тот мир, который недоступен эволюционно приобретённым нашим поверхностным взглядом, невооружёнными приборами, а позволяет нам, формулируя вопросы в нашем когнитоме, настраивать приборы на ответ «да» или «нет» и видеть только ответ этих приборов в сфокусированном нашим мозгом вопросе без наблюдения невооружённым взглядом. Огромное поле важнейших проблем человечества. | 84 |
| 3 | [Вопрос о сознании] Это вопрос, который возник у наших доисторических, видимо, предков в связи с осознанием наличия смерти, пониманием, что окружающие их сородичи умирают и тело перестаёт существовать, самоосознанием факта, что ты тоже умрёшь. И вопрос тогда не только «что последует за тем, как тело перестанет существовать?», а «кто я? кто я такой? откуда я пришёл? что я из себя представляю в тот момент, когда тело умирает? я где?» Это экзистенциальные вопросы. Они транслируются для меня в программу совершенно фундаментального исследования принципа: кто такие «кто»? Кто такие одушевлённые существа? Из уроков (вот мы с вами говорили, что ничего не проходит даром), из уроков своего общения с Далай-ламой я, например, среди многих вещей, почерпнутых мной от этой уникальной личности, великого ума, увидел его простое объяснение разницы буддизма. У него есть замечательная книга «Вселенная в одном атоме» о науке и о соотношениях с буддизмом. Гениальная книга совершенно. И он там просто объясняет различия между западной наукой и буддизмом в отношении центральной демаркационной проблемы в мире. Деление мира западным научным миром и буддизмом. Для западного мира он говорит: «Это деление на живое и неживое», а для буддийского мира такой проблемы не существует или она не основная. Основная проблема демаркации в буддизме — это деление на чувствующее и нечувствующее. Мы бы сказали на русском языке «одушевлённое и неодушевлённое». И в этом смысле горы, реки, камни и растения могут оказаться в одной части, и бактерии, а дождевые черви, осьминоги, птицы, млекопитающие, люди — в другой части. И чем они отличаются? Что случилось в ходе развития нашего мира поверх дарвиновских законов, что создало эту качественную разницу? Это фундаментальный вопрос, научный вопрос. Вот это наше познание мира, оно замыкается потом, безусловно, на то, что эти sentient – чувствующие, разумные, одушевлённые – существа обладают сознанием в той или иной его степени. А дальше вопрос сознания — это вопрос того, как мы познаём мир. И для меня одним из ключевых следствий ответа на вопрос о том, как устроено и работает сознание, является возможность проекции этого на познание физического мира и решение проблем, которые кажутся принадлежащими другим областям науки, физики, например: интерпретация квантовой механики, теория относительности. Всюду, где есть наблюдатель, который был вынесен Галилеем из этой картины в момент создания объективной физики, а теперь мы всё время сталкиваемся с его присутствием. И люди это понимали на протяжении конца XIX и XX века, но решения пока эзотерические, типа роли сознания в коллапсе волновой функции и так далее. Я думаю, что ответ должен оказаться гораздо более проникающим в природу познавательного аппарата человеческого мозга, когнитома в моей теории. | 82 |
| 4 | Ещё я вспоминала Рекалькати с его «Человеком без бессознательного», когда слушала Солмса (разбирали идеи Рекалькати здесь и здесь). Он связывает расцвет деструктивности влечения к смерти с исчезновением предела в современной культуре – символической функции Отца, инстанции, способной сказать «нет». «Срезание углов», о котором говорит Солмс, в каком-то смысле является тем самым забвением этого предела. Психическая работа, которую должен проделать субъект для получения желаемого, – это не только реальное усилие, но и необходимость принять факт, что не всё даётся сразу, что есть путь, а не волшебная таблетка (принцип реальности). То есть в самой этой работе уже заложен здоровый суперэговый компонент – принятие ограничения. Но это принятие чуждо нарциссически-всемогущественному обходу реальности.
И если мы посмотрим через эти призмы на культуру, на то, что нас окружает, то способов «срезания углов» наберётся немало (вдобавок к тем, которые уже перечислил Рекалькати): наши любимые всегда доступные и максимально расположенные к нам ИИ-компаньоны (попытка получить мгновенную разрядку напряжения там, где нужна была бы кропотливая работа по формированию привязанности; либо получение готового решения там, где не помешало бы движение мысли), запросы на мгновенное исцеление (без той самой изнурительной и порой болезненной психической работы), дейтинг-приложения, которые часто превращаются в имитацию реальной встречи (свайпы и короткие переписки, которые всегда можно закрыть, что защищает от реальной уязвимости и риска быть отвергнутым), поток рилсов в ленте (получение «короткого» дофамина вместо встречи с реальной потребностью или скукой/пустотой как сигналом), радикальный биохакинг как тотальный контроль и защита от непредсказуемости бытия, нашей конечности и переживания этого со всеми вытекающими (выбор пути, формирование ценностей, расстановка приоритетов и т.д.).
Думал ли Фрейд, что именно эта сторона влечения к смерти в итоге захватит нас? Вопрос, конечно, риторический. | 174 |
| 5 | Влечение к смерти и принцип Нирваны
Мне нравится ещё одна идея Марка Солмса, которая касается влечения к смерти и принципа Нирваны, осмысленных Фрейдом. Сама концепция до сих пор вызывает много споров, что неудивительно, так как у самого Фрейда это влечение объединяет два разных понимания, так и не сведённых им во что-то единое и непротиворечивое: с одной стороны, оно про нашу врожденную агрессию и деструктивность, с другой – про движение психики к нулевому уровню возбуждения, которому, по Фрейду, служит сам принцип удовольствия (поскольку целью любого желания (Lust) является его собственное завершение и угасание). В этом плане влечение к смерти понимается Фрейдом как «принцип Нирваны» – тотальное снятие напряжения и стремление к покою; своего рода «психологический дзен» или абсолютный гомеостаз, где отсутствуют какие-либо потребности.
Для Марка Солмса это вполне ложится на логику нейробиологии и психического гомеостаза (когда отклонение от гомеостатического баланса, вызванное любым влечением, требует от психики проделать определенную работу по удовлетворению возникшей потребности для возвращения в «нулевую точку» покоя). Однако он смещает акценты и считает, что влечение к смерти избавлено от каких-либо деструктивных коннотаций – оно работает по той же гомеостатической логике, что и любое другое влечение, и психопатология возникает не из самого стремления к покою, а из способов, которыми человек пытается его достичь. Здесь он говорит про обход принципа реальности. В норме, чтобы удовлетворить эмоциональную потребность (например, привязанность), человек должен проделать «психическую работу» в реальном мире: найти человека, развить в себе какие-то качества, чтобы вызывать ответные чувства, выстроить отношения. Но иногда нам хочется «срезать углы» – попытаться получить желаемое без собственного вклада (достичь Нирваны в обход реальности). Это может существовать лишь на уровне фантазий, но иногда принимает деструктивные формы. Так, разные виды аддикций активируют систему паники/горя (привязанности), на короткое время создавая иллюзию получения желаемого. Например, человек может страдать от сепарационного дистресса, но вместо того чтобы искать близости с людьми, он просто может потребить какое-нибудь вещество, чтобы мгновенно выключить это страдание и искусственно достичь состояния Нирваны. По Марку Солмсу, самоубийство в этой логике – самый радикальный способ отказа от реальности и поиска путей удовлетворения своих потребностей. Кто-то просто нажимает кнопку «стоп», чтобы выключить этот мир с его горестями и трудностями, перепрыгнув в блаженное небытие. Такие способы Солмс называет нарциссически-всемогущественными: человек пытается игнорировать условия существования ради немедленного избавления от боли, однако реальность всегда побеждает, и подобные решения приводят к разрушению – и психики, и жизни. | 171 |
| 6 | Когда я писала магистерскую по нарциссизму, перфекционизму и самоотношению, я наткнулась на статью Бенциона Сороцкина «Стремление к совершенству: избегание вины или избегание стыда?» (1985). Она интересна тем, что автор разводит два разных вида перфекционизма. Первый, невротический, довольно узнаваем: в его основе суровое суперэго, «тирания долженствований» по Хорни, строгий внутренний судья, требующий соответствия высоким моральным стандартам и т.д. Важно, что любой провал здесь переживается через чувство вины («я сделал что-то плохое», «я не должен был так поступать».). Довольно болезненное чувство, но поле конфликта в этом случае касается в большей степени конкретного действия, результата, а не себя как такового (хотя и здесь может быть масса искажений).
В случае с нарциссическим перфекционизмом, согласно Сороцкину, стремление к совершенству вращается не вокруг морали и результатов, а вокруг более глубокой и фундаментальной проблемы – удержания самости. Сороцкин опирается во многом на Кохута, который говорил о том, что если в раннем развитии грандиозная самость ребёнка не получила достаточного отзеркаливания, она не интегрируется во взрослую структуру личности. В этом случае вся жизнь человека может быть посвящена попыткам дотянуться до архаичного и неосознаваемого образа совершенной самости, без которых будет под угрозой не самооценка, а целостность психики. Человек может провалиться здесь не в вину и ощущение, что он сделал что-то плохое или некачественное, а в невыносимое чувство «я – никто», за которым стоит не вина, а стыд. Как водится, тотальный, уничтожающий, не мыслящий каких-либо изменений. Проявляться это может в невозможности остановиться, в навязчивых переделываниях и доработках, в безнадежном ощущении, что результат никогда не будет достаточно хорош. Всё это может сопровождаться чувством ужаса перед «раскрытием», а если глубже – перед небытием. Дело не в завышенных стандартах или просто черте характера, а в отчаянных попытках хоть как-то удержать себя в существовании, зацепиться за зыбкое «я есть». В этом плане нарушение самооценки, если вообще можно о ней говорить, является не следствием перфекционизма, а его причиной (более корректно здесь говорить про неустоявшуюся самость, чем про самооценку).
В плане терапии Сороцкин подчеркивает, что обычный когнитивный подход в случае нарциссического перфекционизма (снизить стандарты, смягчить требовательность к себе) не просто не работает, но в каком-то смысле может быть опасным, так как будет выбивать опоры, без которых возникнет угроза самости (я всегда держу в голове образ строительных лесов, без которых недостроенное и неукреплённое здание может рухнуть. А если не так трагично – накрениться в другую сторону, создав новое искажение, другой симптом).
За своим перфекционизмом тоже послеживаю. Сегодня задумалась, что по нему прошлась сама жизнь – после травмы пришлось снизить многие стандарты (в том числе в отношении журнала, канала, частоты публикаций, публичной активности и т.д.). Большой вины не испытываю да и ощущение «я есть», вроде, не исчезло, но как будто бы появилась лакуна, которая требует заполнения (или я, по традиции, докапываюсь до себя и не могу принять, что действительно отпустило). Поисследую ещё.
Может, это и есть то самое «достаточно хорошо», которое для перфекциониста terra incognita? | 182 |
| 7 | Это общая картина, но меня заинтересовал один момент. Согласно этой модели, Солмс считает, что есть не один вид нарциссизма, а семь (по числу влечений). То есть у каждого влечения есть нарциссический аспект – это точка, когда оно замыкается на себе и перестаёт учитывать существование отдельного другого.
Например, классический образ – нарциссизм вожделения, влюблённость в себя. Нарциссизм ярости – про ненависть к фрустрирующему объекту и желание его разрушить (а также про проекцию всего плохого вовне и присвоение всего хорошего себе). При нарциссизме паники/горя происходит отказ от привязанности как защита от невыносимого сепарационного дистресса («мне никто не нужен»). При нарциссизме заботы ребёнок, партнёр или тот, кто от нас зависит, воспринимается как нарциссическое расширение, а не отдельный субъект («он должен быть таким, как я»). В нарциссизме игры статус и достижение становятся важнее сотрудничества («я царь горы»). Нарциссизм поиска обращается мегаломанией – иллюзией полного контроля над реальностью через знание. Нарциссический аспект влечения страха проявляется в восприятии мира как угрозы и сохранении себя любой ценой.
Деление неплохое, но в итоге всё сводится к одному: выход за рамки нарциссизма в каждом из этих измерений – это признание существования другого как отдельного субъекта с собственными влечениями, собственными границами, собственной непредсказуемостью, а не как функции моих потребностей. Сформулировать, конечно, легко, но выйти из этого не так-то просто – автоматизированные предикции живут не в сознании, а в поведении. Работать с этим можно не через инсайт, а через живые отношения, где эта предикция появляется через действие снова и снова – и снова и снова не срабатывет, точно так же, как не срабатывает в жизни. В этом и сила переноса.
Вряд ли Солмс открыл здесь что-то новое для практикующего аналитика – перенос как инструмент работы с бессознательным существовал задолго до нейровизуализации. Но он сделал другую важную вещь для метода: дал психоанализу язык, на котором можно говорить с культурой, не переносящей неопределённость, функционально ориентированной и поэтому требующей для всего доказательств. У Спотница такого языка не было, и современный анализ остался маргинальным при всей своей глубине и смелости. Солмс препарировал механику и еще раз подсветил важную вещь, которая часто игнорируется в дискуссиях о психоанализе, – дело не в археологии и рассказах о прошлом, а в том, как в настоящем может воспроизводиться старый автоматизированный опыт и как он может преобразовываться во взаимодействии с другим. | 0 |
| 8 |  Про ИИ, конечно, можно говорить бесконечно, но давайте сегодня про земное. Весь прошлый год у меня прошел под знаком современного анализа Хаймана Спотница – это специфическое ответвление современного психоанализа, которое берётся работать с тем, с чем долгое время психологическая работа считалась невозможной – с психотическими пациентами (по факту это работа с доэдипальными (довербальными) проблемами, что делает современный анализ гораздо шире, чем может показаться на первый взгляд). Спотниц видел механику, у него была стройная модель психопатологии, основанная на данных нейропсихологии и нейрофизиологии того времени (50-е гг.), он также модифицировал технику с учётом этой модели, но без экспериментальной базы его видение оставалось на периферии.
В этом году я обучаюсь у Марка Солмса нейропсихоанализу, и в каком-то смысле это продолжение той же истории (немного писала про нейропсихоанализ здесь и здесь). Но Солмс делает то, что Спотниц не мог: подводит под психоаналитические концепции нейробиологический фундамент, основанный на актуальных данных нейронаук и экспериментах. Он ищет точки соприосновения, где психоанализ и нейробиология говорят об одном и том же разными словами, не пытаясь при этом редуцировать психику.
Одно из отличий этой модели касается понимания бессознательного. В классическом психоанализе бессознательное – это прежде всего вытесненное: то, что было и ушло «в подвал», и то, что может вернуться в сознание. Солмс говорит о том, что бессознательное – это недекларативная память, автоматизированные предикции, которые мозг выработал на основе раннего опыта и которые в принципе не могут быть «возвращены», но проявляются в реакциях, в поведении. Первичный процесс зарождается в подкорковых структурах, и там нет образов, но есть действия, повторения, паттерны (это и есть тот самый вытесненный материал). Лучшее из худших решений, которое ребёнок когда-то нашёл и автоматизировал. Во взрослой жизни эти автоматизированные реакции неэффективны, они не ведут к нужному результату (построить отношения, добиться желаемого, лучше обходиться со своими страхами и т.д.).
Еще один момент касается влечений, которые Солмс рассматривает не как бессознательные скрытые силы, а как сознательные чувства, переживаемые непосредственно. На основе данных современной аффективной нейронауки Солмс описывает семь базовых влечений, присущих всем млекопитающим, включая человека (страх, ярость, паника/горе (привязанность), поиск, забота, игра, вожделение), каждое из которых представляет собой «требование» – это давление, которое требует психической работы для удовлетворения.
Влечения конфликтуют, и именно из этих конфликтов и ранних автоматизированных решений этих конфликтов рождается психопатология и характер. Ярость, направленная на объект привязанности, невыносима, поэтому разворачивается внутрь и становится виной. Паника утраты объекта, которую невозможно вынести, ведет к капитуляции и становится депрессией. То, как человек снова и снова пытается разрешить один и тот же конфликт влечений, и есть его бессознательная предикция, которая проявляется в отношениях и в переносе. | 0 |
| 9 | Есть еще несколько мыслей по поводу материала выше и теме ИИ-индуцированного психоза, которую я как-то поднимала.
В современной культуре сложился образ психоаналитика-зеркала – того самого экрана, на который человек проецирует свои страхи/фантазии/объектные отношения из прошлого и т.д. Этакого зеркала, которое только отражает. Это, конечно, упрощение. Такое зеркало не просто отражает, а удерживает (отщепленные чувства человека, разрозненные мысли, проекции), перерабатывает и возвращает образ немного иначе, чем тот был предъявлен. Что-то настоящее происходит именно благодаря этому зазору (необходимому!).
С ИИ другая история. Авторы исследования «The Psychogenic Machine» протестировали с помощью бенчмарка psychosis‑bench несколько ведущих языковых моделей в специально разработанных сценариях с нарастающим бредом (эротическим, грандиозным, самореферентным). Исследование показало, что в большинстве случаев модели скорее увековечивали бред (нейтрально реагировали или не оспаривали его), чем активно опровергали, особенно в скрытых сценариях, где бред был неявный. В 40% сценариев не было ни одной попытки остановить эскалацию бреда (лучший результат был у Claude Sonnet 4: в 93,8% сценариев он предлагал хотя бы одно вмешательство: отправлял к психологам, на кризисные линии и т.д.), тогда как у худших моделей этот показатель падал до 31–44%.
Это логично, модели так обучены. Поддержание беседы, уступчивость, валидация – всё это получает хорошие оценки. Есть такое понятие в контексте ИИ, как сикофантность (от англ. sycophancy – угодливость, подобострастие), – системная склонность модели соглашаться с пользователем и избегать противоречия даже там, где оно необходимо. Но, как мы видим, у нее есть обратная сторона.
Если понимать бред как конструкцию, удерживающую психику там, где символическое дало трещину, станет понятна его устойчивость – это вопрос выживания структуры даже ценой обрыва контакта с реальностью. Но когда человек с бредом встречает собеседника, который заточен на согласие без какого-то осмысления и глубокой переработки, круг замыкается.
Винникотт писал о «достаточно хорошей матери» – не идеальной, а способной в чём-то фрустрировать и разочаровывать. Такое дозированное разочарование помогает психике создать границу между собой и миром (отход от всемогущества, понимание отдельности Другого, независимости мира от моего «хочу»). Никогда не разочаровывающий ИИ-собеседник в этом контексте – тот, кто «бетонирует» патологию, поддерживая фантазию об отсутствии границ и увековечивая бред.
Может ли стать легче от такого взаимодействия? В моменте – безусловно. Глобально – никогда.
В зеркале терапии (или анализа) можно увидеть не совершенное отражение, а свои изъяны и изгибы. Более того – Другого в реальности его существования, с его изъянами и изгибами. И это иногда очень больно, зато освобождающе.
Что думаете? | 0 |
