Химера жужжащая

Продолжаем читать школьную классику на каникулах. Объясняя себе самому, что Моцарта непременно нужно убить, Сальери очень показательно спрашивает: "Что пользы в нём?". Истинное дитя века разума, Сальери со своим квадратно-гнездовым барокко не может убрать из картины мира, как собственный нос из поля зрения, идею практической полезности искусства. Если не служит делу улучшения городского хозяйства, — уличное освещение, канализация, вывоз твёрдых бытовых отходов — то пусть нравы исправляет; привлекает внимание к социальным язвам, формулирует вопросы, на худой конец. Эта просветительская прагматика, по сути своей протестантская и буржуазная, даст обильную поросль, которая по сию пору колосится истошно. Чему нас учит эта книга, дети? Сформулируйте основную мысль произведения, определите, что служило автору, как однажды услышала я краем уха из телевизора на канале Культура, нравственным одеялом? Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых... но и во-вторых тоже нет пользы!.. И Моцарт, бог, сам того не зная, отбивает мячик обратно, прямо просветителю в постную его рожу. Он, шалопай, отрицает всякую имманентную полезность искусства: "Нас мало избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов". Моцарт у Пушкина, конечно, абсолютный в этом романтик, — из зала слышны возмущённые возгласы окончивших музыкальную школу: "Венский классицизм!", но мы не о музыке — более того, романтик немецкий, из ранних, верующий в самодостаточность прекрасного, в его первичность по отношению к нашим построениям, существование вполне автономное, идеальное, просто явленное посредством воплощения, которое всегда — образ, трактовка, попытка приблизиться, не больше. Для Пушкина, естественно, это восприятие искусства и есть верное, просто потому что оно новое, новизна всегда права, современное лучше устаревшего и т.д. Мы, однако, имеем сомнительное счастье наблюдать, как неистребимое влечение к пользе возвращается и возвращается, всякий раз с некоторым триумфом; это старая история, но она всегда нова, а романтики и Моцарт с ними вдруг да жмутся опасливо к борту корабля современности, ища глазами хоть спасательные жилеты, если не шлюпку. Так этот маятник качается, качается, подтверждая вращение Земли, и единственная неподвижная точка во вселенной — по-прежнему тот, кто на нём удавится.

Совершенно, конечно, замечательно, что для шинели Акакия Акакиевича нет эквивалентов в большинстве европейских языков: она всегда — то или иное "пальто", "плащ", в одном из словарных значений служащее и военной верхней одеждой, но не в первом, тем более, не в единственном. Overcoat, manteau, Mantel, capote, capotto; на эсперанто в прекраснее многих, palto. Поди поищи человека более штатского, чем Акакий Акакиевич, а поди ж ты. Само устройство этого мира таково, что маленький человек здесь не в худом пальтишке, но в шинелишке, служит. И строит, как говорили прежние портные, опять её же. До худого пальтишка русскому герою ещё брести сквозь метель и брести, но шинель его караулит и по ту сторону. Вот из неё-то мы и вышли, если присмотреться к стёртой фразе. А кто соберётся завести про Табель о рангах, пусть ещё подумает.

Насколько поперёк всего мне концепты Алана Ли для джексоновских экранизаций Толкина, настолько же чудесными кажутся его иллюстрации к "Мабиногиону". Безымянная Госпожа Источника, вдова Чёрного рыцаря, которую у Кретьена де Труа зовут Лодиной. Жёлтые волосы и жёлтое платье, "удивительно было, что кончики её пальцев не покрылись кровоподтёками, так стиснула она руки".

Ведьма плывёт в Алеппо в решете, 1807. Гравюра Чарльза Тёрнера по рисунку Джона Джеймса Холлса. "Джамбли" Лира вышли в 1871, написаны были, судя по всему, для детей графа Дерби, пораньше. And in twenty years they all came back, In twenty years or more, And every one said, ‘How tall they’ve grown!’ For they’ve been to the Lakes, and the Torrible Zone, And the hills of the Chankly Bore; And they drank their health, and gave them a feast Of dumplings made of beautiful yeast; And everyone said, ‘If we only live, We too will go to sea in a Sieve, — To the hills of the Chankly Bore!’ Far and few, far and few, Are the lands where the Jumblies live; Their heads are green, and their hands are blue, And they went to sea in a Sieve. Вот так внезапно на пятом десятке понимаешь, что эти, с зелёными головами, живущие за Западным морем и разводящие серебряных пчёл, судя по всему, и Брана приютили, и истинного короля на все времена.

И о том, как это работает. Я сфотографировала танцующее дерево, вторая картинка из предыдущей записи, и опустила телефон. Но — холодно, пальцы не очень слушаются — случайно нажала затвор, опуская. И камера сама собой сняла живую материю этого дня; напомню, в средневековье день считается от заката до заката, отсюда и празднования канунов, вроде Хеллоуина и Сочельника, это на самом деле уже следующий день, праздничный. Тени, перекрёстки, взгляд из тьмы. Я — дитя Неблагого двора, у нас и гаджеты всё такие.

Суть происходящего.

В сторону ноября. Адам Оулерc, "Плавник".

И только на Рэкхема всегда можно положиться. Его Изольда, кажется, уже поняла, что это было не вино. А у Тристана шляпа по бургундской моде XV века. Артру Рэкхем, "Тристан и Изольда, выпившие любовный напиток", 1917.

В зрелом готическом жанре всё мистическое в финале получает рациональное объяснение — а чего вы хотели, осьмнадцатое столетие, "эпоха Разума". Хорас Уолпол, родоначальник новой готики, впрочем, совсем не это имел в виду, у него призрак настоящий.

Двадцать лет назад вышел чудесный фильм Iterstate 60, — у нас он и "Трасса 60", и "Шоссе 60" — в котором, в частности была коллизия с абстрактной картиной. Отец её купил, перебив все ставки на аукционе, и сыну-художнику говорит: "Вот это картина, а ты никогда ничего не продашь", — или, дескать, в юристы, не зли меня. В финале, возвращая отцу дарёную машину, сын в юристы идти отказывается и на прощание замечает: "А картина твоя вверх ногами висит". То ли мы дожили до воплощения всех выдумок сценаристов того ещё, хорошего, кино, то ли нынешние кураторы смотрели то ещё, хорошее, кино в детстве, и у них сделался импринтинг. И не знал уже: Чжоу ли снилось, что он — бабочка, или бабочке снится, что она — Чжоу.

Плыла и пела, пела и плыла. Внезапно Адель в финале клипа — совершенная Офелия; и даже не Милле.

В своё время девушка-навахо, у которой я покупала кольцо с бирюзой, — единственный покупатель за день, сонный и пустой в конце декабря городок у Скалистых гор — спросила: "Хотите, скажу, кто ваш дух?". За спиной у неё вся стена была увешана изображениями священных стрекоз, койотов, змей и орлов, продавать-то надо, я, хмыкнув про себя, сказала, что хочу. Девушка подержала меня за руки, посмотрела на них, потом подняла на меня глаза и сказала: "Белая лошадь". Знать, что в бреду, когда от недельного жара за сорок у меня стала спекаться кровь, прямо перед остановкой сердца я видела именно белую лошадь, она, конечно, знать не могла. Поэтому, играя с нейросетью, я, разумеется, попросила у неё девочку с белой лошадью. И она мне выдала — вот это. Самое то накануне ноября. Всем, кто уже занёс руки написать про "Ёжика в тумане", скажу заранее: ну так он тоже весь об этом, Ярбусова и Норштейн, не абы кто.

К другим темам. Моя любимая Джини Томанек сделала цикл о Деметре и Персефоне, и он потрясающий.

В своё время я перевела одну книжку, не шедевр, но и не жёваный картон, довольно затейливая мрачная история для тёмного времени года, с привидениями, смертями, несчастными детьми, жутким домом и страшноватым лесом в роли полноправных действующих лиц. Книжку стали читать живые люди, после же — писать на неё отзывы. И чуть не в каждом третьем было что-то вроде "там избивают девочку, а все делают вид, что так и надо, почему молчит школа, куда смотрит ювенальная юстиция, чему нас учит эта книга?" и т.д. Поначалу я удивлялась, не понимая, зачем требовать от современной готики назидания, а от полусказочного сюжета, где архетипы торчат вокруг каждого абзаца опятами на пне, социального измерения и внятной морали. Но потом удивляться перестала и уже много лет наблюдаю, как путают текст с действительностью те, кто отчего-то не проносит ложку мимо рта и даже водительские права умудряется получить.

Моё поколение вошло в разум, когда над миром летел такой маркесовский ветер, что старшим было не до нас, и мы росли — здесь возможны варианты эмоциональной оценки — без царя в голове, как крапива под забором, как бог на душу положит, выбирая каждый раз сами. Рельсы сдали в металлолом, ступай по бездорожью. Оттого части моих примерных ровесников очень хочется, чтобы рельсы, а также забор, ещё забор, турникет и вахтёр, набегались, а часть так и сохранила привычку к открытой, пусть и необжитой, местности; речь о ландшафтах ментальных, конечно. Я, испорченная историей мировой литературы, из вторых. Очередным отцам Отечества, талдычащим вслед за Цицероном, о том, что "говорить зазорно", следует запретить во избежание, мне всё время хочется ответить на манер поручика Ржевского. Даже если вымарать означающее из всех словарей, означаемое за ним не последует, инициальная магия тут не работает. Овидий, считавший, что для римлянина нет запретных тем, поскольку латынь — язык совершенный и позволяет сказать обо всём, куда интереснее Цицерона. Его, правда, сослали туда, где по воде пешком ходить можно, но не нас льдом пугать, мы катки для забавы заливаем.

О качественной иллюстрации. Андре Девамбе, "Гулливер в Лилипутии", 1902.

И, чтобы брюнеткам не было обидно, про них. Франкское brun, от которого происходит слово brunet и его женская форма, brunette, означает совсем не "чёрный", а "коричневый". А ещё "тёмный" и "блестящий". То есть, разница между блондинкой и брюнеткой существует только на полюсах обоих явлений, а где там светло-коричиневый переходит в просто коричневый, вопрос дискуссионный. Более того, реконструкция протогерманской основы подтаскивает сюда же ещё и "серый", танцуют все. Цветовое зрение — вообще штука предельно индивидуальная, кому жёлтый, а кому уже оранжевый. В исторических же обозначениях цветов и вовсе чёрт ногу сломит, особенно, если сопоставлять слова из разных культур: у кого-то условный "светлый" связан с жёлтой частью спектра, у кого-то — с зелёной и синей, и вместе им не сойтись. Исследователи в топоры схватываются, споря, например, о том, был ли в античности синий цвет; или, как положено, цвет был — даже пигменты были, c Бронзового века использовались! — а слова не было. Если предельно упрощать, про волосы Европа раннего средневековья говорила "светленькие" и "тёмненькие". А потом пришли поэты и всё усложнили; им это свойственно.

Поскольку написать про блондинок — всё равно что "на квасе или на кефире", обратимся к тому, что привычнее: к словам. Беруль пишет про Изольду, что у неё crine bloie. Crine — "грива", которая конская, оно и сейчас по-французски это значит, а в английском сохранилось в геральдическом crined, имеющий гриву отличающегося от тела цвета. То есть, волосы у Изольды густые, пышные и длинные, как положено красавице. А вот с bloie интереснее. Это одна из форм слова blont, со временем ставшего привычным нам "блонд". Происходит оно от франкского *blund и значит "цвет от золотистого до светло-коричневого". Франки, напомню, племя германское, это тот же корень, что в современном английском blend, "смешивать", то есть цвет смешанный, не вполне определённый. Восходят оба корня к протогерманскому *blundaz, всё то же "смешанный" и, внимание, "слепящий", blind, "слепой", отсюда же. Реконструированная протоиндоевропейская основа *bʰlendʰ- связана со значением "туманиться, дурно видеть, слепнуть". То есть, этимологически блондинками считаются и блондинка в нынешнем смысле, и рыжая, и светлая шатенка, и русая. А ещё — то ли та, которую плохо видно, то ли та, которая слепит. Второе, в общем, вполне согласуется с куртуазной идеей света.

О том, почему рыцари предпочитают блондинок, о красивых картинках, о том, как важно тщательно делать домашнее задание — и, да, о различных других вещах.

У сэра Томаса Мэлори есть великая формула: and divers other matters, "и разные другие материи". Прибегает он к ней, перечисляя, о чём будет следующая глава. Как сэр Тристрам — у Мэлори так, а ещё у него Изольда называется La Beale Isoude, "Кросавится Изода" — и его спутники прибыли на турнир в Лоназеп; как Галахад с товарищами добрались до замка и как сражались в нём; как Деве Озера была открыта правда; как Ланселота доставили к отшельнику, чтобы исцелить его раны... and other divers matters, "и о различных других вещах" в нашем классическом переводе. Один из лучших рассказчиков в истории, Мэлори прекрасно знает, как заинтересовать читателя, задолго до "продолжение следует" романов-фельетонов.