Тюремный Вестник

СЕМЬ ЛЕТ ЗА «НАШИХ ПАРНЕЙ», ИЛИ РАЗВЕДКА БОЕМ ПО РУССКОМУ ЯЗЫКУ Сергей Никитин прошёл огонь, воду, латвийскую границу и таможенный досмотр, но споткнулся о медные трубы обвинения. До поры до времени всё шло своим чередом. Никитин собирал гуманитарную помощь, мобилизовывал знакомых, подтягивал резервы, бросал силы на поиск костылей, ходунков и инвалидных колясок. Потом грузил всё это добро в свою боевую машину, давал полный вперёд и отправлялся в путь. Иногда одна нога была здесь, другая там. Иногда приходилось метнуться пулей, лететь стрелой, брать с места в карьер и работать на два фронта. В Германии надо было собрать помощь, в России — передать её нуждающимся, а между ними держала оборону латвийская граница. Никитин границу не штурмовал, заслоны не прорывал, тыловыми тропами не пробирался. Он ехал через контрольно-пропускной пункт, предъявлял документы, открывал машину и показывал весь свой арсенал: костыли, ходунки, шампунь, подгузники и прочее оружие массового ухода за больными. Так он преодолевал пограничную полосу препятствий раз за разом. Пограничники стояли на боевом посту, таможенники были начеку, документы проходили проверку, и никто не бил тревогу. Но однажды, очевидно, поступил приказ взять гуманизм с поличным. Первый удар пришёлся по шампуню. В переводе он превратился в шампанское. Видимо, бутылка средства для мытья головы показалась следствию стратегическим запасом игристого оружия. Так невинная опечатка получила боевое крещение, а переводчики открыли второй фронт — против русского языка. Затем в дело вступила тяжёлая артиллерия лингвистической экспертизы. В переписке обнаружились «наши парни». Тут следствие навострило уши. Потому что русский человек, как известно, никогда не говорит «наши парни» о грузчиках, спортсменах, врачах, волонтёрах, соседях, коллегах или знакомых. «Наши парни» — это, разумеется, явка с повинной, штатное расписание вооружённого формирования и координаты командного пункта в одном флаконе. Потом отыскалось страшное: «Победа будет за нами!» После такой артподготовки отступать обвинению было некуда. Ведь русский человек говорит о победе исключительно при планировании военной операции. Он никогда не желает победы футбольной команде, больному над болезнью, адвокату в суде, ребёнку на олимпиаде или соседу в борьбе с протекающей крышей. Если сказал «победа» — значит, воюет. Если написал «наши» — значит, завербован. Если упомянул «бойцов» — предъяви военный билет каждого собеседника. Если попросил кого-нибудь «метнуться пулей» — готовил покушение. Если предложил «сходить в разведку» — создал агентурную сеть. Если назвал приятеля «боевым товарищем» — сформировал подразделение. Если «мобилизовал ресурсы» — объявил всеобщую мобилизацию. Если «держал оборону» на собрании жильцов — захватил плацдарм. Если «бросил все силы» на ремонт — применил живую силу против ванной комнаты. Если «взял на вооружение» полезный совет — незаконно обзавёлся оружием. Если «подтянул резервы» — привлёк к делу бабушку, двух соседей и запасную банку огурков. Если «сражался с бюрократией» — участвовал в вооружённом конфликте с государственным учреждением. Если «нанёс ответный удар» в шахматах — перешёл государственную границу пешкой. Если «попал под огонь критики» — обязан указать калибр и направление стрельбы. Если сказал, что «порох ещё есть в пороховницах», — пора проводить обыск. Русский язык вообще подозрительно воинственен. Народ, прошедший горнило страшных войн, перенёс их лексику в мирную жизнь. Теперь он идёт в бой за урожай, держит оборону перед начальством, штурмует университет, воюет с лишним весом, мобилизует коллектив, вызывает огонь на себя, прикрывает товарища, укрепляет тылы, выходит на передовую науки и одерживает победу над обстоятельствами. Даже мир у него и то надо завоевать. Но обвинение, похоже, решило не зарывать топор войны с русской фразеологией. Наоборот — вышло на передний край, развернуло штаб, подтянуло резервы и пошло в решительное наступление на метафору. Фотографии людей в камуфляже тоже заняли своё место в боевом порядке доказательств. Ведь камуфляж в России, конечно, носят исключительно действующие военнослужащие. Рыбаки, охотники, строители, охранники, грибники и поклонники недорогой практичной одежды были демобилизованы из версии обвинения как не соответствующие генеральной линии. Прибор ночного видения, который, по словам Никитина, предназначался приюту для поиска животных, также оказался под прицелом. Потому что искать ночью бездомную собаку — объяснение несерьёзное. То ли дело вывод о поддержке вооружённого конфликта: ни фамилии получателя, ни воинского звания, ни номера части — зато стратегический масштаб чувствуется сразу. Прокурор держал оборону крепко. Если среди получателей помощи могли оказаться раненые военнослужащие, значит, костыли укрепляли обороноспособность России. Ходунки, вероятно, обеспечивали стремительное наступление. Подгузники создавали угрозу национальной безопасности Латвии. Шампунь — тот самый, который в переводе пал смертью храбрых и воскрес шампанским, — подрывал политическую независимость Украины особенно коварным способом: посредством чистых чубов. Адвокат попытался прорвать окружение здравым смыслом. Он напомнил, что обвинение обязано назвать конкретных получателей, показать конкретную передачу и доказать связь конкретных вещей с конкретной стороной конфликта. Но здравый смысл оказался без надлежащей маркировки, а потому в доказательственную базу, похоже, не прошёл. Зато прошли предположения. Мы думаем. Мы считаем. Нам представляется. Можно предположить. Вероятно, вещи могли попасть. Теоретически помощь могла использоваться. На этом плацдарме обвинение стояло насмерть. Если долго вести разведку боем по чужой переписке, в ней обязательно обнаружится фронт работ, штаб единомышленников, ударная бригада сантехников, армия поклонников, десант волонтёров и человек, с которым автор сообщений готов пойти в разведку. После получасовой артподготовки прокурор запросил семь лет лишения свободы. По году за каждую пядь гуманитарного фронта. По году за костыли. По году за ходунки. По году за «наших парней». По году за «победу». По году за камуфляж. И ещё год — видимо, за шампунь, прорвавшийся в обвинение под видом шампанского. Сам Никитин удар выдержал. Семь запрошенных лет он назвал семью Нобелевскими премиями мира. Оружия не сложил, белого флага не выбросил, от своих слов не отступил и заявил, что действовал по совести и из человеколюбия. Теперь суд объявил перемирие до 2 октября. Тогда Никитину дадут последнее слово. Возможно, следом прозвучит приговор. Хочется лишь посоветовать ему быть предельно осторожным. Не говорить, что он будет стоять до конца. Не обещать бороться за своё доброе имя. Не просить адвоката держать оборону. Не называть друзей соратниками. Не благодарить боевых товарищей. Не желать никому победы. Не брать себя в руки, не собираться с силами и не пытаться прорвать информационную блокаду. А главное — ни в коем случае не говорить, что правда восторжествует. Потому что в деле, где шампунь уже стал шампанским, а костыли — средством укрепления обороноспособности, любое русское крылатое выражение может получить семь лет строгого буквального толкования. @degikarayev