words of architecture

Я не оставил тему гендера и архитектуры, а хочу перейти от гендерных диспропорций в профессии — к проблемам в самом пространстве. Это вещи связанные, но не всегда линейно, как показывает сюжет, о котором я хотел рассказать сегодня. В сборнике City and Gender. International Discourse on Gender, Urbanism and Architecture (2003) я заинтересовался статьей Urban Geography and Women in the Periphery’s Metropolis: The Example of Istanbul, Turkey (Айсегюль Байкан, профессорка Технического университета Йылдыз). Сперва авторка перечисляет некоторые исходные тезисы, на которых построены современные исследования города. Пространства не описываются сполна ни чисто физическими (ширина, длина), ни номенклатурными (площадь, улица) параметрами. Их природа сложнее, они конструируется в разных контекстах — социальных, политических, экономических, этнических, гендерных и пр. Плюс эти контексты развиваются во времени. Современный город и его общественные пространства — наложение этих контекстов и процессов строительства национальных государств, их трансформации, влияния технологического прогресса, социального и экономического развития и так далее. В этих процессах часто формулировались бинарные оппозиции: старое и новое, отсталое и современное, европейское и прочее, публичное и частное, коммерческое и общественное. Мужское и женское тоже оказывались в этих системах, становясь, когда и где это было уместно и выгодно, частью то одних, то других концепций пространства. Чтобы почувствовать, как связаны эти вещи, можно поразмышлять, например, о том, как пересекаются между собой эмансипация, участие женщин в экономической жизни и интерес к женщинам-покупательницам, реклама и медиа, общественные пространства — в части одежды и моды, пользования автомобилем, пространства офисов, магазинов, общественного транспорта и так далее.

Но когда Эренбург пишет, что Яшвили и Табидзе «погибли вместе» — он, как ему было свойственно, упрощает. Молодые роги были довольно активны политически. Они поддерживали правительство меньшевиков, которые объявили независимость Грузии. Поддержали и приход большевиков. «В ту ночь Паоло с группой товарищей выехал навстречу первым вступавшим в город частям Красной Армии, подходившим со стороны Коджор. <…> Новая установившаяся в городе советская власть была ему близка, всех руководителей он знал, многие из них были его старыми друзьями детства и юности, и самого Паоло всюду знали, любили, уважали и считались с ним»(Из неопубликованных воспоминаний Т. Яшвили. Архив П. Нерлера). (из статьи Нерлера в Новой газете) Чем это для них закончилось? Легко себе представить. К 1930-м независимые поэтические объединения Грузии перестали существовать. Часть поэтов эмигрировала. В 1937 году Николо Мицишвили и Тициан Табидзе были расстреляны. Паоло Яшвили застрелился во время собрания в Союзе писаталей Грузии. Днем раньше Берия предъявил ему показания, которые Мицишвили «дал» на коллегу, и предложил написать разоблачительную статью о Табидзе. Мандельштам, как мы знаем, был арестован еще раньше, в 1934, сослан в Воронеж, потом был арестован во второй раз — в 1938 году, и умер в пересыльном лагере.

Кто такие были Голубые роги? Группа поэтов, напоминающая прочие литературные и художественные объединения эпохи, ориентирующаяся на Париж и символизм. Один из лидеров группы Паоло Яшвили писал в манифесте «Первословие»: «Мы хотим, чтобы Грузия преврати­лась в безграничный мечтательный город < ...> После Грузии святейшим городом является Париж. Прославляй, народ: это наш злой город, где с сумасшедшим увлечением акробатствовали наши братья-пьяницы Вер­лен и Бодлер, тайник слов Малларме и Артюр Рембо, гордостью пьяный, проклятый муж». Эренбург, который был в Грузии вместе с Мандельштамом, пишет про Яшвили и другого поэта из группы — Тициана Табидзе: «Каждый день мы обедали, — более того, каждый вечер ужинали. У Паоло и Тициана денег не было, но они нас принимали с роскошью средневековых князей, выбирали самые знаменитые духаны, потчевали изысканными блюдами... Они были связаны между собой не только общими поэтическими воззрениями, но и крепкой дружбой; эта дружба оказалась долговечней литературных школ; и погибли они вместе... Яшвили и Табидзе прекрасно знали, любили русскую и французскую поэзию, Пушкина и Бодлера, Блока и Верлена, Некрасова и Рембо, Маяковского и Аполлинера. Они сломали старые формы грузинской версификации. Но трудно, кажется, найти поэтов, которые так бы любили свою родину, как они». (Эренбург И. Люди, годы, жизнь., цит. по «Фантастический город...») Про объединение «Голубые роги» было много статей: Голубые рóги и свинцовые пули (Новая газета, Павел Нерлер, известный исследователь Мандельштама, директор Мандельштамовского центра в ВШЭ) https://novayagazeta.ru/articles/2019/07/14/81238-golubye-r-gi-i-svintsovye-puli Голубые роги под пролетарской маской (Colta.ru, нужен vpn, интервью Нади Плунгян с коллекционером Павлом Чепыжовым, к выставке «Левее левизны. Грузинский авангард в книге» в галерее «На Шаболовке») https://www.colta.ru/articles/art/21538-golubye-rogi-pod-proletarskoy-maskoy Тифлисский серебряный век (заметка на ArtGuide, посвященная этой же выставке) https://artguide.com/posts/1771 1915. Группа "Голубые роги". Манифест грузинского модернизма. Тифлис (раздел на сайте, посвященном Ольге Розановой) http://rozanova.net/second_page.pl?id=309&catid=17

Когда Мандельштам вернулся в Петроград, то перевел несколько стихотворений современых грузинских поэтов, а также написал эссе «Кое-что о грузинском искусстве». Это удивительный для современного читателя текст. Он начинается так: «В русской поэзии есть грузинская традиция» — точкой отсчета для разговора о грузинском искусстве предлагается сделать Пушкина и Лермонтова. «Грузинский эрос — вот что притягивало русских поэтов. Чужая любовь всегда была нам дороже и ближе своей, а Грузия умела любить». Дальше поэт касается слегка культурной и политической истории и делает такие замечания: «Никогда русская культура не навязывала Грузии своих ценностей. Русификация края никогда не шла дальше форм административной жизни»... «...национальное и политическое самоопределение Грузии, резко распадающиеся на два периода — до и после советизации Грузии, для грузинской культуры и искусства должны были быть экзаменом верности самой себе, и культурная Россия, целое столетие любовно следившая за Грузией, сейчас с тревогой глядит на страну, готовую изменить своему культурному призванию». Вполне естественно, что Мандельштам «забывает» о периоде Грузинской демократической республики (1918–1922), хотя посещал Грузию именно в этот момент. Дальше Мандельштам обращается к идее Грузии как культуры, которая находится между Востоком и Западом, и что сейчас она стремится к Западу (имеются в виду не проклятые буржуи, а европейский модернизм, об этом чуть дальше). Но это надо делать осторожно, считает Мандельштам: «Сущность грузинского искусства всегда была в обращенности Грузии к Востоку, причем Грузия никогда не сливалась с Востоком, была отдельной от него. Я бы причислил грузинскую культуру к типу культур орнаментальных. Окаймляя огромную и законченную область чужого, они впитывают в себя главным образом его узор, в то же время ожесточенно сопротивляясь внутренне враждебной сути могущественных соседних областей». Об этом стремлении к Западу он пишет вот что, имея в виду конкретных людей: «В настоящее время она [молодая грузинская поэзия] представлена так называемой группой «Голубых Рогов», имеющих резиденцию в Тифлисе, с Паоло Яшвили и Тицианом Табидзе во главе. «Голубые Роги» почитаются в Грузии верховными судьями в области художественной, но самим им бог судья. Воспитанные на раболепном преклонении перед французским модернизмом, к тому же воспринятым из вторых рук через русские переводы, они ублажают себя и своих читателей дешевой риторической настойкой на бодлерианстве, дерзаниях Артура Рембо и упрощенном демонизме. Все это сдобрено поверхностной экзотикой быта. Мимо них прошло все огромное цветение русской поэзии за последнее двадцатилетие».

Неожиданная заметка не об архитектуре (но в некотором роде — к первомаю). Недавно было несколько статей и дискуссий, которые посвящены российским эмигрантам, не слишком вежливо ведущим себя в Тбилиси, Ереване и других местах. А мне вот попался интересный сюжет на эту тему, которому ровно сто лет. В 1920 году в Грузию приехал Осип Мандельштам, он бежал от белых в Крыму и попался к меньшевикам в Батуме. Об этом вспоминает поэт Николо Мицишвили (а я прочитал в книге «Фантастический город. Русская культурная жизнь в Тбилиси. (1917–1921)» Татьяны Никольской): «В те времена я и поэт Тициан Табидзе жили в Батуме. Как-то раз на улице настигает нас какой-то старичок-еврей, останавливает и говорит, что он старшина местной еврейской общины и справляется — известен ли нам поэт Мандельштам. Мы ответили, что да, известен. — Если так, — сказал старик, — поэты должны помочь поэту: Мандельштам арестован и сидит в Особом Отряде. Мы пошли в Особый Отряд. Нам сказали, что среди арестованных на самом деле есть какой-то Мандельштам, но невозможно, чтоб это был наш знакомый: такой уж непоэтичный на вид <...> Мы отправились к генерал-губернатору Батумской области Бения Чхиквишвили. — Посмотрим, кто это за человек, — ответил он и тотчас же распорядился по телефону доставить Мандельштама к нему. Доставили. Входит низкого роста, сухопарый еврей — лысый и без зубов, в грязной измятой одежде и дырявых шлепанцах. Вид подлинно библейский». Мандельштам познакомился с местной поэтической сценой, участвовал в поэтических чтениях и принимался хорошо. Анонсы, например, писали так: «Осип Мандельштам — лучший сотрудник и основатель петербургского «Цеха поэтов». Его стих стальной и чеканный, образы изысканы, порой напыщены по-«парнасски». Его лучшая книга «Камень» — театр праздника и торжественности. Сегодня он и Эренбург устраивают в Тифлисе вечер поэзии».

Еще просто так: коллекция кадров из разных фильмов с участием знаменитого стула №14 фирмы братьев Тонет (aka «венский стул», хотя и другая мебель Тонетов тоже есть), от самых ранних до последних https://eugraph.com/thonetchairs/date.html

Просто так: Стоунхендж (ок. 5000 лет назад), руины храма Звартноц в Армении (ок 650 г. н.э.), одна из реконструкций храма, «Обручение Марии» Пьетро Перуджино (первая) и Рафаэля (вторая), 1503-4 гг.

О чем пишет Дениз Скотт Браун? When Bob and I married, in 1967, I was an associate professor. I had taught at the universities of Pennsylvania and Berkeley, and had initiated the first program in the new school of architecture at UCLA. I had tenure. My publication record was respectable; my students, enthusiastic. My colleagues, mostly older than me, accorded me the same respect they showed each other, and I had walked the same corridors of power they had (or thought I had). The first indication of my new status came when an architect whose work I had reviewed said, “We at the office think it was Bob writing, using your name.” [...]* When Praeger published a series of interviews with architects, my name was omitted from the dust jacket. We complained and Praeger added my name, although objecting that this would spoil the cover design. On the inside flap, however, “eight architects” and “the men behind” modern architecture were mentioned. As nine were listed in the front, I gather I am still left out. [...] The head of a New York architecture school once reached me on the telephone because Bob was unavailable: “Denise, I’m embarrassed to be speaking to you because we’re giving a party for QP and we’re asking Bob but not you. You see, you are a friend of QP and you are an architect, but you’re also a wife, and we’re not asking wives.” [...] So I complain to the editor who refers to “Venturi’s ducks,” informing him that I invented the “duck.” (He prints my letter under the title “Less is a Bore,” a quotation from my husband). But my complaints make critics angry, and some have formed lasting hostilities against both of us on this score. Architects cannot afford hostile critics. And anyway I begin to dislike my own hostile persona. В общем, много интересных заметок от одной из самых известных архитекторок в истории современной архитектуры. ---- * В данном случае можно считать это не только знаком пропущенного текста, но и эмоциональной реакцией.

Дениз Скотт Браун стала в какой-то момент широко обсуждаемым примером того, как общество и профессия мало ценят женщин. Как могло так получиться, что в 1991 году Вентури получил Притцкеровскую премию один, когда все заслуги, за которые он был выбран жюри, принадлежат им обоим, включая «Уроки Лас-Вегаса», поколения студентов, архитектурные проекты... В выступлении на церемонии Вентури описал свой творческий путь и отметил участие жены в таких выражениях: And last, you will notice during this loosely chronological description I have used more and more the first person plural, that is, “we”—meaning Denise and I. All my experience representing appreciation, support, and learning from, would have been less than half as rich — without my partnership with my fellow artist, Denise Scott Brown. There would be significantly less dimension within the scope and quality of the work this award is acknowledging today—including dimensions theoretical, philosophical and perceptive, especially social and urban, pertaining to the vernacular, to mass culture, from decorative to regional design—and in the quality of our design where Denise’s input, creative and critical, is crucial. Дениз Скотт Браун не пришла на церемонию в знак протеста. Организаторы премии оправдывались тем, что тогда по правилам премию вручали только одному человеку (но в 1988 году премию получили Нимейер и Буншафт, а ведь они даже никак не были связаны). Но свою позицию по поводу дискриминации Дениз Скотт Браун обозначила еще раньше в эссе Room at the Top? Sexism and the Star System in Architecture, которое она написала в 1975 году, но решилась опубликовать только в 1989 году в сборнике Architecture: A Place for Women (есть на archive.org)

Роберт Вентури и Дениз Скотт Браун

Скриншот с сайта журнала. На фотографии: "Remains of the Dreamland Theater," Tulsa, Oklahoma, June 1, 1921. Photograph by Francis A. Schmidt. Image provided by Department of Special Collections, Tulsa Race Massacre of 1921 Archive, McFarlin Library, The University of Tulsa. Выбор фотографии тоже интересный.

Reparations! Is it possible to continue imagining an asymmetrically broken future without addressing the historical urgency of reparations? If gentrification is the means by which historically accumulated wealth reenacts its racial history in our present spatial reality, then why has a decade-plus of concern about gentrification not already generated wider speculations about redistribution and reparations? What if reparations do not require inventing processes of wealth transfer from scratch or tracking people in new ways, but rather redirecting flows and patterns that are already here? What if reparations and gentrification are similar processes, running in reverse directions? Because massive displacement, exploitation, erasure, capture, and predation are proportional to the wealth amassed via the enslavement of Black and Indigenous peoples, imaginaries about the future cannot continue to overlook the imperative of reparations. Reparations for the enslavement of Black and Indigenous peoples might be addressed in the context of ecological justice, climate change, land use, aesthetics, historical narratives, and many other aspects of architectural practice and education. Questions about reparations might challenge what Eve Tuck and K. Wayne Yang identify as the “settler-moves to innocence” that aim to reconcile settler guilt and complicity and rescue settler futility, critiques of generic “place-based” development or other urbanistic patterns, as well as dialogue with movements toward defunding of the police and the broader abolition of the prison industrial complex. Reparations! invites architectural design proposals, speculative studies, and scholarly research addressing reparations in the built and destroyed environment. As architecture gives shape to asymmetrical effects on the environment, we ask how reparations look, operate, and affect Black and Indigenous communities, and what the potential effects are upon the state of architectural education and practice. How can architectural institutions work towards reparations? What happens after the fuel of gentrification ignites the engine of reparation? What are the futurisms that amend Black and Indigenous peoples, and reconstruct the world of the subaltern and the dispossessed? What models of pedagogies of reparations are currently being deployed, rendered, and imagined? This themed issue will address the possibilities, challenges, and varieties of reparations by inviting contributions that address the tensions between accumulation and redistribution, erasure and visibility, disenfranchisement and collective empowerment, historical neglect and social and racial justice. Design as Scholarship contributions might address how design and pedagogical practices are addressing questions of collective repair and stances against hegemony and white supremacy. Scholarship of Design contributions might reveal historical accounts of reparations at the intersection of abolitionist, decolonial, antiracist practices operating within and against conventional architectural practices and institutions. Reparations! also invites critiques, calls for action, design projects, community building programs, manifestos, and speculative narratives of emancipatory futures in the form of Micro-Narratives and Discursive Images.

Очень интересная тема (open call) предложена для следующего номера академического журнала Journal of Architectural Education. Цитирую текст приглашения целиком, выделяю то, что мне показалось особенно важным. Текст в целом сфокусирован на отношениях, которые сложились в американском обществе (я не понял, будет ли журнал ограничивать так все принимаемые материалы). Но сама постановка вопроса звучит универсально: архитектурные достижения, по закону сохранения энергии и перераспределения богатств, отзываются разрушениями среды в других местах или других обществах. Поэтому редакторы журнала связывают репарации и джентрификацию, создавая образ как бы сообщающихся сосудов, системы с неравноценным обменом, в которой одной из частей уделяется недостаточно внимания. Возможно, это не всегда так, но часто так. Касается ли это нас? Достаточно посмотреть на Москву и другие города России и такие двусмысленные попытки репараций как федеральные конкурсы. Но это давняя история. Сегодня вопрос о репарациях звучит еще актуальнее. Словари говорят, что слово reparation было когда-то связано с repair, что логично. Можно починить здания, но есть урон, который не покрывается никакими репарациями. И тем не менее, они нужны. Репарация не только как прямое возмещение в денежном или материальном эквиваленте, но и как переосмысление отношений, и как логика архитектурного проекта. http://www.jaeonline.org/pages/reparations

Кэндис Уилер, ее текстиль из коллекции музея Метрополитен, содержание и некоторые картинки из книги Principles of Home Decoration

In spite of a prevalent want of training, it is astonishing how much we have of good interior decoration, not only in houses of great importance, but in those of people of average fortunes—indeed, it is in the latter that we get the general value of the art. This comparative excellence is to be referred to the very general acquirement of what we call "art cultivation" among American women, and this, in conjunction with a knowledge that her social world will be apt to judge of her capacity by her success or want of success in making her own surroundings beautiful, determines the efforts of the individual woman. She feels that she is expected to prove her superiority by living in a home distinguished for beauty as well as for the usual orderliness and refinement. Of course this sense of obligation is a powerful spur to the exercise of natural gifts, and if in addition to these she has the habit of reasoning upon the principles of things, and is sufficiently cultivated in the literature of art to avoid unwarrantable experiment, there is no reason why she should not be successful in her own surroundings. Undoubtedly the largest proportion of successful as well as unsuccessful domestic art in our country is due to the efforts of women. In the great race for wealth which characterizes our time, it is demanded that women shall make it effective by so using it as to distinguish the family; and nothing distinguishes it so much as the superiority of the home. This effort adheres to small as well as large fortunes, and in fact the necessity is more pronounced in the case of mediocre than of great ones. In the former there is something to be made up—some protest of worth and ability and intelligence that helps many a home to become beautiful. As I have said, a woman feels that the test of her capacity is that her house shall not only be comfortable and attractive, but that it shall be arranged according to the laws of harmony and beauty. It is as much the demand of the hour as that she shall be able to train her children according to the latest and most enlightened theories, or that she shall take part in public and philanthropic movements, or understand and have an opinion on political methods. These are things which are expected of every woman who makes a part of society; and no less is it expected that her house shall be an appropriate and beautiful setting for her personality, a credit to her husband, and an unconscious education for her children. But it happens that means of education in all of these directions, except that of decoration, are easily available. A woman can become a member of a kindergarten association, and get from books and study the result of scientific knowledge of child-life and training. She can find means to study the ethics of her relations to her kind and become an effective philanthropist, or join the league for political education and acquire a more or less enlightened understanding of politics; but who is to formulate for her the science of beauty, to teach her how to make the interior aspect of her home perfect in its adaptation to her circumstances, and as harmonious in colour and arrangement as a song without words? She feels that these conditions create a mental atmosphere serene and yet inspiring, and that such surroundings are as much her birthright and that of her children as food and clothing of a grade belonging to their circumstances, but how is it to be compassed? Most women ask themselves this question, and fail to understand that it is as much of a marvel when a woman without training or experience creates a good interior as a whole, as if an amateur in music should compose an opera.

Мы часто связываем рост участия женщин в архитектуре с эмансипацией и модернизацией. Иначе говоря, мы в первую очередь думаем о женщине «на месте» мужчины: видим, как для женщин открывают доступ к образованию, к проектированию, к управлению и так далее. Однако, есть сюжет, который исторически предшествует этому процессу и отчасти на него влияет: роль женщин в эстетическом движении в Европе и США, в развитии дизайна интерьера, дизайна вообще в XIX веке. (Кстати, в этом контексте становится понятной глубоко укорененная мизогиния модернизма, но это другая тема). Вот одна из интересных героинь этой истории — Кэндис Уилер, американская дизайнерка (раз уж я об этом пишу, то, наверное, буду осваивать современную языковую политику) и основательница Society of Decorative Art в Нью-Йорке, Биржи женского труда (New York Exchange for Women’s Work) — там можно было купить всякие произведения ремесла. В 1880-х она основала компанию, в которой работали только женщины — Associated Artists, и которая производила различный домашний текстиль. В 1893 году она занималась интерьером «Женского здания» на Всемирной выставке в Чикаго, здание было построено Софией Хейден, первой женщиной, закончившей профессиональный курс архитектуры (в MIT). Она написала несколько книг, включая вот такой бестселлер — Principles of Home Decoration With Practical Examples (есть на archive.org). Там можно найти в высшей степени интересные замечания о том, какую большую роль женщины играют в обустройстве дома, но насколько ограничены ее доступ к образованию в этой сфере. См. довольно большой кусок текста — в следующем сообщении, я выделил места, которые мне особенно понравились.

Сегодня, 12 апреля, в #МАРШ с открытой очной лекцией выступит архитектор из Петербурга, руководитель собственной мастерской Сергей Мишин. Сергей расскажет о проектировании и строительстве частного дома на острове в Средиземном море и поделится своим профессиональным опытом со слушателями. Лекция предваряет запуск интенсива PRO «Проектируем индивидуальный дом». Начало в 19:00. Пожалуйста, присоединяйтесь.

Горячо рекомендую

Статья про переход на метрическую систему Весь номер журнала можно скачать тут: https://dalspace.library.dal.ca/handle/10222/74835