Солнце Севера

У Соединённых Штатов есть окно возможностей для укрепления защиты критической инфраструктуры, но это окно узко, а сама защита изначально слаба. В ходе кампании, получившей название Volt Typhoon, хакеры, связанные с китайским государством, уже показали, насколько глубоко они способны внедряться в американскую критическую инфраструктуру, включая организации в секторах водоснабжения, энергетики и транспорта. Настало время выложить на стол политические решения, которые прежде считались недопустимыми: предпринять решительные шаги для упреждения возможных атак, осуществить беспрецедентные для целого поколения инвестиции в киберзащиту и помочь американским ИИ-лабораториям защититься от самых серьёзных угроз. ПРЕИМУЩЕСТВО ПЕРВОГО ХОДА На протяжении большей части интернет-эпохи поиск новых уязвимостей в программном обеспечении требовал дорогостоящих, высококвалифицированных специалистов. Их дефицит ограничивал верхнюю планку противостояния между защитниками и нападающими в киберпространстве. Но появление моделей ИИ, таких как Mythos и GPT-5.5-Cyber, снимает это ограничение. До появления этих новых моделей было непросто превратить доступ к информационным сетям инфраструктуры в надёжный контроль над физическим оборудованием — тем, что открывает задвижку, отключает автоматический выключатель или изменяет дозировку химических реагентов. Так, в 2017 году хакеры, которых Министерство юстиции США связало с российским военным научно-исследовательским институтом, проникли в системы саудовского нефтехимического завода и попытались вывести из строя его автоматизированные системы безопасности — последний рубеж защиты, не позволяющий промышленному оборудованию взорваться или выбросить токсичный газ. Но даже получив столь глубокий доступ, атакующие не учли в своём коде особенности поведения конкретных контроллеров безопасности этого завода и непреднамеренно перевели оборудование в режим защитного отключения, чем раскрыли операцию прежде, чем она успела причинить физический ущерб. Этот финальный шаг исторически оставался зависим от небольшого числа специалистов, разбирающихся в закрытых системах управления оборудованием конкретного производителя. Именно нехватка людей с достаточным опытом нужного профиля делала катастрофы редкими. Но мощная модель ИИ, способная разбираться в малодоступных промышленных программах, встроенных в оборудование, и разрабатывать именно тот взлом, на который у специалиста ушли бы месяцы, грозит превратить самую сложную часть подготовки атаки на инфраструктуру в рутинную задачу. Скоординированный сбой сразу на сотнях систем водоснабжения, подстанций и трубопроводов стал теперь куда более правдоподобным риском. Самые продвинутые модели ИИ вскоре могут сделать масштабный физический вывод объектов из строя чем-то, что способен осуществить — или хотя бы убедительно пригрозить осуществить, не сделав ни единого выстрела, — один-единственный противник.

Когда у Китая появится собственный MythosГотовясь к кибернетическому кризису эпохи ИИ Майкл Сулмейер МАЙКЛ СУЛМЕЙЕР — профессор практики Джорджтаунского университета, ранее занимал пост помощника министра обороны США по киберполитике. В апреле компания Anthropic сообщила, что её новейшая передовая модель искусственного интеллекта, Claude Mythos, способна находить и использовать уязвимости в программном обеспечении лучше, чем «все, кроме самых квалифицированных специалистов». В качестве примера компания привела случай, когда модель обнаружила изъян, остававшийся незамеченным на протяжении 27 лет, — в защищённой операционной системе, на которой работают межсетевые экраны, охраняющие особо важные сети. Это известие всколыхнуло сообщества специалистов по кибербезопасности и национальной безопасности. Несмотря на отдельные утверждения, будто предупреждения Anthropic о Mythos — не более чем маркетинг, ведущие компании-разработчики коммерческого программного обеспечения, получившие ранний доступ к модели, подтвердили заявления Anthropic. Работа, которая долгое время была уделом узкого круга элитных специалистов, теперь может выполняться искусственным интеллектом — быстрее и в больших масштабах, чем это доступно человеческим командам или прежним автоматизированным инструментам. Пока компании используют Mythos для поиска и устранения изъянов в собственных продуктах, всё острее встаёт другой вопрос: как защитить Соединённые Штаты и их союзников от кибервойны, ведущейся с помощью ИИ. У США, возможно, есть лишь девять–двенадцать месяцев на то, чтобы защитить свою критическую инфраструктуру от атак, использующих искусственный интеллект. На сегодняшний день две американские компании — Anthropic (консультантом которой я являюсь) и OpenAI — публично продемонстрировали модели ИИ, достаточно развитые, чтобы выявлять изъяны в программном обеспечении далеко за пределами человеческих возможностей, и обе ограничивают применение этих моделей задачами оборонительной кибербезопасности. Однако противники Соединённых Штатов — и преступники, действующие в их орбите, — вскоре получат в руки те же наступательные инструменты. Китай, в частности, уже стремительно создаёт и приобретает подобные ИИ-возможности и, вероятно, ближе к разработке собственного Mythos, чем хотелось бы многим американским политикам. Продвинутый искусственный интеллект отточит инструмент, который Пекин и без того высоко ценит: правдоподобную угрозу предотвратить конфликт вокруг Тайваня ещё до его начала — путём вывода из строя критической инфраструктуры острова и любой страны, которая попытается его защищать. Прежде успешная атака на компьютерные системы, управляющие критической инфраструктурой, — то есть реальная возможность физически остановить электростанцию, станцию водоочистки или трубопровод — требовала специалистов, свободно владеющих малоизвестными протоколами каждого типа систем. Такие атаки были редкостью, поскольку требовали значительного времени и ресурсов. Mythos уже продемонстрировал, что способен находить и использовать уязвимости при минимальном участии человека, и подобная модель могла бы порождать множество столь же разрушительных взломов в автоматическом режиме. Это открыло бы возможность для кибератак, отличных от всех предшествующих и по масштабу, и по самой своей природе. Опасность состоит не в одном массированном ударе по ключевому объекту инфраструктуры — не в кибернетическом Пёрл-Харборе, — а в мире, где Китай и другие игроки могут дёшево и быстро закрепиться в гораздо большем числе систем, обеспечивающих повседневную жизнь — водоснабжение, электроэнергию, транспорт, — и держать их под угрозой: чтобы сдерживать, шантажировать или просто выжидать.

У Соединённых Штатов есть окно возможностей для укрепления защиты критической инфраструктуры, но это окно узко, а сама защита изначально слаба. В ходе кампании, получившей название Volt Typhoon, хакеры, связанные с китайским государством, уже показали, насколько глубоко они способны внедряться в американскую критическую инфраструктуру, включая организации в секторах водоснабжения, энергетики и транспорта. Настало время выложить на стол политические решения, которые прежде считались недопустимыми: предпринять решительные шаги для упреждения возможных атак, осуществить беспрецедентные для целого поколения инвестиции в киберзащиту и помочь американским ИИ-лабораториям защититься от самых серьёзных угроз. ПРЕИМУЩЕСТВО ПЕРВОГО ХОДА На протяжении большей части интернет-эпохи поиск новых уязвимостей в программном обеспечении требовал дорогостоящих, высококвалифицированных специалистов. Их дефицит ограничивал верхнюю планку противостояния между защитниками и нападающими в киберпространстве. Но появление моделей ИИ, таких как Mythos и GPT-5.5-Cyber, снимает это ограничение. До появления этих новых моделей было непросто превратить доступ к информационным сетям инфраструктуры в надёжный контроль над физическим оборудованием — тем, что открывает задвижку, отключает автоматический выключатель или изменяет дозировку химических реагентов. Так, в 2017 году хакеры, которых Министерство юстиции США связало с российским военным научно-исследовательским институтом, проникли в системы саудовского нефтехимического завода и попытались вывести из строя его автоматизированные системы безопасности — последний рубеж защиты, не позволяющий промышленному оборудованию взорваться или выбросить токсичный газ. Но даже получив столь глубокий доступ, атакующие не учли в своём коде особенности поведения конкретных контроллеров безопасности этого завода и непреднамеренно перевели оборудование в режим защитного отключения, чем раскрыли операцию прежде, чем она успела причинить физический ущерб. Этот финальный шаг исторически оставался зависим от небольшого числа специалистов, разбирающихся в закрытых системах управления оборудованием конкретного производителя. Именно нехватка людей с достаточным опытом нужного профиля делала катастрофы редкими. Но мощная модель ИИ, способная разбираться в малодоступных промышленных программах, встроенных в оборудование, и разрабатывать именно тот взлом, на который у специалиста ушли бы месяцы, грозит превратить самую сложную часть подготовки атаки на инфраструктуру в рутинную задачу. Скоординированный сбой сразу на сотнях систем водоснабжения, подстанций и трубопроводов стал теперь куда более правдоподобным риском. Самые продвинутые модели ИИ вскоре могут сделать масштабный физический вывод объектов из строя чем-то, что способен осуществить — или хотя бы убедительно пригрозить осуществить, не сделав ни единого выстрела, — один-единственный противник.

Когда у Китая появится собственный MythosГотовясь к кибернетическому кризису эпохи ИИ Майкл Сулмейер МАЙКЛ СУЛМЕЙЕР — профессор практики Джорджтаунского университета, ранее занимал пост помощника министра обороны США по киберполитике. В апреле компания Anthropic сообщила, что её новейшая передовая модель искусственного интеллекта, Claude Mythos, способна находить и использовать уязвимости в программном обеспечении лучше, чем «все, кроме самых квалифицированных специалистов». В качестве примера компания привела случай, когда модель обнаружила изъян, остававшийся незамеченным на протяжении 27 лет, — в защищённой операционной системе, на которой работают межсетевые экраны, охраняющие особо важные сети. Это известие всколыхнуло сообщества специалистов по кибербезопасности и национальной безопасности. Несмотря на отдельные утверждения, будто предупреждения Anthropic о Mythos — не более чем маркетинг, ведущие компании-разработчики коммерческого программного обеспечения, получившие ранний доступ к модели, подтвердили заявления Anthropic. Работа, которая долгое время была уделом узкого круга элитных специалистов, теперь может выполняться искусственным интеллектом — быстрее и в больших масштабах, чем это доступно человеческим командам или прежним автоматизированным инструментам. Пока компании используют Mythos для поиска и устранения изъянов в собственных продуктах, всё острее встаёт другой вопрос: как защитить Соединённые Штаты и их союзников от кибервойны, ведущейся с помощью ИИ. У США, возможно, есть лишь девять–двенадцать месяцев на то, чтобы защитить свою критическую инфраструктуру от атак, использующих искусственный интеллект. На сегодняшний день две американские компании — Anthropic (консультантом которой я являюсь) и OpenAI — публично продемонстрировали модели ИИ, достаточно развитые, чтобы выявлять изъяны в программном обеспечении далеко за пределами человеческих возможностей, и обе ограничивают применение этих моделей задачами оборонительной кибербезопасности. Однако противники Соединённых Штатов — и преступники, действующие в их орбите, — вскоре получат в руки те же наступательные инструменты. Китай, в частности, уже стремительно создаёт и приобретает подобные ИИ-возможности и, вероятно, ближе к разработке собственного Mythos, чем хотелось бы многим американским политикам. Продвинутый искусственный интеллект отточит инструмент, который Пекин и без того высоко ценит: правдоподобную угрозу предотвратить конфликт вокруг Тайваня ещё до его начала — путём вывода из строя критической инфраструктуры острова и любой страны, которая попытается его защищать. Прежде успешная атака на компьютерные системы, управляющие критической инфраструктурой, — то есть реальная возможность физически остановить электростанцию, станцию водоочистки или трубопровод — требовала специалистов, свободно владеющих малоизвестными протоколами каждого типа систем. Такие атаки были редкостью, поскольку требовали значительного времени и ресурсов. Mythos уже продемонстрировал, что способен находить и использовать уязвимости при минимальном участии человека, и подобная модель могла бы порождать множество столь же разрушительных взломов в автоматическом режиме. Это открыло бы возможность для кибератак, отличных от всех предшествующих и по масштабу, и по самой своей природе. Опасность состоит не в одном массированном ударе по ключевому объекту инфраструктуры — не в кибернетическом Пёрл-Харборе, — а в мире, где Китай и другие игроки могут дёшево и быстро закрепиться в гораздо большем числе систем, обеспечивающих повседневную жизнь — водоснабжение, электроэнергию, транспорт, — и держать их под угрозой: чтобы сдерживать, шантажировать или просто выжидать.

Вместе с тем для Тегерана рычаг влияния, который даёт пролив, хрупок. Если Иран будет раз за разом угрожать морскому судоходству, он рискует настроить против себя значительную часть мира. Длительное перекрытие пролива может, кроме того, ускорить международные инвестиции в трубопроводы, порты и сухопутные логистические коридоры, полностью обходящие этот водный путь. Если мировым рынкам удастся диверсифицировать маршруты в обход пролива, Иран более не сможет использовать угрозу его закрытия как средство сдерживания. Тегерану, следовательно, надлежит проявлять сдержанность — равно как и другим государствам следует воздерживаться от экономических, политических и военных мер, наносящих ущерб интересам Ирана в проливе. К таким мерам относятся введение санкций, фактически лишающих Иран возможности пользоваться свободой судоходства, сколачивание дипломатической коалиции против Ирана или провоз через воды пролива военной техники, угрожающей иранской безопасности. Наилучшим способом решить эти задачи стало бы создание региональной сети безопасности, укрепляющей доверие между прибрежными государствами Персидского залива через диалог и сотрудничество. Такой подход положил бы конец дестабилизирующему военному присутствию и авантюризму внешних держав, устранив сам смысл их пребывания в регионе. Как предусмотрено меморандумом, Иран и Оман «определят будущий порядок администрирования и морского обслуживания в Ормузском проливе в обсуждении с другими прибрежными государствами Персидского залива, в соответствии с применимым международным правом и суверенными правами прибрежных государств Ормузского пролива». ТРУДНЫЙ ТОРГ Ормузский пролив остаётся важнейшей точкой напряжения. Но он далеко не единственный источник трений между Тегераном и Вашингтоном. Чтобы остановить боевые действия, Ирану и Соединённым Штатам необходимо урегулировать более широкий круг разногласий. Цели обеих сторон должны быть скромными: Тегеран и Вашингтон не могут стать друзьями. Недавние войны, в ходе которых Соединённые Штаты и Израиль убили верховного лидера Ирана, его высших военачальников, а также ссотни ни в чём не повинных детей, углубили исторические раны страны. Эти обиды не будут ни забыты, ни прощены — но они не обязаны оборачиваться продолжением боевых действий или эскалацией. Ключевым условием станет то, чтобы будущие дипломатические контакты, в отличие от прежних, прагматично управляли разногласиями. Американо-иранские споры порой коренятся в фундаментальных различиях идентичности, требующих проясняющего диалога. В других случаях они порождены взаимной подозрительностью, мешающей сотрудничеству там, где тактические интересы совпадают. Иногда же это переговорные вопросы политики, поддающиеся стратегическому компромиссу. Чтобы двигаться вперёд, обеим странам придётся научиться отличать экзистенциальные ценности от общих, транзакционных целей — и не пускаться в бесплодную погоню за наращиванием рычагов давления.

Внешние державы обязаны осознать этот факт и понять его следствия. Способность Ирана выдерживать длительное военное давление сделала ещё менее реальным исключение Тегерана из какой бы то ни было будущей архитектуры региональной безопасности. Речь идёт прежде всего о ключевой роли Ирана в обеспечении прохода энергоносителей и торгового судоходства через Ормузский пролив. Тегеран вновь перекрыл большую часть доступа к проливу — что многие западные аналитики истолковали как свидетельство того, что Иран — враждебная держава, стремящаяся к экономическому принуждению, дестабилизации мировых нефтяных рынков и ограничению свободы судоходства. Однако Иран нарушил работу энергетических рынков по вполне конкретной стратегической причине: чтобы вынудить Соединённые Штаты и их партнёров прекратить кампанию по уничтожению Ирана. Иными словами, война заставила Иран отныне рассматривать пролив как экзистенциальный вопрос собственной безопасности. До начала масштабных боевых действий в конце февраля Иран в целом не препятствовал судоходству по этому водному пути — даже при том, что американские санкции, поддержанные партнёрами Вашингтона, лишали Иран доступа ко многим товарам, следовавшим через пролив. Американские санкции фактически закрыли Ормузский пролив для иранской торговли, оставив его открытым почти для всех остальных. Американские и израильские удары положили конец этой терпимости — как среди иранских военачальников, так и, что важнее, среди подавляющего большинства населения страны. Сегодня первостепенная цель Ирана в проливе — не допустить, чтобы противники использовали этот водный путь для подготовки, обеспечения или поддержания принуждения в отношении Ирана, будь оно военным, политическим или экономическим по своей природе. Прежде общепринятое различие между коммерческим судоходством и военным транзитом размылось. В мирное время ожидания формирует международное морское право. Но в военное время даже международное право войны ставит во главу угла выживание нации. Иран ныне исходит из убеждения, что морские маршруты не могут быть политически нейтральными, если по ним перевозятся системы вооружений, компоненты авиационной техники, разведывательные средства или средства тылового обеспечения для Соединённых Штатов и их региональных партнёров. Поскольку оружие и технологии, впоследствии поражавшие иранскую территорию, инфраструктуру и мирных жителей, проходили через Ормузский пролив, иранские политики имеют полное право ограничивать движение судов — до тех пор, пока продолжается война, пока сохраняется экономическое принуждение в отношении Ирана и пока предпринимаются активные попытки подорвать право Ирана защищать свои интересы в проливе. Тегерану попросту слишком трудно определить, какие суда везут коммерческие грузы, а какие — материалы, угрожающие самому праву Ирана на существование. Морские перемещения в Персидском заливе следует осмыслять в категориях правил вооружённого конфликта и стратегических намерений, а не правил, действующих в мирное время.

Иранское видение нового Ближнего Востока Чтобы завершить войну и сохранить мир, необходим новый подход к региональной безопасности М. Джавад Зариф — 20 июля 2026 года М. ДЖАВАД ЗАРИФ — доцент кафедры глобальных исследований Тегеранского университета, основатель и президент организации Possibilities Architects. Ранее занимал посты вице-президента Ирана, министра иностранных дел и постоянного представителя страны при Организации Объединённых Наций. Соединённые Штаты возобновили удары по Ирану. Меморандум о взаимопонимании, заключённый Тегераном и Вашингтоном в прошлом месяце в Швейцарии и неделями висевший на волоске, окончательно распался. «Думаю, всё кончено, — заявил 8 июля президент США Дональд Трамп. — Я больше не хочу иметь дела [с Ираном]». В том, что меморандум рухнул, нет ничего удивительного. Иран и Соединённые Штаты по-разному толковали положения соглашения — прежде всего те, что касались Ормузского пролива. Тегеран исходил из того, что обязался, говоря словами меморандума, «предпринять меры, прилагая все возможные усилия, для обеспечения безопасного прохода коммерческих судов на безвозмездной основе — сроком лишь на 60 дней». Он также полагал, что Иран и Оман «определят будущий порядок администрирования и морского обслуживания в Ормузском проливе» совместно с другими государствами Персидского залива. Вашингтон же считал, что Иран согласился безусловно обеспечить свободный проход через пролив и что Соединённые Штаты не обязаны считаться с какими бы то ни было режимами, которые установит Иран. Соглашение не могло пережить подобного разнобоя в толкованиях. Возобновление военной конфронтации было вопросом не «если», а «когда». И всё же бесконечное продолжение войны не отвечает интересам ни Ирана, ни Соединённых Штатов. Хотя иранский народ и вооружённые силы защищали свою страну от двух ядерных держав, они по-прежнему воспринимают этот конфликт как навязанный извне — как столкновение, которого сами никогда не искали. Вашингтон, в свою очередь, отвлекается от своей главной геополитической задачи. На протяжении более чем десятилетия сменявшие друг друга американские администрации разделяли общую стратегическую цель: сократить долгосрочное бремя присутствия своей страны в Западной Азии, чтобы сосредоточиться на Индо-Тихоокеанском регионе, — начав то, что различные официальные лица называли «разворотом к Азии». Прежняя политика Вашингтона в отношении Ирана — включая ядерное соглашение 2015 года, «Соглашения Авраама» (в рамках которых несколько арабских государств нормализовали отношения с Израилем по итогам переговоров при американском посредничестве, создав прочный блок против Ирана и фактически передав Израилю значительную часть региональной роли США), удары по стране в июне 2025 года и войну, развязанную в феврале, — всё это инструменты, применявшиеся ради достижения этой цели. Но, как ясно показывает нынешний конфликт, Вашингтон не в состоянии устранить иранское правительство. Лишь дипломатия, новое мирное соглашение и новая архитектура безопасности, созданная государствами региона и для государств региона, позволят Соединённым Штатам обратить своё внимание в иную сторону. ПРЯМОЙ РАЗГОВОР О ПРОЛИВЕ Военные столкновения минувшего года не только испытали на прочность потенциал Ирана, Израиля и Соединённых Штатов. Они поставили под сомнение давние представления о принуждении, сдерживании и будущем Западной Азии. Соединённые Штаты и Израиль развязывали недавние конфликты с Ираном, исходя из допущения, что длительное военное давление либо принудит Тегеран к капитуляции, либо спровоцирует крах Исламской Республики. Вместо этого они увязли в стратегической трясине. Ни одно из их действий — включая беспрецедентные удары по политическому и военному руководству Ирана и значительный ущерб, нанесённый инфраструктуре страны, — не заставило Тегеран изменить курс. Территориальная целостность и политическая система Ирана устояли, доказав стойкость иранской нации и её способность отстаивать свой суверенитет даже в самых крайних обстоятельствах.

Искусственный интеллект и беспилотники: Эрик Шмидт о величайшей революции в истории военного дела Сначала — роботы. И только потом — люди. — 16 июня 2026 года Эрик Шмидт — бывший генеральный директор компании Google и бывший председатель Национальной комиссии США по искусственному интеллекту и национальной безопасности. Сейчас он возглавляет компанию Relativity Space и активно участвует в разработке военных беспилотников с искусственным интеллектом для Украины — через такие предприятия, как White Stork и Swift Beat. Недавно он побеседовал с главным редактором журнала Noema Натаном Гарделсом. Натан Гарделс: Войны на Украине и с Ираном можно с известными основаниями считать первыми в истории человечества войнами искусственного интеллекта и роботов: в них массово применялись беспилотники и высокоточное наведение на цель с помощью искусственного интеллекта. Судя по тому, что мы уже увидели, каким вы представляете себе поле боя будущего? Эрик Шмидт: За последние четыре года я много раз бывал на Украине, и увиденное там заставило меня пересмотреть почти всё, что я, как мне казалось, знал о том, как ведутся войны. Это крупнейшая революция в военном деле за всю историю, и большинство западных армий пока не осознали, что она означает. Первое, что нужно понять: это уже не война платформ, то есть отдельных боевых единиц — самолётов, танков, кораблей, ракетных комплексов. Это война систем. Правильная единица измерения здесь — не беспилотник, не ракета и не пусковая установка, а вся связанная воедино конструкция, которая позволяет армии видеть, принимать решения, поддерживать связь, наносить удары, выживать и обновляться быстрее противника. В будущем линия фронта станет новой версией «ничейной земли» Первой мировой войны: датчики и беспилотники приводят к тому, что поражено может быть всё, что движется. Второе: каждый вид оружия будет опираться на искусственный интеллект внутри той самой системы, о которой я говорил. Третье — и это, по-моему, доходит до людей медленнее всего: в войнах будущего человек будет входить последним, а не первым. Сегодня порядок такой: впереди люди, техника их поддерживает. В следующей войне этот принцип перевернётся. Первыми пускают роботов — чтобы они приняли на себя огонь и расчистили поле боя. Как выразился Боб Уорк, бывший заместитель министра обороны и мой коллега по Национальной комиссии: если в будущем в дверь первым войдёт человек, а не робот, значит, мы очень глупые люди. Гарделс: Заменят ли в итоге роботы и беспилотники человека не только в самом бою, но и в решениях о жизни и смерти — в решении открыть огонь на поражение? Шмидт: Нет, центральную роль в решениях о жизни и смерти по-прежнему будет играть человек. Но в некоторых ключевых элементах современной войны соотношение между человеком и машиной меняется. В марте этого года 96% потерь в зоне российско-украинского конфликта пришлось на подразделения беспилотников. Оператор беспилотника стал самой ценной целью на поле боя: для украинцев уничтожить российского оператора, и наоборот, важнее, чем уничтожить танк. Так что стремление отодвинуть человека подальше от передовой — вещь вполне реальная и уже действующая. Дальше вопрос переходит в другую плоскость: какие системы заменят оператора-человека на поле боя. Будущее, судя по всему, за схемой, при которой человек находится «над контуром управления» распределённой системы, а не всегда «внутри контура». Иначе говоря, он наблюдает, проверяет и вмешивается, когда что-то выглядит неправильно, но не обязательно санкционирует каждый отдельный выстрел. По сути это лишь алгоритмическая форма того делегирования полномочий вниз по цепочке командования, которое было свойственно армиям всегда. Стоит отметить два обстоятельства, которые будут подталкивать развитие в эту сторону. Первое — широкое распространение радиоэлектронной борьбы (РЭБ) — подавления связи и сигналов помехами, как это происходит сейчас на Украине. Когда связь с оператором прерывается — а она будет прерываться, — беспилотник либо становится бесполезен, либо доводит дело до…

Сегодня ядерным оружием обладают девять государств. Соглашения о контроле над вооружениями, кропотливо выстраивавшиеся десятилетиями, рухнули. Геополитическое соперничество обостряет противостояние между ядерными державами. Северная Корея продолжает наращивать свой арсенал и средства доставки. Китай движется по траектории, которая приведёт его от примерно 600 боеголовок сегодня к примерно 1500 к 2035 году. Россия, в свою очередь, несёт основную ответственность за прекращение действия ДСНВ-III (Договор о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений между США и Россией) и разрабатывает целый ряд новых средств доставки ядерного оружия, призванных обходить системы противоракетной обороны. Речь идёт о крылатых ракетах и подводных беспилотных аппаратах с ядерной силовой установкой и ядерным зарядом, гиперзвуковых планирующих боевых блоках (боеголовках, способных маневрировать в атмосфере на скоростях, многократно превышающих скорость звука), а также противоспутниковом оружии с ядерным зарядом. И хотя в последнее время внимание вполне обоснованно сосредоточено на иранской ядерной программе и на перспективе появления автономных систем обычных (неядерных) вооружений, над всей этой дискуссией нависает возможность автоматизации самих решений о ядерном пуске в эпоху искусственного интеллекта. Одна из наиболее тревожных возможностей состоит в том, что страна вроде России может автоматизировать применение ядерного оружия. На первый взгляд это звучит как сюжет голливудского фильма — вроде «машины Судного дня» из «Доктора Стрейнджлава» или «Скайнета» из «Терминатора». Но это не научная фантастика: у полуавтономных систем ядерного пуска есть исторический прецедент. В годы холодной войны Москва действительно развернула систему под названием «Мёртвая рука», или «Периметр», которая отслеживала признаки ядерного удара по советской территории и автоматически делегировала полномочия на ядерный пуск оператору системы более низкого звена, если связь с высшим советским руководством установить не удавалось. Назначение «Мёртвой руки» состояло в том, чтобы гарантировать: Советский Союз сможет ответить на попытку американского первого удара собственным ядерным контрударом, даже если его руководство будет уничтожено. Иными словами, это была система по своей сути оборонительная. В том же духе Адам Лоутер и Кёртис Макгиффин на страницах War on the Rocks утверждали, что Америке нужна собственная «мёртвая рука» для эффективного сдерживания ядерных ударов по Вашингтону. Однако вполне вероятно и то, что автоматизированные ядерные системы могут использоваться для достижения фактически наступательных, ревизионистских целей — через принуждение или сдерживание. Что, если Россия вторгнется в страну вроде Эстонии или Польши и пригрозит применить ядерное оружие в случае вмешательства? Целью подобной угрозы могло бы быть удержание НАТО от помощи несправедливо атакованной стране, либо принуждение членов альянса отступиться от своих обязательств по статье 5 (положение Североатлантического договора, согласно которому нападение на одного члена альянса считается нападением на всех). Обычно таким угрозам недостаёт убедительности — из-за логики взаимного гарантированного уничтожения и нормы неприменения ядерного оружия. Но если бы угрозу можно было реализовать посредством компьютерной автоматизации, она могла бы стать более правдоподобной. Проведённый нами недавно опросный эксперимент среди членов парламента Соединённого Королевства и широкой публики показывает: риск того, что ядерные державы будут добиваться принудительных целей путём автоматизации ядерного пуска, заслуживает серьёзного отношения. В нашем исследовании респондентам предъявлялся сценарий, в котором Россия вторгается в Эстонию, а затем угрожает странам НАТО, включая Соединённое Королевство, ядерным ударом, если те придут на помощь Таллину. Тревожный результат: когда ядерные угрозы Москвы реализовывались через автоматизацию, они воспринимались как более убедительные и делали респондентов более склонными к уступкам. Как ни опасно это звучит, у государств может…

TEST09 TEST09TEST09 TEST09 TEST09 — TEST09 — TEST09 — TEST09

TEST08

Сольный концерт Родиона Гвоздодёрова - в "Солнце Севера" Кто не был, сможет вскоре оценить эволюцию смыслов и звучания самобытного русского барда на видео.

Если в сюжете «Терминатора» американский ИИ «Скайнет» наносит первый ядерный удар по России, запуская события Апокалипсиса, то в современной американской аналитике боятся обратного – того, что цифровая автоматизация российской системы ядерной безопасности приведёт к концу мира. Или к тому, что Россия сможет шантажировать НАТО такой системой и без последствий вторгаться в страны альянса. Представляем вашему вниманию перевод статьи американских экспертов Джошуа А. Шварца и Майкла К. Горовиц в Foreign Affairs, которая даёт понять, как выглядят ужасы российского империализма по ту сторону океана (на обратной стороне Луны). «Автоматизированные ядерные системы могут использоваться для достижения фактически наступательных, ревизионистских целей через принуждение или сдерживание», - опасаются специалисты. Прочитать статью полностью можно по ссылке: gapi.ru/solsevera/posts/armageddon-na-avtopilote-kak-iskusstvennyi-intellekt-mozhet-sdel Рубрику переводов зарубежный статей #Обратная_сторона_Луны продолжает новыми переводами [https://vk.ru/k_stepanov|Константин Степанов].

TEST04

«Психопатическая личность, верит в Бога и ангелов» - такой диагноз дали в психиатрической больнице в Грузинской ССР Гавриилу Ургебадзе, ставшему впоследствии одним из самых ярких светильников Церкви в XX веке. Он родился 26 августа 1929 года. И в день рождения святого в рубрике #Киноцефал расскажем о книге Кетеван Бекаури «Один Бог знает, кто такой Габриэл», которая примечательна тем, что открывает нам облик святого как знак вопроса, устремлённый в небо. От многих святых XX века остались только краткие свидетельства из справок НКВД. И отец Габриэл должен был, по логике вещей, оказаться в их сонме наиболее коротким путём, особенно после того как прилюдно сжёг портрет Ленина, утверждая, что нужно воздавать славу Христу. Несмотря на требования Москвы расстрелять его без суда, Бог уберёг святого для Грузии и для России. Дошло до того, что, сидя в заключении, святой перевернул камерные порядки, и урки стали делить все обязанности по уборке, молиться вместе с ним и говорить: «С нами такой человек сидит, не хотим выходить на свободу». Позже и пациенты психиатрической клиники, куда поместили святого, начинали свой день с молитвы. «Психопатической личностью», однако, святого назвали ещё до того, как он взял на себя подвиг юродства. Чекистам не было дано увидеть те чудачества отца Габриэла, которыми он щедро одаривал приходящих в Самтамвро путников, чтобы преподать им духовные уроки. К счастью, у нас есть более подробные наблюдения современников отца Гавриила, в частности его духовного чада – монахини Кетеван Бекаури, которая несколько лет почти безотрывно жила в монастыре Самтавро подле святого. Она и написала эту книгу в интересном современном жанре – живых свидетельств о преподобном отце, своих собственных и других людей. В итоге получился сборник небольших рассказов и притч из того, что запомнили современники отца Гавриила, а запомнили они свой духовный опыт, вынесенный из бесед и поучений прозорливого старца. Сегодня слава святого только растёт, день ото дня он становится всё более известным и почитаемым в России. «Мой крест — Грузия и половина Православной Руси», - говорил старец при жизни. К слову, ему принадлежит сбывающееся на глазах пророчество об Украине: «Шут погубит их всех, погубит Украину». Святой Гавриил привлекает внимание многих и многих своим подвигом юродства и способом общения. Никогда он не был предсказуем. Мог покрыть площадной руганью и дать пример любви, выходящей за всякие рамки разумного. Сделать явным для приходящего свой дар прозорливости или же притвориться пьяным безумцем, от которого стоит держаться подальше. «В этой книге не будет елейных представлений о старце, мы не встретим воспоминаний, где избегают каких то острых углов. Юродство — своего рода встряска для окружающих. Отец Гавриил именно встряхивал окружающих своим поведением, так доносил им ту важную духовную информацию, без которой им невозможно было бы прийти в себя. И такие сильнейшие выволочки испытала на себе Кетеван, человек из интеллигентной семьи, воспитанная и скромная, спокойная девушка, не привыкшая к такому резкому, а порой грубому поведению. Такие воспоминания даже непросто читать, а тем более представить, что чувствовала автор, — очень непростыми порой они были», – говорится в предисловии. Кетеван Бекаури признавалась, что не ожидала, что её воспоминания будут полностью одобрены в издательском совете РПЦ и книги будет издана без купюр. Настолько порой необычно её содержание даже для читателя, знакомого с житиями юродивых подвижников. Но именно так и произошло. В итоге мы можем прочитать, как святой жил много лет на кладбищах, предсказывал будущее вместо гадалки, плясал и пел в баре, падал пьяным оземь, что его не могли поднять несколько мужчин, являлся в неизъяснимом величии святого, понуждал к покаянию внешне невпопад сказанным словом и отворачивал от самоубийства незаметным движением. И всем этим открывал несказанную любовь Бога к человеку и Его промысел обо всех живущих.