Ханаанская путёвка

А легальный способ заставить меня расплакаться есть только один - включить при мне песню "От героев былых времён"

Не умеют собаки распознавать "хорошие и плохие" запахи: для них цветущий жасмин и недельная вобла с буерака +- равноценны. Некие сладкие, кислые, пищевые и не-пищевые молекулы - просто информация для носа... Но. Если под жасмином хозяин обнимает их и валяет в траве, то этот запах записывается собакой как Тот Самый запах радостных моментов, запах счастья. Садовый жасмин перестаёт быть источником бензилацетата и линалоола, а становится радостным воспоминанием Итого для щенка мир это просто набор молекул, пока неизведанных и обезличенных, а для собаки состоявшейся (canis perfectus на латыни официально, принципиально отличается от зелёной ещё собаки, которая пока ни о чём) - сплошная карта эмоций и воспоминаний. Вот такого друга и отраду создал для человека Творец! Иногда несуразного, иногда неудобного, но до гроба преданного

Ч.2 (часть 1 - https://t.me/hanaanput/37) Освящает ли христианство Эрос, или просто терпит его, как неудобного буйного родственника? Я пока так и не смог найти для себя ответ. Когда люди приняли грех, тогда вместе с этим произошел и брак – эта смертная и рабская одежда (Книга о девстве, глава 14); В невинности человек уподобляется Ангелам, а в браке нисколько не отличается от зверей, для которых необходимо сожительство. (прп. Исидор Пелусиот - Ученик Иоанна Златоуста); Если жена может тебе дать то же, что и Бог, то супружеская жизнь равна безбрачной. А если не может, то и между сими родами жизни нет равенства (свт. Григорий Богослов) Брак влечет за собою разнообразные и различные бедствия... Посмотри на печальные явления жизни, виновником которых служит брак. (свт. Григорий Нисский); Супружество или вовсе удаляется от Христа, по причине гибельных воспламенений плоти и мирских забот, или слегка касается божественного... Человек, или, обладая всецело Христом, нерадит о жене, или, дав в себе место любви земной, забывает о Христе (свт. Григорий Богослов). Именно поэтому не могу отделаться от мысли, что Пол был той единственной сферой, которую христианству следовало предоставить самому себе или Ветхому Завету. Монастырь является абсолютом христианства, его чистейшим янтарём, а деревня у него под боком уже так, языческая примесь с хороводом, пирогами и самоваром. Христианство пришло в мир мужского и женского широкой походкой в ювелирную лавку, ибо Те, кто воспел Небу самые трепетные молитвы, не имел представления, когда и какие букеты дарить, что говорить, как обнимать и зачем вообще всё это нужно. Земля наполнилась и Там не женятся и замуж не выходят - так давайте и тут закругляться. Брак честен и ложе нескверно - утешительные слова, но один в поле воин. Им противостоит учение Тех, кто выткал саму ткань нашей Веры. Взять хотя бы учение Григория Нисского, что способ близости наш "скотский и неразумный", и возник он после и вследствие грехопадения". На дисциплине многие из нас, христиан, пытаются довериться этой странной интуиции, но всё это только путь к расстройству самого инстинкта жизни. Ветхий Завет карал за сомнения в "сотворил Бог мужчину и женщину". Новый Завет забрал власть у людей с руками в следах от мечей и поцелуев, и передал её Тем, кто запретил гонки на колесницах. А когда получилось это, уже запустил по городам и весям ледяной шёпот: -Да и на свадьбе лучше не пляшите. Именно этому поучению святой Никодим Святогорец посвящает целую главу, где песни и танцы на свадьбе представлены как ассамблея зла и оскорбление Бога. Взамен предлагается... Пригласить церковный хор. Этот инстинкт оскопить весь мир (ведь многодетный родитель не лезет в монастырь с предложением населить его детьми) удивительно живуч от первых веков христианства и поныне. Интересно, как бы к этому наставлению отнёсся бы великий святой царь Давид? Когда в деревнях с рек весной сходит лёд, рыбаки бросают в воду хлеб. С точки зрения Книги Деяний это акт варварства, с точки зрения Книги Бытия - жест кого-то, в ком жив первозданный Адам-садовник, подчас наивный как ребёнок. Будто ветром выдуло из наследников Авраама смешливый детский задор. Христианская святость, кажется, непохожа на Моисееву (следствием которой обычно являлись ударные удои скота на пастбищах или вроде того). Это как ослепительное солнце, выжигающее всё, что не сумело приспособиться к его лучам. В самом деле христианство - школа взросления от Ветхого Завета. Парта, розги и "не дерись, не шуми, за косички не дёргай". И ведь ни одну ересь не породил Пол. Он мог принимать некрасивые глупые формы, как балует необученный ребёнок - вроде вакхических культов. Но и только. Все ереси вышли из аскетических ворот, из ладанных богословских комнат, где писали что-то страшное великие - парадоксально неспособные при этом на простое весёлое свидание. Замятин, Оруэлл, Платонов: в любой антиутопии врагом поломано не постничество и воздержание: им поломан Брак. Не плодитесь и не размножайтесь! - вот военный клич врага, и замолкает он не от богословского аргумента, а от брачного пения.

Страх перед женщиной тесно сопряжён с её же обожествлением. Когда женственность-Анима не интегрируется юношей, а выносится вовне, то приобретает для него мифологические черты: женщина уже не человек для совместного пути через жизнь, а источник Жизни и Смерти (парни, она богиня/парни, я без неё умру). Язычники древности аналогично делали своих богинь дуалистичными: Цветущая девушка/усохшая старуха Любящая мать/вооружённая до зубов богиня смерти. Это результат взросления мальчика, при котором доступ к общению с девушками ограничен: закрытые коллективы, давление родителей, ограничения здоровья, врождённая интроверсия: Юля из 11Б уже не Ева, данная, чтобы вместе пить радость Эдема или скорбеть по его утрате, но скульптура богини - и она же самка богомола, под челюсти которой при необходимости ты положишь шею Даже обычная школа даёт в каждом выпуске немало парней со страхом перед женщиной; кадетский корпус помножал проблему на десять. Он воспроизводил травму спартанского отряда: все чувства мальчика 10 часов в день варятся в котле драк, конкуренции, кличек, посвящения в воинскую культуру. Культура мэннербунд выносит Женщину за скобки, что делает из неё в глазах мужчины либо: а)Астарту, отношение к которой - пляска обожания и страха; б)Функцию (цепануть в клубе). Как дети носятся в сумасбродных играх, чтобы развивался скелет и мускулатура, так в возрасте 14-20 лет положено ходить на глупые милые свидания в кино, чтобы нарабатывалась чуйка взаимодействия с противоположным полом. Если из-под воспитания Геры юноша выходит с гомоэротической компонентой и через культ власти, силы, оружия возмещает лишения юности, то из казармы Ареса - некто вроде Киплинга или Эрнста Юнгера. Таким людям свойственен стоицизм, мысли о смерти и склонность к риску: отсутствие опыта женской ласки (а через это акта тепла от самой жизни) лишает привязки к мирскому. Вечный воин-аскет, неспособный к ласковому свиданию. Как человек хрупкий и романтик, никаких "цепануть" (для меня это был термин из российских комедий по ТНТ от, про и для свинособак) я не хотел и не мог, а значит, наравне со многими другими ребятами оказался всецелым заложником первого. Однако фанатизм в спорте, пережитая без лечения депрессия (я даже не знал, что это она) и некая одержимость трагическими героям Мифов позволили мне удержаться на плаву. Ахилл, Авессалом, Турин, Мартин Иден, какие-то самураи, казнящие себя вместо уступок долгу - они страшно вдохновляли меня, так как назло вселенной гибли неудачниками с точки зрения реальности где достойно и правильно есть ходить на свидания с Юлей из 11Б и вообще быть классным. Чем более безумная или гордая былая смерть - тем больший магнетизм я к герою испытывал. Они все являли собой антагонизм образу нормального парня, который весёлый, жизнерадостный и успешный у женщин, а мне ничто другое не доставляло такого удовольствия, как противоставить себя этому архетипу. Тогда я впервые заговорил с девушкой свободно, стихийно. Мне не только не было страшно, но я сам быстро устал от её общества. То, что раньше считалось за благословение (её инициатива погулять), теперь разочаровало: как так, сакральное оказалось чем-то обыденным? Вместо Астарты я видел доброго и уязвимого человека, по-своему слабого, по-своему великого, где-то жертвенного, где-то вредного. Это обезоруживало и одновременно злило: за культом всегда следует похмелье.

Дайте мне белые крылья - главная строчка в уме, когда на время лишают шпаги

Первый бутон первой розы пошёл! Англичанка с поэтичным именем Королева Швеции Вызывает вопросы только одно: Почему у меня в саду загибаются самые живучие сорта вроде немецкой селекции Кордес, а те, что с репутацией неженок (английские и японские) зимуют как медведи и пышут здоровьем

Это вайб базара града Ковров Владимирской губернии. И ты либо сразу ловишь его ритм, учишься дышать его воздухом повышенной плотности, либо выползаешь отсюда как моллюск, скрюченный и седой от контакта с избыточной реальностью. Да это вам не маскарпоне ковырять вилкой на Сретенке в унылом свидании: тут другие ведутся разговоры, по пять пудов каждый, во взглядах железо, в коже олово. -Хэ-бе-шечка. Турция. Дышит. - Продавщица накидывает как конкистадор шпагой, брюки тянет тебе, а золотой зуб скалит маме. Ты видишь - мать держит удар, но уже колеблется фаланга. И тут добивающий, шёпотом как о чём-то сакральном, - По фигуре мальчику. Всё, ты бьёшься зазря как смешной цыплёнок, но уже приговорён - к примерке на картонке. Холодно, позорно, пахнет кровью, печкой и тмином, сварливые бабки у ларька напротив тычут пальцем в византийский шелк, страшный дед чешет следы от охотничьей дробины на волосатой груди, махнувший штоф казак гоняет цыганский хор. -Куда! Свеклу верни, прощелыга! Государев портрет целовал хоть раз, иудин лоб? Белые грибы! Грудами лежат такие, что мурашки по спине - выторгованы садоводами на ножи у финно-угорских племён из недр муромского леса, где можжевельники ещё при Цезаре проклюнулись. -За Цезаря слыхали? - Спорит синий от портков человек с морщинами и шрамами вперемешку за цену на кяхтинский чай, - Погоняло моё. Нам тогда на крытке фраерка подселили, а я ливером чую: фуфел галимый, шнырь при куме. Ну я и кинул прокидку... Идём к мясным ларькам. Апогей базара. Мигают лампочки Ильича, на полу красные разводы. Россыпи копыт, хвостов, голов, рёбер, клочьев, скальпов. Усатый мясник-великан лихо закинул за плечо трахею, считает оставшимися пальцами сдачу торговке чесноком, в усах пыхтит трубка из чубушника. Угольки играют в весёлых глазах. -Что, малец, а? - Спрашивают тебя мозолистые ковровские работяги, щурят глаза, мусолят посеревшими губами самокрутки - а тебе и сказать нечего на вопрос этот весомый. - Я у станка с пяти. Поди и девка в городе ждёт? Диалектика, Гегель! Пашу тут смены, а ты там увеселяешься на столичный лад при устрицах. Тезис и антитезис есть, синтез когда будет? Покамест мои руки только токмо ласку чугуна и знают. А потом начинает спор с укшуйниками (все при железе под овчинками) за масть сторожей на заводе: кшатрии они или далиты? Ты думаешь, что бы сказала красавица из соседней школы, увидь тебя здесь, в тулупе достоевских времён (запачкать не жалко), в висячих за недостатком дырок в ремне штанах и дачных ботинках (за дачностью разумей наследственность от прадеда, гонителя полков Бонапарта)? Она и вне этой Сатурналии на меня не особо и смотрит. -Оп, свеженкый! - Матери суют мятые купюры с запахом махорки и дров, - Ишь, удалец растёт, не Скайрим на харде проходит клятый раз кряду... Ты очнулся - на руки сгрузили окровавленный труп, выпотрошенный ну явно избыточно для просто получить товарного мяса. Бычья голова косит упрекающим глазом, а над ней джигит хвастает кинжалами аланской ковки. Идёшь за родителями. Вот пакет с орехами, с мукой, с изюмом, всё тяжёлое, дубовые ковровские тела задевают о них, и ты, щупленький от московских пенатов, бьёшься как поэт об бытовуху... Хочется в кино, хочется с друзьями, да хоть бы одному побыть, почитать Сильмариллион! И душно, невыносимо тебе здесь: вот лозами по центнеру висят ощипанные куры, вот марокканец продаёт ручных обезьян в жилетках, вот седовласый усталый священник вразумляет вора и блудницу - прибились за бухтами конопляного каната, - вот серебряные подносы, конфеты "Обама" и "Бугульминские зори", ведут коров и ослов, продают склянки со змеиными ядами и фиванские флейты, редьку с мяч каждая и топоры шведской стали, рабов и бальзамы от мозолей... -Мам, купи пряник. - Просишь церемониально, не из нужды - просто чтобы окупить ужас от этой фантасмагории. -Цены-то! И когда совсем уж дурно вдруг побежишь с неподъёмным рюкзаком. Побежишь, распахнёшь дощатые ворота базара - и на площадь. Тишина, мороз, скрипит сосновая роща и трусит озябший пёс. И равнодушное, беззаботное зимнее солнце в зените. Завтра святое Рождество.

Перелистал заморские фото с горами и пальмами - красиво, но не то А когда просто идёшь по деревне (или просто идёшь по России), то как то яснее понимаешь: Имя Богу - Художник

Трактат "Хагакурэ" создал этот массовый образ самурая, воина-поэта, который любой вопрос решает либо дуэлью, либо чаепитием, либо суицидом. И вроде выглядит всё благообразно: написан труд в Японии и японцем, непосредственно в самурайские времена. Но если взглянуть непредвзято, то Хагакурэ - сплошная романтизация на пару с дедовским брюзжаньем "да, были люди в наше время". Автор Ямамото Цунэтомо самураем не был, в войнах не участвовал, ни одного поединка не провёл. Когда его господин умер, положенное сеппуку он также не сделал (правда, тогда это запрещал закон, так что Ямамото просто ушёл в монастырь). Человеком он был учёным, образованным, а издали повздыхать о рыцарстве, будучи человеком с ухоженными руками, всегда приятно. Да, сёгунат Токугава в 1650х установил жёсткий мир, самураи на глазах превращались в чиновников - а нередко просто банкротились и пьянствовали за ненужностью. Но Хагакурэ пишет не изнутри самурайства, а как бы говорит им снаружи "в вас есть эстетика, а вы её утрачиваете". Может, оно и правда, но не тебе же штопать боевые раны. А что писал настоящий самурай? Миямото Мусаси, ветеран войн и дуэлей, мастер меча, вот же, эталон. И в его "Книге пяти колец" мы видим исключительно сухие и прагматичные наставления: бей так, местность используй так, лишних движений не делай. Типичная речь того, кто нюхнул пороху лично и смерть уже не романтизирует.

В жизни Кормака Маккарти было всего два великих патриарха: Отец и Судья Холден. Родной папа, респектабельный юрист-католик, и телесный демон с юридическим образованием, выносящий смертный приговор всем формам жизни вокруг. Нетрудно догадаться, что одно стало ипостасью другого и наоборот. Чарльз Джозеф Маккарти, столп общества, гражданин уважаемый, консерватор и частый гость всевозможных председательств и заседаний... Но для сына - неприступная скала, от которой не получить живого тепла: только умные юридические нотации да пару библейских цитат для весу. И, вероятно, невысказанные ожидания в становлении таким же джентльменом, который знает, как жить и какой бренд костюма нынче имеет вес. Кормак держался, пока мог, а потом взбунтовал и сделал свою жизнь антитезой отцовской правоте и солидности в каждом пункте. Он ушёл из дома, стал скитаться, жить по мотелям и лачугам, общаться с отбросами, писать непопулярные романы; зарабатывал автомехаником и ещё чем мог. Он служил в армии, слонялся по пустыням, смотрел на ядозубов на камнях и делал из амбара дом. Всё "правильно", "как надо", "уважаемо" Кормак принципиально отрицал погружением на дно. Отец не проклял его и не отрекся - но стена взаимного отвержения стала окончательной. Даже имя Чарльз-младший сменил на ирландское, чтобы разрушить отцовскую идентичность. А бегство от отцовской фигуры такого накала всегда влечёт за собой создание для себя отца мифического. Там, в американской глуши с горняками, солдатами, ковбоями и алкоголиками при винтовках, в сердце Маккарти зрел Он: Худший и величайший злодей в истории литературы: Судья Холден из книги "Кровавый Меридиан". Самые монструозные герои Фёдора Достоевского только мечтали о пришествии на землю кого-то такого. Читатели равно хвалили и ужасались. И только некоторые догадывались: это же адская пародия на всезнающего, всесильного отца, который восседает во главе собрания, довольный собой и жизнью. Он досконально знает каждый закон и каждое судебное дело, а потому каждый его выстрел обоснован так, что не подкопаешься. Пока все видели столп общества, родной сын видел гигантского охотника за скальпами с манерами джентльмена-профессора. И многочисленные отцовские книги учёта, журналы с пометками и блокноты с заметками в Холдене обернулись его тягой всё записывать и зарисовывать. И по итогу фразой: -Всё, что существует без моего ведома, существует без моего согласия. Уже потом в своей знаменитой "Дороге" Кормак примирится с отцом (и, возможно, с какой-то большей фигурой, чем земной отец): тихий и жертвенный путь отца и сына через вымирающий мир, где первый молча отдаёт себя до последней капли крови, ничего не желая взамен.

В какой-то момент на работе рядом со мной села девушка из новеньких. Учитывая молодость и обычное очарование первым рабочим опытом, это стало её очевидной ошибкой. Я имею черту есть днями напролёт, и работа не препятствует диетической политике жвачного вида. И вот, открываются квасы, следом маковая булка, сразу за ней плитка шоколада и стакан йогурта. После идёт протеиновый батончик, мороженое, осетинский пирог с кухни, вязанка бананов. С утра до вечера рядом с ней вскрывались пачки, шипели бутыли, чавкали, вздыхали, звякал бокальчик с резьбой "его же и монаси приемлют" - а то и вовсе венгерский штоф, - и двузубая вилка била о вологодские белые грибы в сметане. У бедной было впечатление, будто её посадили рядом с какой-то лошадью. Ещё недавно весёлая, она с каждой неделей всё тихла и грустнела. А пока она чахла в тщете надежд на доброе соседство с Гаргантюа - несли. Несли томлёные щи в котелке, к которым рыжики при горячих ломтях о семенах льна. Чтоб щам придать весу, тут же судачка с подливкой из помидоров, а там уж красная икра под лимоном - как иначе? Поверх всего никак без итога, без точки: ещё того сардинского красного (но сперва вздохнуть, глядя в потолок, помолчать, потом вдруг хлопнуть руками об стол и налить). Ба! Милосердия, фараоны: вот уж медный чайничек на можжевеловом подносе с чашечкой: всё трофейных, персидская работа. Там чай Цейлон высшая проба, лист со сбору отдохнуть не успел - во рту аж горит и кедром пахнет. Туда брошено невзначай мяты и жасмину. Ты едва хотел помечтать, а там уж не откажешь: подали Павлову с клубничным нутром от кондитерской со старым евреем в шеф-поварах. Ещё и веточку левкоя в вазочке для услады глаз поставили. Наконец зевнешь в голос, для солидности пару междометий "уф" и "ну, братцы, бывает же". А девушка та - и не заметил, как отсела куда-то в другой конец офиса. Она ждала поддержки на старте: от ободряющего слова до объяснений, как оформить электронный аусвайс. А получила это. Один только раз мы пересеклись в коридоре. Она была в слезах, и, сжав совсем небоевые кулаки, сказала мне звенящим голосом: -Вакх. Эпикуреец. Энтропию следует побеждать - не творить. Я молча поднял рожок сливочного "Рязанское вымя" и отсалютовал ей. Её молодой человек опрометчиво счёл всю эту историю за оскорбление. Он потребовал сатисфакции, но прежде, чем ознакомиться с моей биографией, доверил выбрать дуэльное оружие мне. Ведь как было сказано в одном небезызвестном сюжете: -Самое дорогое - это глупость. За неё дороже всего приходится платить.

Ч.2 (первая https://t.me/hanaanput/70) Юнцом я имел испуганный, а зрелым идейный антагонизм к психологии: умеренный к старой школе, радикальный к современной. Имею и собственный взгляд на вопрос. В моих глазах суммарный результат сеанса в кабинете умного дяди с дипломом по Юнгу, блогом, рефреймингом и парой любовниц в биографии - превращение из самурая в пуделя. До ты стоишь один перед ужасом жизни, горделиво подняв подбородок, даже если пробит копиями и обоссался. После у тебя забрали меч, удалили плотоядный ген и повязали бантик (и научили "я-сообщениям" с треугольником Карпмана заодно). Да, стало хорошо, уютно, но это не от того, что ты победил, а от кастрации. Но трагедия это и война (следовательно, дискомфорт), и то, что можно интегрировать в биографию. Её грешно продавать в обмен на то, что мне утрут сопли и подадут лавандовый раф. Проработка травмы и осознанность с гармонией - сама по себе идея сомнительная. Босвеллия даёт ладан только из надреза, а подсолнечник завершает жизненный цикл, только сломав собственный стебель весом бутона. Невылеченная трагедия рождает самый яркий миф. От Достоевского до Марка Красса с его гордыней - всё это самые неудобные люди, у которых тревожность/внутреннего ребёнка никто не правил. Мальчишками мы с замиранием сердца слушали от деда под гул деревенской печи рассказы о... Нет, не о вреде абьюза, а о Митридате Евпаторе. Как он пил яды, чтобы выработать к ним иммунитет, этот умный, храбрый и жестокий как змея человек, а когда пришла пора, то не смог себя отравить - пришлось обращаться за помощью к мечу. Кем бы он был после десятка сеансов у дяди в дорогих очках/эмпатичной психологини? Кем угодно, но точно не легендой и не последним борцом с Римом. Мы как то поспешно приняли за аксиому, что невроз, гиперкомпенсация, токсичная маскулинность и смещенный локус контроля - это плохо. Кто сказал? Либеральный подкастер из коворкинга, который читает Юлию Гиппенрейтер? Именно трагедия формирует аскетичную красоту, это уникальное Эго каждого человека. Морозы и засухи растят суровую стать, а теплица смешные кабачки. Прилетев в Ливан, мы все отправимся в горы, чтобы снимать дикие кедры - не городские, вокруг которых порхают заботливые садовники. Нас влечёт эстетика могучего кривого ствола и потёков смолы, а она именно отсюда: невзгоды, прожитые в стоической борьбе и без нервного поиска нарушенных личных границ. Парадоксально: психика, привыкшая к уходу, тянется к аутентичности, которая сформирована силами собственного тела в ответ на спектр угроз. Есть вопросы и к самим психологам, адресно к ним: как и когда они научились видеть сердца людей и что-то там доставать на поверхность? В университете? Ноль вопросов, если психолог - усталый многодетный отец, бывший боец ЧВК, священник со стажем исповедей лет в 30, бывалый спасатель людей из-под завалов. А коль скоро передо мной сидит некто без пулевых дыр и ранних седин, сытый и со смешными руками без мозолей - он мне что может сказать? Чтобы я научился проговаривать эмоции? Ххрртьфу Но критикуешь - предлагай. И впрямь: есть весьма интересный американский психолог Джеймс Хиллман: Он создал учение Архетипической психологии, суть которой вкратце заключается в том, что пациент вообще не нуждается в лечении, он - грандиозное полотно личного мифа. Составляющие его личности - даже самые болезненные вроде невроза, - болят аккурат от борьбы с ними вместо интеграции. По Хиллману личность - это античный сад, населенный богами, героями, нимфами, а дискомфорт только от того, что, скажем, личную склонность ко гневу (условного Ареса) мир старается удалить, оставив только нежного Париса. Когда современный психолог школы Хорни скажет "невроз это неправильно", то Хиллман скажет "вас не нужно лечить, ваша депрессия - мука Пана, первоклассного кутежника, запертого в панельном доме". И ведь идея Хиллмана не в пустом эстетствовании: ты не столько в галерее томных статуй, сколько в родовом музее истории, где даже меч со следами военных преступлений твоего прадеда выставлен напоказ.

Эрнест Хемингуэй и Юкио Мисима пережили равную травму маскулинности: в период формирования мальчишеской идентичности оба оказались в теплице женского воспитания, при том самого агрессивного. Мы имеем на руках максиму эксперимента, когда мама говорит сыну "веди себя хорошо" - но "хорошо" в понимании Венеры. Хемингуэя мать, всегда мечтавшая о дочках-близнецах, наряжала в девичьи платья и растила ему причёску как у сестры. Гостям она представляла его с сестрой как "голландских куколок", а юношу лично как Эрнестина. Мисима сумасбродная бабушка держала в мире кукол и вышивания. Пока мальчишки лазали на деревья и дрались, Мисима растили как воспитанную японскую девицу, каждодневной заботой которой должно стать как бы не ушибиться. Исхода у таких сюжетов всегда два: 1. Либо юноша ломается и уходит в аутическую реакцию (эскапизм, запущенность, эмоциональная нестабильность); 2. Либо сжатая пружина при первой возможности даёт мощный обратный удар (религия фаллизма, силы и крови). Умаление мальчика так или иначе он позже возместит. В случае обоих писателей сработало второе: отчуждение мужского воспитания спровоцировало в них отчаянный, религиозный его поиск. Эрнест Хемингуэй - бокс, охота на львов, война, и к зрелым годам это уже просто титаническое воплощение мужества духом и телом. Из его тела достали сотни миномётных осколков. В центре его сюжетов могучий античный стоик, каждое утро занимающим свой безнадёжный пост вопреки бессмысленному и жестокому миру. Охотничье ружьё было одним из немногого, что он сердечно и трепетно любил - оно же и положило ему конец. Юкио Мисима - сталь, мускулы, фашизм, гомоэротизм. Он овладел японским мечом, накачал мышцы, собрал личную армию, где был абсолютным вожаком и авторитетом. Давление бабушки в область "не поранься" получило гиперкомпенсацию в "ничто, кроме смерти, не имеет смысла". Некогда полностью вытесненный из мужского Космоса, Мисима стал его главным жрецом. Вплоть до той последней жертвы, которую требовало божество тестостерона и стали: самурайского суицида. Да, они оба - трагичный итог людей, для кого адом был бы возврат в детство через старость: снова стать немощным при женском уходе. Поэтому решили закончить на своих условиях. Эрих Нойман многими считается за психолога практически маргинального со своими теориями о войне мужчины с драконом-Уроборосом как акта выхода из мира женского-бессознательного (утробы) в поле чистой воли (жизнь). Я и сам смотрю на эту теорию двояко, но эта пара является, пожалуй, ярким примером. Это не маскулинность Джека Лондона, пускай тот тоже и писал только о силе. У Лондона она полностью завязана на выживание человека в клыкастом мире: не столько "сильное vs вялое", сколько "сильное vs пытающееся тебя убить". Обычно это социальная и классовая саванна. Джек Лондон и так был инициирован ураганной молодостью с работой на заводах и пиратском судне. Поэтому небольшое значение придавал мужеству как таковому, скорее, его применению: в его мире выживает либо мужество, ставшее сверхчеловеком, либо ставшее зверем.

Что почитать, если... Фредерик Форсайт - если хочется винтовок, руды, спецслужб и корпораций; Томас Манн - если ваш богатый знатный род деградирует, и вы хотите разделить с кем-то обеспокоенность этим фактом; Уильям Фолкнер - ваш богатый род уже деградировал, а древнее поместье с его грехами и тайнами всё никак не отпустит; Иван Бунин - если приезжаете уже взрослым в деревню, а там сирень, под которой Вы с Ней поцеловались в первый и последний раз; Кнут Гамсун - если хотите поселиться в лесной избушке; Андрей Платонов - вы (зачем-то) учитесь говорить на стыке высокой поэзии, Ветхого Завета и рязанского села; Джек Лондон - когда вы не знаете, победите в итоге или проиграете, но дерётесь на совесть; Эрнест Хемингуэй - вы уже проиграли, но драться всё равно продолжаете; Лев Толстой - если хочется войны не добра со злом, а города с деревней и вялого с сильным; Александр Куприн - если вкус вина и запах роз для вас такой же полноправный участник сюжета, как дворянин и солдат, уставший от суеты мира; Роберт Говард - когда ищете детской сказки, но вы любитель пива, бокса и палеонтологии; Говард Лавкрафт - по наследству вам достался дедовский дом, и вы хотите спойлер, что там, за той странной запертой дверью. Фёдор Достоевский - хочется зажечь киловаттный прожектор лучом в душу человека на свой страх и риск; Эдгар По - когда человек не пробуждается от страшного сна, а пытается бодрствовать, потому что его уже поджидает страшный сон; Юкио Мисима - в младшей школе в сочинении "кем я хочу стать, когда вырасту" вы рассказали о лётчиках-камикадзе; Джозеф Конрад - если плавание в море для вас не досуг, а то, что либо делает праведником, либо превращает в монстра; Оноре Бальзак - ищете Игру Престолов, где героям запретили убивать и вешать, так что бедолагам остаётся только страсть, приданное и газетные слухи. Томас Харди - хочется сюжетов Ильдара Рязанова о маленьком человеке-меланхолике, но из уст англичанина; Патрик Зюскинд - снова маленький человек, но уже охотятся не за ним, охотится он; Иван Шмелёв - когда лучшее утрачено, поэтому что дальше - уже всё равно; Кормак Маккарти - если интересно посмотреть, что будет, если дать неграмотному алкашу-берсерку из клоаки мира хорошее ружьё.

Я расположился на веранде вот так, посмотреть на закатный сад. Мне следовало дочитывать "Мастера и Маргариту" к литературному клубу, но чтение не шло. Я чувствовал себя усталым - последние отголоски тяжёлого апреля (гемоглобин до сих пор полз вверх к проектным мощностям) вкупе с потребностью побыть одному. Почему-то мне думалось о библейской цитате "лучше блюдо зелени и при нём любовь, чем заколотый бык - и при нём ненависть". И о ветхозаветном запрете слишком тщательно собирать маслины в своём саду - иначе не останется плодов вдове и беспризорнику, кто будет проходить мимо. Нужно умышленно косячить в сборе урожая, чтобы кто-то в нужде поел с твоего сада. Вспоминалось, как Василий Розанов в одном из своих сочинений - поминая добрым словом усопшую христианскую меценатку Бессарабии, - между строк вспомнил пословицу, что в ходу среди местных: Когда девушка свистит - Богородица плачет. Неловко в симфонию великих умов добавлять что-то от себя, но житейский опыт упрямо подсказывает и вторую часть: Когда мужчина сплетничает, грустит архангел Михаил. Ещё подумал, как Розанов отозвался о замках русского производства: Они все без исключений делятся на два вида: одни никогда не отпираются даже собственным ключом, другие вообще любым. Пришла на ум и гостиница на Цейлоне в последний день отпуска. Это был ветхий, но большой дом у самого океана. Вокруг только пальмовые рощи и какие-то хибары селян. Там, на самом краю света (чисто географически) эту гостиницу содержал мужчина средних лет, то ли один, то ли одинок. Я пытался вокруг да около понять, как он ощущает себя десятилетиями один перед лицом океанической дали, но так ничего и не добился. Когда я предложил заварить ему мой чай, купленный на плантации, то он не понял принцип работы простейшего зип-замка и просто разорвал пачку. Наконец, я вспомнил, как похвалил роскошный пион старинного сорта Сара Бернар на участке у деда, на что он ответил мне, что однажды его посадила покойная бабушка. Пион стал последним украшением сада её святой руки, стойкий спартанец Памяти, без ухода, игнорируя зимы и засухи. Он цвёл великолепно, так, как не добиться даже опрыскиванием совеменными растворами бора и цинка. Потому что помнил нечто большее, чем реагенты и адаптогены - любящую руку. В этот час этот авторский канал стал мне неприятен: моим вдохновителем никогда не были лётчики-камикадзе и филистимлянские мордовороты, а скорее описанные выше.

Корабль мой упрямо качает крутая морская волна, Поднимет и снова бросает в кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня. Orto Parisi Megamare - оценил с первого вдоха. Это океан, но не смешливый, где бриз, волейбол и гавайская рубашка, а океан цвета железа. На такой положено смотреть со скал непокорным взглядом из-под ворота шинели, руки сцеплены за спиной и мятая фуражка. Йод, соль, холодная вода и фирменная для автора органика (в виде водорослей). Минуса два: 1. Спустя часов 6 становится чем-то из больничной палаты, бинты и склянки для инъекций; 2. На любителя жанра - если тебя будет обнимать девушка, то ей будет казаться, что она встречается с Хемингуэем. Ты муж, который вернулся с северного плавания. Теперь ночами смотришь в окно, сжав затвердевшие кулаки на столешнице: -Родной, ну ложись же, за полночь! Окно открыто, кричат чайки и накатывают волны на одинокий маяк. -Иду. - Глухой голос, - Скоро лягу. Ты скоро ляжешь - но ты не будешь спать так, как крепко спалось там, где корабль вставал на дыбы среди волн пучины. Скоро придётся обсуждать с нормисами под Авентусом их покупки кроссовок на ВБ, жалобы на погоду, банановый кальян, шутки из стендапов про переспать с бывшим и цены на Турцию. А твой ум будет витать там, где дух солёных скал, тёмных, безмолвных, невыносимых. Мегамейр пахнет как моё впечатление от Хибин, когда мне потом лет пять во снах приходили какие-то туманные тихие громады, где я блуждаю и не могу найти выхода. А ещё как одно из любимых произведений: "Морской Волк" Лондона.

Вопрос, который фехтовальщики слышат чаще, чем представители других видов спорта: нравится ли вам эстетствовать в этом образе? Белая форма, сталь, молниеносный выпад. Ответ - кому как. Многие бойцы работают только на результат и относятся к эстетике фехтования примерно как баскетболисты к шортам: ну есть и есть. Но немало и тех, кто откровенно любуется собой и другими спустя годы, десятилетия тренировок: кто посредством фото, кто посредством манер, походки, осанки. Например, у чемпиона Макса Хайнцера это выраженно наглядно. Я всегда был таким, так как среди двух экзистенциальных лагерей "иметь ярость" и "эстетизировать ярость" с юности принадлежал ко второму. Для меня фехтование стало и страстью, и фактором здоровья, и социализацией - но точно также оно позволило мне сформулировать личную идентичность атлетизма. Тому, кто никогда не умел соревноваться, играть в команде и попадать по мячу, штанга давала половинчатый ответ, а вот шпага предложила завершённый. Она была не только спортом для врождённых индивидуалистов, но и позволила мне противопоставить себя образу врага из детства - громкому, страшному и витальному как стихийное бедствие футболу. Это индивидуальный и непопулярный спорт с высоким порогом вхождения, замешанный на закваске традиций, красоты и жестокости. Присовокупив сюда строгий этикет и хладнокровие как условие боевой эффективности - шпага в моих глазах опровергала собою футбол как надменная Афина опровергала губастую Афродиту - и наоборот. С первых поединков становилось ясно: фехтование сохраняет в себе какие-то гены настоящих поединков старины, где недопустимо никакое обезьянство и потная фамильярность. Сталь и кровь подразумевают предельную серьёзность и красоту, их имитация подразумевает просто серьёзность и красоту. Бой на мечах занимается ничем иным как имитацией дуэльного убийства, где мерилом правды становится способность достать сталью груди оппонента. Шпага изготовлена из высококлассной легированной стали, и суть единственное, что отделяет этот спорт от настоящего поединка - стальная кнопка вместо острого наконечника. Форма являлась вторым элементом обрамления стали и крови, где открытые участки тела признак либо нарушения правил, либо формы не по размеру - и даже лицо со всей его мимикой скрыто равнодушной металлической сеткой. С мстительным ликованием я подумал: -Ничего не поменялось: дикарь в пыли пинает курдюк и кричит, рыцарь молча опускает забрало. Нелепая месть моя была адресована образу давно несуществующего врага - футбола как квинтэссенции мира, где все празднуют забитый гол, умеют знакомиться с девчонками и живут без утомительной рефлексии. -Всё же для командной игры нужен огонёк, а я тебе, мне кажется, этого нет. - За работой в гараже сказал мне дед, услышав о моём равнодушии к футболу. Это было мёдом для ушей тому, кто уже нашёл реализацию атлетизма, где огонёк, может, и нужен - но подконтрольный холодному острию.

О городе-государстве Карфаген мудрый Гилберт Честертон писал примерно так: -Его рогатая тень нависла над античным миром. Рассматривая сборник фотографий предметов карфагенской культуры, я не мог отделаться от какого-то гнетущего чувства фоном. Нечто схожее переживал более века назад и русский философ Василий Розанов - по собственному свидетельству, - когда описывал мрачные впечатления от знакомства с карфагенскими монетами с образом Астарты. Я обратил внимание на демоническую составляющую буквально каждого элемента: оскаленные рожи, рога, злобные ухмылки. Хоть бы глоток света и невинности! Только тофеты выглядели нейтрально за исключением того небольшого уточнения, что в них хранились останки жертвенных детей. Эстетика субъективна - и она же наиболее красноречива. Это то, что не регистрирует археологический прибор, но на что сердце человека откликается безошибочно. Налёт тьмы на бытовой культуре (от погребальных масок до боевых кирас) - суть прямое следствие духовной сердцевины Карфагена, и было это сердце чёрным. Карфаген являлся прямым детищем древних городов Ханаана, кровь от крови той силы, с которой вели неистовую войну на истребление Израильтяне Ветхого Завета. Мореходы Тира уплыли в северную Африку не для того, чтобы стать лучше: они привезли с собой те же самые идолы, которые еврейские пророки громили за сожжение младенцев на алтарях. • Так, Диодор Сицилийский сообщает, что во время осады карфагеняне сожгли медному идолу Ваала 200 младенцев. Знать пыталась подменить невинных детей рабами, но жречество провести не удалось. Даже далёкие от тонкостей региона греки и римляне успели получить порцию впечатлений от контактов с финикийцами: • Самое наглядное сведение о карфагенянах и их пращурах-финикийцах даёт Плутарх: "Народ суровый и мрачный, трусливый в пору бедствий, жестокий в пору побед"; • Гомер описывает их как настоящих мастеров лжи; • Цицерон дополняет, что карфагеняне сполна унаследовали это качество от предков; • Тит Ливий и Полибий делятся впечатлениями от пунийцев как от надменных и вероломных лжецов. Карфаген сломить евреям было уже не под силу: они посвятили себя круглогодичной резне нравственных дегенератов-служителей Ваала и Астарты на родине. Гилберт Честертон выстраивает блестящую реконструкцию действия Промысла Божия, который зрел катастрофу, нависшую над миром: морская сверхдержава с нравственным ядром в лице чёрта завоёвывала, покупала и отравляла окрестные цивилизации (позже именно ростки Финикии через бесноватого сирийца-Гелиогабала пустили в Риме метастаз разложения). Но тогда Рим был молод и силён, а его религия строилась не вокруг мрачных божеств-людоедов, а плеяды лихих, подчас жестоких и развратных, но абсолютно человечных богов. Молодому Риму Всевышний дал, как пишет Честертон, силы сокрушить цивилизацию Молоха. Руками Рима промысел Божий род людской получил ещё один шанс. -Молох пожрал своих детей. - Ставит Честертон точку в историографии Карфагена. В самом деле: Ганнибал не смог преподнести на медный алтарь очередную жертву, а покровителям Карфагена на её роль годился кто угодно, так что вакантное место пришлось занять самим пунийцам. Современная история заверяет нас, что хананеи были не так уж и плохи,  их недобрая репутация сформирована на стыке клеветы этих зловредных евреев-завоевателей и римских торговцев, которым пунийцы, видишь ли, мешали процветать. Детские жертвоприношения надо понять в рамках инклюзивности, а римлян и иудеев осудить как радикалов. Но мы достоверно знаем: Римские солдаты держали строй, хотя их волосы седели от ужаса, когда боевые слоны, ядовитые змеи и рожи орущих демонов шли на них единым фронтом. В словах Марка Порция Катона я слышу не столько рациональный довод, сколько единственный верный вывод чистого сердца: -Карфаген должен быть разрушен. Как и пророк Илия не был израильским боевиком, освобождавшим жизненное пространство для народа с пейсами. Он был человеком из тогда ещё свирепого простецкого народа воинов, пастухов и купцов, и он схватился за сталь, когда полоумные жрецы не смогли доказать, что их кровожадное божество имеет право на жизнь.

Всей душою своею и всем сердцем отказываюсь признать, что есть на свете отблеск Рая ярче нашей русской деревни