Rare bird 珍稀鸟类

Пару дней назад удалось сделать короткий сюжет о поездке на СМЗ — целых 22 минуты о российской редкоземельной отрасли. Интервью с генеральным директором Соликамского магниевого завода и председателем Ассоциации редких металлов и РЗМ Русланом Димухамедовым. Видео создано при поддержке журнала «Редкие Земли». Поговорили о будущем российской редкоземельной промышленности, строительстве разделительного производства, магнитной отрасли, китайской конкуренции, ценах на РЗМ и о том, почему ключевая проблема отрасли сегодня — уже не только сырье, но и рынок потребления. Отдельно обсудили: — запуск разделительного производства на СМЗ; — переход от оксидов к металлам; — перспективы тяжелой группы РЗМ; — экспорт российских РЗМ; — создание магнитной отрасли; — экономику проектов и стоимость формирования полной цепочки; — риски, кадры и инфраструктурные ограничения. Смотреть: VK Видео: https://vkvideo.ru/video-238550153_456239018 Rutube: https://rutube.ru/video/b09455a1645c51379471cd8919032b66/ Тайм-коды: 01:05 — Что сегодня представляет собой СМЗ 01:33 — Магний, тантал, ниобий и РЗМ: структура предприятия 02:50 — Доля РЗМ в выручке СМЗ 03:10 — СМЗ как центр российской РЗМ-отрасли 03:23 — С какими видами будет работать СМЗ 04:40 — Производительность разделительного производства и сроки запуска 04:43 — Технологический партнер проекта 06:51 — От оксидов до металлов 07:31 — Когда появится отечественный самарий 08:08 — О тяжелой группе РЗМ 09:12 — Почему российские РЗМ пока идут на экспорт 09:40 — Договоренности с Росатом Металлтех 10:07 — Китай, конкуренция и ценообразование 12:16 — Сколько стоит создание РЗМ-отрасли 13:50 — Главная проблема: рынки сбыта 13:50 — Разделенные РЗМ и новые применения 17:08 — Будет ли российское производство прибыльным 18:20 — Протекционизм, субсидии и мировая конкуренция 19:05 — Готовы ли инвестировать в НИОКР для создания новых марок стали 20:04 — Главные риски российской РЗМ-отрасли 21:00 — Кадры, инфраструктура и системные проблемы #РЗМ #редкоземельныеметаллы #СМЗ #Росатом #магниты #неодим #редкиеметаллы #металлургия #электротранспорт #робототехника

Пару дней назад удалось сделать короткий (целых 22 минуты видео) сюжет о поездке на СМЗ.

«Сейчас я нахожусь на Южном фронте и передовая линия находится от нас сегодня только в 7-ми километрах. Скоро вступим в бой с немцами. Пушки гремят и самолеты летают десятками – наши и вражеские. Не знаю, что будет впереди, но страха пока у меня нет». Это строки из письма Александра Яковлевича Пономарева школьного учителя, ушедшего на фронт в годы Великой Отечественной войны. Эти письма позже легли в основу книги «150 дней красноармейца Пономарева», которую написал мой дядя доктор исторических наук Карл Александрович Пономарев. 16 сентября 1942 года Александр Яковлевич погиб на правом берегу Дона под селом Урыв Коротоякского района Воронежской области. Особенно тяжело читать такие строки сегодня, понимая, что человек писал их всего за несколько дней до своей гибели. А затем семье пришло письмо от политрука А. Ф. Голикова, в котором сообщалось о геройской гибели деда. Во фронтовых письмах нет мест для громких слов. Но именно в них лучше всего чувствуется война - через переживания, ожидание боя, мысли о доме и надежду вернуться назад. Статья о фронтовых письмах: https://udmkrai.unatlib.ru/?p=4042

Иттрий один из самых недооценённых редкоземельных элементов мировой промышленности. По объёму рынок сравнительно небольшой, мировое производство оценивается примерно в 10–15 тыс. тонн в год в пересчёте на оксид иттрия (Y₂O₃), однако значение этого элемента для высокотехнологичных отраслей несоизмеримо выше его тоннажа. При этом более 90–95% мировой переработки и разделения иттрия контролирует China, а в сегменте высокочистого оксида иттрия его доля, по ряду оценок, близка к монопольной. Парадокс рынка иттрия заключается в том, что сам по себе он не является массовым материалом вроде железа, меди или даже неодима, однако без него невозможно функционирование ряда критически важных производств. Иттрий применяется в полупроводниковой промышленности, лазерных системах, авиационных и энергетических турбинах, высокотемпературной керамике, специальных покрытиях, оборонной электронике и медицинских технологиях. Оксид иттрия используется в оборудовании для производства микросхем и плазменных системах, а стабилизированный иттрием диоксид циркония является одним из ключевых материалов для теплозащитных покрытий газовых турбин и реактивных двигателей. Иттрий также лежит в основе иттрий-алюминиевых гранатов, включая широко применяемые неодимовые лазеры. Фактически речь идёт о классическом «узком месте» мировой технологической цепочки. Абсолютный объём рынка небольшой, но сбой поставок способен парализовать отдельные сегменты авиакосмической отрасли, производства микросхем и оборонной промышленности. Именно это сейчас и происходит после ужесточения китайского экспортного контроля на редкоземельную продукцию. Если внутри Китая средняя цена оксида иттрия в 2026 году составляет около $10 за кг, то, по оценке Benchmark Mineral Intelligence на 30 апреля, цена с поставкой в Северную Америку уже достигла $1 575 за кг. Таким образом, цены вне Китая оказались примерно в 150 раз выше китайских внутренних котировок. Причём расхождение продолжает стремительно расти: ещё прошлой осенью разница составляла около 10 раз, в марте - уже 115 раз, а сейчас достигла 150-кратного уровня. Это уже не классический рынок сырья, где цена определяется балансом спроса и предложения. Вне Китая формируется новая модель ценообразования с премией за доступ, безопасность поставок и стратегическую независимость. На этом фоне локализация цепочек поставок редкоземельных элементов постепенно превращается для западных стран не просто в промышленную задачу, а в вопрос технологической и энергетической безопасности. Источники: United States Geological Survey (USGS Mineral Commodity Summaries — Yttrium) Benchmark Mineral Intelligence Reuters Adamas Intelligence отраслевые данные по цепочкам поставок тяжёлых редкоземельных элементов и рынку оксида иттрия

🇺🇸 США строят индустрию редкоземельных магнитов: коррупция, стратегия и выгоды Когда США начали создавать собственную цепочку NdFeB-магнитов, сразу возникли риски: государство входит в капитал компаний, даёт кредиты и гранты, финансирует проекты на миллиарды долларов. Конгрессвумен Zoe Lofgren прямо заявила: «Федеральные инвестиции и долевое участие искажают рынок и создают новые пути для коррупции… это ужасная идея, просто и ясно.» (ManufacturingDive, 2026) Почему это неизбежно? Китай строил такую индустрию 40 лет. США пытаются повторить путь за 5–7 лет практически с нуля. Без государственной поддержки отрасль просто не возникнет — особенно для тех продуктов (магнитов прежде всего), которые требуют применения тяжёлых редкоземельных элементов (Dy/Tb). Сейчас ключевые проекты: MP Materials, USA Rare Earth, Noveon, e-VAC, Arnold, Electron Energy, TDA Magnetics. Они покрывают весь спектр: добыча, переработка, производство NdFeB-магнитов и нишевых оборонных изделий. Почти все зависят от импорта тяжёлых РЗМ, но этот вопрос также находится в сфере стратегических интересов группы стран. В феврале 2026 года США сформировали коалицию из 55 стран по критическим минералам, направленную на создание альтернативной цепочки поставок редкоземельных элементов и снижение зависимости от Китая. Инвестиции огромны?? : федеральные гранты и кредиты, доля государства и оборонные заказы - суммарно $11–12 млрд. Эти средства покрывают риски CAPEX и запуска новых заводов, но ложатся на налогоплательщиков и конечных покупателей (которые кстати будут из числа этих 55 стран). Стратегическая логика: США создают мини-конкуренцию Китаю, выживут лучшие проекты, а отрасль постепенно станет устойчивой. Высокая себестоимость компенсируется через оборонные и экспортные контракты, создаются рабочие места, налоги и технологическое лидерство. Вывод: Это не рыночная отрасль, а стратегическая инициатива-которая приведет к созданию такой отрасли, которая будет подпитываться собственным и партнерским сырьем и потреблять высокомаржинальные продукты, созданные в США (в том числе). Коррупционные риски и госвмешательство — неизбежная плата за ускоренное создание индустрии. Реальная выгода США проявится через национальную безопасность, экспорт технологий и долговременные экономические эффекты. Источники: ManufacturingDive, 2026 Barrons, 2026 DOE Loan Programs, CHIPS Act, DoD reports (2025–2026)

Вышла моя статья в журнале «Редкие Земли» о Юрии Цолаковиче Оганесяне и современной границе периодической таблицы. Речь идёт не просто о новом элементе. Оганесон это результат десятилетий работы по синтезу сверхтяжёлых ядер, где речь идёт о нескольких атомах и долях миллисекунды их существования. Но именно такие эксперименты позволяют понять, где проходит предел устойчивости материи и насколько далеко может простираться сама периодическая система. В статье, разговор о том, как менялся характер экспериментов в физике и химии, почему технеций стал поворотной точкой, и какую роль сегодня играет Дубна в поиске элементов 119 и 120. Отдельно о премии OGANESSON и людях, которые работают на границе знания. Ссылка на статью:https://rareearth.ru/ru/pub/20260429/04478.html

Про скорость. То, что вчера считалось прорывом, сегодня уже воспринимается как норма. В России самый быстрый пассажирский поезд — Сапсан — идёт со скоростью до 250 км/ч (конструкционно до ~300 км/ч). Ещё недавно это выглядело как верх технологического уровня. Сейчас, это просто «обычный» скоростной поезд. Более того, значительная часть ж/д работает на скоростях существенно ниже, и на этом фоне классическая железная дорога всё чаще начинает выглядеть анахронизмом. Нужна ли нам большая скорость? Вопрос не такой простой. Не каждый готов пересесть на сверхзвуковую авиацию уровня Concorde, и не факт, что маглев поезда будут воспринимается психологически легче. С учётом состояния дорог, инфраструктуры и расстояний осторожность здесь оправдана. А если убрать пустые страхи, становится видно, что маглев поезда уже становятся нормой. Маглев уже несколько лет эксплуатируется в Китае и других странах. Технология отработана, скорость составляет порядка 500–600 км/ч. Представьте: от Москвы до Владивостока на таких скоростях поезд проходит расстояние примерно за 15 часов (а по прямой за 10 без остановок) — сопоставимо с перелётом с учётом всех процедур. Это уже не «поезд», а фактически альтернативная авиация на земле. В этом же диапазоне сегодня движется новое эл авто BYD Han. Теперь к главному вопросу. Зароню зерно сомнения Маглев — это «поезд на магнитах»? Я запущу опрос, а пока попробуйте ответить: 👉 что лежит в основе левитации маглева? Подсказка для масштаба: в обычном электромобиле используется около 1–2 кг редкоземельных магнитов (NdFeB) — это основа двигателя. И важный нюанс: мы сейчас не учитываем вспомогательные системы (приводы, датчики и т.д.), где редкоземельные элементы применяются почти всегда и в заметных объёмах. Интересно посмотреть, как распределятся ответы.

«высокую степень независимости владельцев» (что впрочем норм, потому что это частные деньги, кроме случаев, когда речь идет о льготном гос финансировании) — и получим систему, где даже "правильно посчитанный" проект может не реализоваться. Если собрать все это вместе, получается: что проблема отрасли — не в отсутствии сырья и не только в технологиях. Проблема в отсутствии связанной системы: PEA, планирования, координации, длинных денег и понятного спроса. В этой логике Соликамск- это не «один из вариантов», а фактически единственная точка, где сегодня можно говорить о практическом развитии. Все остальное- либо требует фундаментальной доработки, либо пока существует на уровне ожиданий. Прикрепляю отрывок из интервью с Р. Димухамедовым на СМЗ, здесь как раз речь зашла о компании Русредмет. И, пожалуй, главный вывод читается между строк: отрасль нельзя собрать через отдельные проекты. Ее можно собрать только как систему.

«высокую степень независимости владельцев» (что впрочем норм, потому что это частные деньги, кроме случаев, когда речь идет о льготном гос финансировании) — и получим систему, где даже "правильно посчитанный" проект может не реализоваться. Если собрать все это вместе, получается: что проблема отрасли — не в отсутствии сырья и не только в технологиях. Проблема в отсутствии связанной системы: PEA, планирования, координации, длинных денег и понятного спроса. В этой логике Соликамск- это не «один из вариантов», а фактически единственная точка, где сегодня можно говорить о практическом развитии. Все остальное- либо требует фундаментальной доработки, либо пока существует на уровне ожиданий. Прикрепляю отрывок из интервью с Р. Димухамедовым на СМЗ, здесь как раз речь зашла о компании Русредмет. И, пожалуй, главный вывод читается между строк: отрасль нельзя собрать через отдельные проекты. Ее можно собрать только как систему.

Прочитал статью Андрея Нечаева о химико-металлургическом звене редкометалльной отрасли. Это одна из немногих статей, где разговор идет не про «перспективы», а про аргументированные тезисы по проблема РЗМ отрасли, и ее (ссылка на статью в журнале в комментах) стоит прочитать внимательно.Тезисно отметил интересные моменты ниже👇. Начать стоит с Томтора, проекта, вокруг которого сформировано ожидание «прорыва». В тексте это ожидание фактически демонтируется. Прямо сказано: «руда Томтора необогатима и может поступать на переработку только в исходном состоянии». Это означает отказ от классической логики добычи через обогащение и немедленный переход в сложную гидрометаллургию. При этом состав сырья также не совпадает с рынком: «она… содержит в основном цериевую группу РЗЭ и не отвечает потребностям производителей высококоэрцитивных магнитов». К этому добавляется логистика: «около 15 тыс. км с четырьмя перегрузками и тремя видами транспорта» и отсутствие инфраструктуры. В такой конфигурации говорить о Томторе как о «быстрой базе» отрасли — по меньшей мере преждевременно. На этом фоне становится понятнее, почему я в первую очередь поехал в Соликамск. В статье это зафиксировано максимально четко: «единственным сырьевым источником редких земель в РФ сегодня является лопаритовый концентрат… перерабатываемый на Соликамском магниевом заводе», причем «возможность масштабирования этого производства не вызывает сомнений». Если отталкиваться не от презентаций, а от промышленной реальности, то именно такие точки — с существующей технологией и цепочкой — являются ближайшей перспективой. Отдельный важный блок — экономика проектов и отсутствие базовой дисциплины расчетов. А.Нечаев прямо указывает: в отличие от мировой практики, где проекту предшествует публикация PEA (Preliminary Economic Assessment), у нас «проекты попадают в государственные программы без широкого обсуждения». В качестве примера приводится проект с инвестициями порядка 10 млрд руб., для которого уже «ожидается выпуск продукции» при «неопределенности запасов, отсутствии инфраструктуры и готовых технологических решений». Это ключевая проблема: без PEA мы обсуждаем не экономику, а намерения. При этом даже там, где расчеты есть, они быстро теряют актуальность. В статье приводится важная оценка: собственно технологические операции составляют около 30% себестоимости, а их оптимизация дает эффект всего в несколько процентов. Основная экономика лежит в другом — сырье, логистика, реагенты, тарифы, финансирование. И в текущих условиях, с волатильными ценами и ограничениями, любая финансово-экономическая модель живет недолго. Практика это подтверждает: параметры проектов могут устаревать быстрее, чем принимаются инвестиционные решения. Еще один фактор, который обычно недооценивается, — институциональный. В тексте это сформулировано предельно точно: «ощущается отсутствие органа, связывающего и координирующего планы и действия научных и производственных организаций». При этом «на несоответствие планов развития сырьевой базы и планов создания производств… неоднократно и безрезультатно обращалось внимание». Это, по сути, признание того, что отрасль развивается без центра управления как системой. Министерства и ассоциации формируют повестку, но не выстраивают баланс цепочки — от сырья до конечного продукта. А без этого любые проекты остаются разрозненными. На этом фоне особенно показательно выглядит блок про спрос. В стране принята программа роботизации, где «до 2030 г. ежегодные темпы роста должны составлять 38%», а потребление магнитных РЗМ на единицу продукции достигает килограммов. Это означает резкий рост потребности в Nd, Pr, Dy, Tb. Но если не будет собственной цепочки, этот спрос автоматически конвертируется в импорт. Наконец, вопрос финансирования. Нечаев формулирует его без смягчений: при IRR проектов на уровне 15–18% и стоимости кредита «20% и более» проект «генерирует убыток с первого дня». При этом сроки строительства — 7–10 лет, а банки не готовы фиксировать условия на такой горизонт. Добавим к этому переход части предприятий в частные руки и

США сами поставили себе редкоземельный дедлайн. Китай может просто не спешить. В этом сюжете важно не путать два разных контура. Первый, китайский: экспортный контроль и лицензии. Второй, американский: запрет на китайское происхождение редкоземельных магнитов в оборонных закупках США с 1 января 2027 года. В 2023 году Китай ввёл экспортный контроль на галлий и германий. Формально это не запрет, а лицензирование: экспортёр должен получить разрешение государства, а MOFCOM рассматривает заявки по установленной процедуре. Китайское Минкоммерции прямо заявляло, что заявки, соответствующие требованиям, будут одобряться. То есть механизм выглядит «мягко», но ключ в другом: без разрешения товар не уходит на экспорт. USGS оценил: если Китай полностью остановит экспорт галлия и германия, экономика США может потерять около $3,4 млрд ВВП. Это только по двум материалам, которые критичны для полупроводников, оптоэлектроники, ИК-систем, связи и оборонной электроники. Но настоящая проблема сейчас не только в галлии и германии. В апреле 2025 года Китай распространил экспортный контроль на ряд средних и тяжёлых РЗЭ: самарий, гадолиний, тербий, диспрозий, лютеций, скандий и иттрий, а также связанные металлы, сплавы, оксиды, соединения и постоянные магнитные материалы. Это уже напрямую бьёт по цепочке высокоэффективных NdFeB-магнитов, где Dy и Tb нужны для работы при высоких температурах, включая оборонные и аэрокосмические применения. После этих ограничений рынок увидел следующее: по данным Reuters, экспорт китайских редкоземельных магнитов упал примерно на 75% в первые два месяца после введения мер, а часть автопроизводителей столкнулась с остановками производства. Это и есть смысл фразы: Китаю не обязательно объявлять войну или полный запрет. Достаточно замедлить выдачу лицензий. А что США? В правилах оборонных закупок США DFARS 252.225-7052 указано: с 1 января 2027 года для NdFeB-магнитов ограничение распространяется на всю цепочку от добычи неодима, железа и бора до производства готовых магнитов. То есть «купить китайский материал через третью страну» уже не решает проблему происхождения материалов. Именно поэтому оставшийся срок 8 месяцев отсчитывает время для самой Америки. США сами требуют очистить оборонные цепочки поставок от китайских магнитов, но промышленной замены в нужном масштабе пока нет... (кстати там среди поставщиков Россия и КНДР и еще несколько стран). Что у США есть взамен? Продолжение в комментах.

В отчёте JPMorgan самая большая разница в себестоимости редкоземельных оксидов между США и Китаем приходится именно на труд: при одинаковой стоимости сырья американский REO-передел в модели банка в целом выходит примерно на 70% дороже, а статья Labour - самый крупный разрыв в структуре затрат. Но эту цифру важно читать правильно. Это не утверждение, что «любой американский специалист получает ровно в шесть раз больше китайского». Это модельный разрыв затрат на труд в себестоимости переработки, а не простое сравнение окладов по одной должности. Если смотреть на официальную статистику США, то база для такого вывода действительно есть. По данным U.S. Bureau of Labor Statistics, медианная почасовая ставка у Chemical Plant and System Operators составляла $38.48/час. При этом общие расходы работодателя на труд в частном секторе США, включая выплаты сверх зарплаты, в среднем составляли $46.14/час в марте 2024 года и $48.60/час в сентябре 2025 года. То есть даже без редкоземельной специфики американский химический и промышленный труд уже стоит заметно дороже «голой» часовой ставки. По Китаю картина сложнее, и здесь как раз часто допускают ошибку в обе стороны. Национальное статистическое бюро КНР сообщает, что в 2024 году средняя годовая зарплата в городских non-private units составила 124,110 юаней, в городских private units - 69,476 юаней, а в предприятиях с иностранным капиталом — 157,964 юаня. Если перевести это по среднему курсу 2024 года 7.1957 юаня за доллар, получаем примерно $17.2 тыс., $9.7 тыс. и $22.0 тыс. в год соответственно, или ориентировочно $8.6/час, $4.8/час и $11.0/час при норме 2,000 часов в год. Иными словами, старый тезис про «Китай по $3–5 в час» уже слишком грубый: для формального промышленного сектора КНР актуальный диапазон выше. Отсюда и главный практический вывод. Если сопоставлять не инженера в Шанхае с инженером в Калифорнии, а массовый производственный труд, то США действительно оказываются существенно дороже: примерно в 4–8 раз по отношению к китайскому диапазону, а по отдельным квалифицированным категориям и с учётом полной стоимости работодателя разрыв может быть ещё выше. Но если говорить именно о высококвалифицированных инженерах и химиках, то разница уже не выглядит столь экстремальной. Поэтому цифру JPMorgan по Labour корректно трактовать не как «зарплаты в США на 600% выше», а как затраты на труд в расчёте на единицу продукции в REO-переделе, где складываются и уровень оплаты, и соцнагрузка, и производительность, и структура занятости на площадке. Есть и ещё один важный штрих. В самих США labour cost продолжает расти: BLS зафиксировало, что unit labor costs в производстве выросли на 3.3% в 2024 году, поскольку почасовая компенсация выросла на 4.0%, а производительность -лишь на 0.6%. Это как раз объясняет, почему для американских проектов проблема не сводится к «найти сырьё»: даже при одинаковом feedstock переработка вне Китая упирается в более дорогой труд, комплаенс и общую стоимость эксплуатации. Если сжать всё до одной фразы, то она будет такой: Китай уже не настолько дёшев по труду, как это часто представляют, но для массового промышленного персонала он всё ещё заметно дешевле США, и именно эта разница, а не абстрактная “геополитика”, остаётся одним из главных факторов ценового преимущества китайского REO-передела.

В США формируется еще один проект в индустрии РЗ магнитов: Vulcan Elements строит завод в Бенсоне (Северная Каролина) мощностью до 10 тыс. т NdFeB-магнитов в год - крупнейший за пределами Китая. Кстати, необходимо отметить производство MP которое будет иметь такую же проектную мощность. В КНР действует не менее десятка предприятий, где мощности подобных производств как минимум в 2 раза выше, поэтому речь идёт о создании альтернативной цепочки не на бумаге. Проект оформлен через партнёрство с правительством США на $1,4 млрд (ноябрь 2025), включая $620 млн кредитных средств, $50 млн equity от Минторга и около $550 млн частного капитала. ReElement Technologies получает отдельное финансирование (~$80 млн) под расширение переработки. Показательно, что пилотная линия Vulcan стоила около $10 млн, а потому основной CAPEX будет сосредоточен в масштабировании, инфраструктуре и экологии. Интересная деталь: в марте 2026 года Vulcan подписывает MOU с Ucore Rare Metals. По соглашению: поставки NdPr и Dy оксидов должны выйти на коммерческий уровень с 2027 года сырьё будет поступать с Louisiana Strategic Metals Complex (SMC) цепочка соединяет: Kingston (пилот разделение) → Луизиана (промышленное разделение) → Северная Каролина (магниты) Таким образом, структура поставок выглядит уже не как «один партнёр в поле не воин», а как связанная система логистики: ReElement — рециклинг + оксид Energy Fuels — монацит и базовые RE Ucore — тяжёлые и лёгкие REO через SMC и в перспективе Bokan-Dotson Ridge (Аляска ). Именно Ucore закрывает критический элемент heavy REE (Dy), хотя в реальности это пока проект , а не не элемент контрактных поставок. Локация (Бенсон) выбрана не формально: отбор шёл по энергетике, логистике и кадровой базе. Регион уже формирует связку «полупроводники – батареи – магниты», что снижает транзакционные издержки и упрощает привлечение инженерных кадров. Заявленные 1 000 рабочих мест выглядят заниженными для 10 тыс. т/год при мультиклиентской модели (EV, ветер, оборонка, электроника). Без высокой степени автоматизации такие объёмы обычно требуют более широкой операционной структуры — это косвенно подтверждает, что ставка делается на максимальную технологическую оптимизацию. Возможно именно там и будут производиться роботы, часть которых и останется на производстве) Итоговая конфигурация проекта принципиально отличается от китайской модели: вместо одной масштабной интегрированной цепочки формируется диверсифицированная система поставок (рециклинг + монацит + будущие heavy REE), завязанная на государственную поддержку (хотя там без поддержки государства мало что реализовывалось). Каждый из этих магнитов найдёт своё применение, с учетом оффтейков цена будет выше китайского рынка. Однако важно понимать: их себестоимость будет выше произведённой в Китае. Несмотря на довольно большую заявленную производительность, издержки в США выше, как минимум на 20 % (сейчас как раз изучаю этот вопрос тщательно, на примере лития). https://vulcanelements.com/vulcan-elements-and-ucore-join-forces-to-build-domestic-rare-earth-magnet-supply-chain-on-u-s-soil-securing-american-magnet-independence/

В журнале «Редкие земли» вышла моя статья https://rareearth.ru/ru/pub/20260414/04474.html по итогам III Международного форума новых материалов, химии и технологий AMTExpo-2026, который прошёл 27–28 января в Национальном центре «Россия». Первое выступление Михаила Ковальчука, которое мне довелось увидеть со сцены, произвело сильное впечатление. Масштаб подачи, уверенность, умение держать зал - всё это работает безупречно. Однако при повторном участии в подобных мероприятиях восприятие меняется. Возникает ощущение узнаваемости: ключевые тезисы и логика выступлений во многом воспроизводятся от раза к разу. При этом на крупных форумах неизбежно возникает ожидание более широкой дискуссии -разных точек зрения, новых спикеров, содержательных расхождений в оценках. На практике же эффект оказывается обратным: остальные участники зачастую выглядят значительно слабее на фоне директора Курчатовского института. И дело здесь не столько в уровне экспертизы, сколько в общей драматургии сессии — когда один сильный центр притяжения фактически задаёт рамку и тон всей дискуссии. В результате разнообразие мнений сужается, а сама дискуссия теряет глубину. Этот эффект приводит к вполне практическому выводу: при формировании программы и выборе модератора ключевым становится не только статус центрального спикера, но и способность выстроить баланс так, чтобы сильная фигура не подавляла, а раскрывала других участников и создавала пространство для действительно новой повестки.