Химера жужжащая

Собственно, к сказанному в комментах о кондитерском стиле. Вот это "Детство Рэли" — сэра Уолтера, в смысле — кисти Милле висело чуть не в каждом классе английских школ в качестве назидательного примера. Расти, дескать, детка, учись, вдохновляйся героями прошлого, воюй за корону, грабь колонии, торгуй табаком, ходи по бабам, сиди в тюрьме, злоумышляй на короля, тебе отрубят голову... впрочем, мы отвлеклись. Тот же зефир, но с идеей.

Вообще, конечно, все изображающие Тристана и Изольду после 1865 года, когда была впервые поставлена опера, жестоко покусаны Вагнером. Ни Беруль, ни Тома, ни Готфрид Страсбургский, ни Мария Французская, ни сэр Томас Мэлори, ни даже Альфред наш лорд Теннисон никогда бы не вдохновили на вот эдакое богачество. Джон Дункан, "Тристан и Изольда", 1912. Собрание Центра искусств Эдинбурга.

Отдохнули глазами? Ну вот вам тогда ещё одного мастера-кондитера среди британских живописцев, Эдмунда Лейтона, и ещё одну трагическую красивенькую пару — Тристана и Изольду. "Песня отзвучала", 1902. Отдельно прекрасно, как этот буржуазнейший чинный зефир воспроизводит один из канонов порнографии: подкравшийся незаметно король Марк выступает в традиционной роли подглядывающего. Если бывают в живописи описки по Фрейду, то это она.

Продолжаем давать отдых глазам. Питер Брейгель Старший, "Христос и женщина, взятая в прелюбодеянии", 1565. Собрание Галереи Курто.

Во времена оны — как сейчас, не знаю — только на два факультета брали людей, всерьёз состоящих на учёте у психиатра: к нам и на мехмат. Своих мы, разумеется, знали, математиков же иной раз внезапно случалось узнать. Когда они приходили к нам и, как правило, выкладывали на стол общую тетрадь — сорок четыре копейки, девяносто шесть листов, обычно в клетку, клеёнчатая обложка — с открытием; а то и стопку общих тетрадей, исписанных в каждой клеточке без полей (ист.). Открывали разное. Код поэзии Блока, зашифрованное в романе "Евгений Онегин" предсказание, истинное авторство (нужное вписать). Явился как-то юноша, переложивший латинскими гексаметрами соображения Ломоносова о цветообразовании — просто переписывал вне всякой грамматики слова из словаря, рядком. Секретарь деканата, тихонько позвонившая от соседей-историков коллеге на мехмат, — эра была домобильная — осторожно поинтересовалась, что за персонаж Такой-то, ответом ей были вой и заклинание юношу бережно уболтать и спровадить, а то станет вены резать прямо над гексаметрами. Как всякий взыскующий святого Грааля, я люблю озарения и чаю открытий, они упорядочивают мир и наше знание. Но если нам примнился тот или иной код поэзии Блока, есть смысл посетить врача.

Слово дня: mumpsimus. Означает ошибку, в которой упорствуют, хотя знают, как правильно; упрямую приверженность отжившей традиции — и человека, который это делает. Фиксируется в английском с XVI века, восходит к анекдоту о малограмотном священнике, который, не зная латыни, затвердил чин наизусть и вместо sumpsimus, "приемлем", читал во время службы mumpsimus. Когда ему указывали на ошибку, отвечал: "Не стану я менять своё mumpsimus на ваше sumpsimus". Конечно, не крещение во имя Отца и Дочери, от которого пришли в ужас ирландские монахи, но тоже хорошо.

Чтобы глаз отдохнул от сладкого. Набросок Антониса Ван Дейка, сделан около 1616 года. Собрание колледжа Крайст-Чёрч, Оксфорд.

А это богачество повешу отдельно, тем более, что в альбом больше десяти не лезет. "Паоло и Франческа", 1897 год, сэр Фрэнсис Бернард Дикси, один из главных мастеров-кондитеров викторианской эпохи, бесконечно писавший красивый, возвышенный и условно-исторический мармелад в шоколаде. Тут тебе и викинги декоративно горят на собственных похоронах, и китсова Belle Dame Sans Merci клонится нарядно с седла к рыцарю в балетной, вопреки латам, стойке, и Ромео с Джульеттой целуются, и святой Георгий разит дракона, а принцесса обнажённым плечиком светит, и Изольда алом платье, расшитом каменьями, томится у окна — и каменья выписаны будьте-нате, и блики на золочёном подлокотнике кресла богатые. Так плохо, что уже хорошо.

Для Данте история Франчески — это именно её история, душа Паоло в "Божественной комедии" без речей, только плачет — значит очень много: да, она о мучении за грех сладострастия, но и о сбывшейся любви тоже, Данте исполнен сочувствия и тоски, ему этого дано не было. Более того, она о любви, которую побудила проявиться книга — и, судя по всему, отчасти из-за этого Данте падает замертво. Потому что сам пишет, потому что на его слова не отозвалась та, о ком они были, и потому что вот что бывает, если на слова отзываются; от одной попытки задуматься о таком можно лишиться чувств. Нынче Франческу, особенно в англоязычных источниках, принято порицать за недостаточную прастихоспади агентность. Она, дескать, изображает себя пассивной жертвой, это любовь её себе подчинила, а не она сама свободно выбрала. Вот уж грехи наши тяжкие, воистину, у Данте любовь солнце с другими звёздами движет, но о том порицающим задуматься недосуг. Интересно, как в живописи XIX века меняется иконография Франчески и Паоло. Первой половине столетия обычно больше интересен сам сюжет встречи в аду, второй — красивая история любви, финдесьеклю и ар-нуво — красивая же драма, так мы возвращаемся к адским мукам на новом этапе. Энгра, Россетти, Климта-младшего, Фюсли и Блейка показывала, вот ещё несколько. 1. Никола Монти, 1810. Галерея Уффици. 2. Ари Шеффер, 1835. Коллекция Уоллеса. 3. Уильям Дайс, 1837. Национальная галерея Шотландии. 4. Гюстав Доре, 1861. Галерея современного искусства, Страсбург. 5. Ансельм Фейербах, 1964. Коллекция князей Монако. 6. Чарльз Эдуард Халле, после 1866. Частная коллекция. 7. Амос Кассиоли, 1870. Частная коллекция. 8. Джордж Фредерик Уоттс, 1870. Художественная галерея Манчестера. 9. Гаэтано Превиати, 1887. Академия Каррара, Болонья. 10. Тоже Гаэтано Превиати, но уже 1909. Галерея современного искусства Феррары.

И о прекрасном. Пол Ньюман читает. Фото Джона Хэмилтона, 1958.

Люблю наглядность. Спроси романтика про Паоло и Франческу, он замашет руками, заведёт про стихию, про принцип мироустройства, про колючий стебель райской розы, по которому, раздирая себе и ум, и сердце, восходит Данте. А где же про любовь, недоумевает вопросивший, где красивенькое? Подождите, всё будет, дайте людям в себя прийти и обжиться, будет и коврик с лебедями, и мармелад в шоколаде к чаю. Встреча Данте и Вергилия с тенями Паоло и Франчески по версии Генриха Фюсли (ок. 1800, собрание Института искусств Чикаго) и Уильяма Блейка (1826-27, собрание Музея Метрополитен).

Давно и не мной замечено, что человек без должной саморегуляции сползает в магическое мышление. Естественный процесс, как рост волос — не стриги, не остановятся. Здесь можно долго рассуждать о том, почему магическое мышление для человека естественно, а для любого другого нужно заставлять ум правильно питаться и проходить десять тысяч шагов в день, но это отдельная тема, не о ней сейчас. Уточню, что магическое мышление не равно вере в сглаз, венец безбрачия и пёсий чох, оно отвечает за всю картину мира. Всё повторяется, движение событий циклично, время делится на "тогда", охватывающее почти всё, чему ныне живущие не были свидетелями, там всё едино, и "сейчас" — вот некоторые черты, свойственные магическому мышлению. В классический период "тогда", условное прошлое, было по определению важнее, поскольку воспринималось как область авторитета, традиции и образца; предками данная, мудрость народная, исстари, искони и т.д. Сейчас мы наблюдаем распад подобного восприятия: распадается долго, как звёзды гаснут, но приоритет contemporary studies, изучения современности, ешь, пока не остыло, не на ровном месте вырос. У человека новейшего времени легендарное прошлое наступает уже вчера, "всегда" и "искони" заводятся тогда же: мои в остальном разумные студенты спрашивали, не сохранилось ли фотографий Алиеноры Аквитанской, — я подавила порыв ответить, что она уничтожила всё, когда ушла от мира в Фонтевро, эти шутки глупы и неприличны — потому что для них фотография была всегда, даже если знают фамилию Дагер, а то и Ньепс. "Всегда" — это не про знание истории, история хранится в мозгу на жёстком диске, а мы об операционной системе. Отчего она у первокурсника XXI столетия магическая — оттого, что мозг человека не изменился не только со времён Аристотеля, но и со времён Гомера; почти, как вежливо оговорился довлатовский редактор. Всё норовит жить удобно, не соблюдая режим.

А этот апофеоз конфетной коробки — "Франческа и Паоло" Климта-брата, Эрнста, около 1890 года, собрание Музея Бельведер. Гипергликемическая кома в золочёной раме, только целующихся голубков не хватает.

Тоже Паоло и Франческа, но уже Данте Габриэля Россетти — и тёзка его Данте с Вергилием посередине. 1855, собрание Галереи Тейт.

Трагических любовников художники XIX века вообще любят писать. Что Ромео и Джульетта, что Тристана и Изольду (тут, конечно, Вагнер ещё масла в огонь плеснул), что Паоло и Франческу. Энгр именно Паоло и Франческу пишет бесконечно, сохранилось семь авторских копий-вариаций. Две покажу, первая из Музея Конде (1814), вторая из Художественного музея Анже (1816).

Ко времени написания пьесы Шекспира. А действие её отнесено в новелле Да Порто, которую пересказывает Банделло, ко "временам Бартоломео делла Скалла", у Шекспира названного Эскалом. Он правил в Вероне с 1301 года до смерти своей в 1304, ещё и Америку-то не открыли.

А потом начинается модерн, он же ар-нуво, и художники берутся за Ромео и Джульетту с новыми силами. Утрированные страсти, любовь, смерть, красота погибели, скрипки воют истошно. Уильям Хатерелл иллюстрирует издание 1912 года как раз в этом стиле. Всё понимаю, но — подсолнухи в веронском средневековом саду?..

Ромео и Джульетту в XIX пишут бесконечно: буржуазный потребитель любит, чтобы красивенько, сладенько, возвышенно — и прослезился чтобы. К тому же, эти трагические влюблённые и морали не оскорбляют: не Тристан и Изольда какие, повенчались как порядочные. Поэтому художники этот мармелад в шоколаде производят в промышленных количествах, спрос есть. Шедевров нет, но и у третьестепенных художников попадается иногда нечто трогательное. Вот этого итальянца, Риккардо, даже канадская Галерея Оуэнса, где картина висит, по имени не знает, просто Н. Купил основатель галереи и патрон университета, когда по Европе путешествовал, в середине 1880-х. Одна из немногих живописей, где Джульетте честные четырнадцать.

А у нас опять финдесьекль, шведский на этот раз. Юлиус Кронберг, "Ромео и Джульетта", 1886. Зачем же так-то!..

Когда перекроили учебные планы, мы стали читать русскому отделению и журналистам XIX век в один семестр, и на меня с моими всегдашними романтиками упал "большой социальный роман" — совсем не моё, но куда деваться. Тем более, что всегда можно зацепиться за метод. Вот про метод Флобера я как раз и читала журналистам-второкурсникам, про то, как импрессионистически, акцентами и рефлексами, он пишет Эмму, как не складывается образ, нет портрета на прежний манер, есть отблеск лампы на гладких тёмных волосах, ровная нить пробора в них, чистые белые ногти, увиденные Шарлем, изменчивые глаза. Журналисты слушали и даже записывали, кто ручкой в тетрадке, кто, по только что появившейся тогда моде, на диктофон. И на экзамене я узнала, что Флобер воссоздаёт образ Эммы по ногтям. Спасибо, не по черепу, конечно. Как мы слышим то, что слушаем, как понимаем, как запоминаем.